Клюшка в тире (окончание)
- Да. – Уже спокойным, будничным тоном ответила она, будто речь идёт о чём-то заурядном и повседневном. Пожала плечами – подумаешь, дело какое!
Но подобным действом не отвлечёшь, не прикроешь. Этим контрастным переходом от страстности к будничности она только подлила масла в огонь! Пережив момент обиды, внезапной приземлённости, почти ощутимо созданный его мамой, сын, вновь загораясь, принялся дотошно выпытывать у неё, что да как! А потом как обухом по голове – а ведь тот человек, из-за которого у них разгорелись такие дебаты, сидит в ожидании на скамейке, дремлет, а, может быть, уже и ушёл, не дождавшись, потеряв надежду! Ну, разве так можно? Мальчику вдруг всё представилось необычайно трагичным, и голос у мамы такой устало терпеливый, будто отвечает она ему из вежливости, а на самом деле ей тяжело на душе. Он устыдился своих расспросов, разочаровался в чём-то ему неизвестном, и, соответственно, опечалился. Жалость и обида затопили его, весь восторг улетучился, дрожь улеглась. А ведь всё это едва не убило его, иносказательно, конечно! У его мамы так пренебрежительно кривились губы, когда она говорила о незаметном, так она была снисходительна к расспросам своего мальчика, его азарту!
- Я есть хочу. – Сказал мальчик.
- О! – воскликнула мама. – А ведь ты меня заговорил, глупый мальчишка! Ты же с утра ничего не ел! Обед уже остыл!
Топот множества бегущих детских ног в подъезде, возбуждённые крики, трели звонков и стуков в двери, остановили их в коридоре на полпути в кухню.
- Что это? – мать с недоумением оглянулась на мальчика.
Он с не меньшим недоумением пожал плечами. Звонок в их собственную дверь, несмотря на все подготовительные звуки, застопорившие их в ожидании чего-то непредвиденного, заставил обоих вздрогнуть.
- Там! Внизу! – Девчушка в берете набекрень, с носом, испачканным в песке, тыкала малюсенькой ручкой вниз по лестнице. Глаза круглые, дыхание на пределе. За её спиной мельтешила разномастная группка местной ребятни. Часть из них во всю трезвонила и стучала в двери соседей. Но открыта была пока что только их дверь.
- Ну, и что же там? – как можно спокойнее спросила женщина, ободряюще внимательно, с мягкой улыбкой глядя на ребёнка.
- Там дяденька! Он умер! – выпалила девочка, от избытка чувств вытаращив глаза ещё больше.
- Что?
- Он так сидит! Он сполз!
Вся масса детей сосредоточилась возле их двери.
- Руки... руки вот так, как... как не его! Голова – вот так назад, а глаза открыты и не мигают!
- Он холодный!
- Да! Вот коротышка, он смелый, он потрогал!
Толпа словно выдавила из себя коротенького, крепенького и щекастого мальчишку в очках. Он предстал перед взрослой тётей во всей значимости происходящего.
- Я сначала так боялся! У него глаза открыты! – мальчишка указательным пальцем поправил очки на переносице. Синие, громадные через толстые линзы, глаза смотрели не по возрасту сурово.
- А потом потрогал руку.
- А потом щёку! – дружно прокричали возбуждённые детские голоса.
- Холоднющие! – громко резюмировала девочка, позвонившая в их дверь.
Только море этих детских глаз, устремлённых с надеждой и верой на женщину, принудили её не делать никаких резких движений, не издавать никаких отчаянных, пугающих звуков. Но её качнуло, правда, еле заметно, а где-то в ней самой грянула страшная музыка – какофония визжащих скрипок и ревущих труб.
Её сын первым ринулся вниз по лестнице.
На улице их окатила весенняя, послеполуденная теплота, мягкая игра света и тени в нежно зелёных листочках кустарников, деревьев, пробивающейся травы на огороженном газончике под окнами дома. Скамейка, выкрашенная под стать траве в зелёный цвет, утонула в окружении этого весеннего фейерверка. Состояние радости и неги, если бы не обмякшая фигура человека на скамье. Глаза на мертвенно бледном лице и впрямь открыты. Они были пусты и безжизненны, как и весь он сам - полулежал, съехав вбок, руки свесились, кисти беспомощно покоились на сиденье скамьи, голова на спинке скамейки тоже склонилась вбок лицом чуть вверх, как будто человек собирался рассмотреть что-то в ветвях над собой, а может быть, его интересовало одно окно, он поднял голову, и в этот момент что-то произошло.
Женщина остановилась рядом и замерла, наклонившись над неподвижным телом. Дети столпились за её спиной, в недетском напряжении ожидая от неё каких-то волшебных, чудодейственных, недоступным маленьким человечкам действий, страстно надеясь, что они ошиблись в своих предположениях, и что взрослый человек сейчас скажет им об этом. Какое радостное облегчение охватит тогда их юные души!
- Эй! Третий! – негромко позвала она, напряжённо вглядываясь в его лицо. Осторожно, словно она стала такой же боязливой, несмышлёной девочкой, как стоящие за её спиной дети, коснулась своей рукой его руки и медленно отняла свою руку. Недоверие и страх – вот два основных её чувства в данный момент. И боль от незавершённости. Она оглянулась на детей, поймала испуганный ожидающий взгляд сына.
- Да? – шёпотом спросил он.
- Н-не знаю. – неуверенно, как никогда в жизни, ответила она. Кто-то из детей за её спиной, видимо, самый чувствительный, отчаянно всхлипнул. Она круто развернулась к детям.
- Нет, нет! Он жив! Наверное, ему стало плохо. Вот и всё! С кем не бывает!
Такие слова требовали соответствующих поступков. Дети придали ей решимости, хотя впервые во взрослой жизни её пугал мёртвый человек. Но она не могла обмануть ожидания детей, надо было что-то делать, как-то успокоить их! Отвлечь!
Она мягко, но уверенно, взяла его голову в ладони и – тут её снова словно ударило, так поразил её холод и очень явственное ощущение безжизненности, предметности, сразу же, при первом прикосновении, возникшее в её пальцах - плавно развернула к себе лицом. Страшновато стало от глаз, тусклых, которые даже не смог заставить блеснуть солнечный луч, пробежавший по лицу. Какое-то время она делала всё как в тумане. Вдвоём с сыном они посадили человека ровно. Она взялась нащупывать пульс. Дети с надеждой следили за её манипуляциями. Сердце бешено колотилось. Вызывать скорую помощь или нет? А зачем!!!
- Ну, почему! Почему? – в отчаянии шептала она, касаясь сначала пальцами, потом губами его виска, а потом артерии на шее. Ее губы сейчас были диагностическим инструментом. Нет, нет и нет, холод ещё не тот, не глубокий, утешала она себя, просто не привычные тридцать шесть и шесть!
Толпа детишек и её сын с замиранием сердца следили, чем закончится подобное обследование. Малышей даже не смешили и не смущали эти её касания губами, похожие на поцелуи, которые совершала не чья-нибудь мама в щёчку своему ребенку при расставании в детском саду.
Женщина расстегнула куртку, рубашку, распахнула полы шире и приложилась ухом к левой стороне холодеющей груди. Очень долго вслушивалась. Дети непроизвольно затаили дыхание. Она отстранилась, медленно двигаясь прикрыла рубашкой открытую часть тела, руки безвольно опустились. Кто-то по её же просьбе, сделанной скорее из чувства какого-то долга, что всё возможное ею сделано, подал ей зеркальце, на котором, увы, ничего не появилось, когда его поднесли ко рту и носу незаметного. Но дети за её спиной ждали, и сама она никак не могла примириться с очевидным. Она опять, сосредоточенно касаясь, стала искать признаки жизни.
Дети вздрогнули, когда вздрогнула она и резко отстранилась от незаметного.
От непроизвольного толчка, когда тело отпустили, перестали поддерживать, оно стало падать вбок.
- Ай! – вскричали детские голоса. Но, к счастью, женщина быстро пришла в себя и не дала ему упасть. Она занервничала, и дети это поняли и приободрились, ибо в этом был добрый знак.
Женщина взяла голову человека в руки, большими пальцами оттянула шире веки, пристально заглянула в глаза. Пальцы непроизвольно принялись массировать голову, основание черепа. И она что-то стала нашёптывать ему в ухо.
- Он живой? – с робкой надеждой вопросительно зашептали за её спиной.
- Пока нет. – Не задумываясь над смыслом своих слов, ответила она. Сказала и почувствовала там, за спиной, отчаяние и недоумение.
- А оживёт? – последовал правомерный вопрос. Спросить об этом решился её сын.
- Не знаю. – Честно ответила она. – Может быть, я ошибаюсь. Подождите.
Она опять приблизила свои губы к его уху и принялась убеждённо и повелительно нашёптывать ему свои призывы.
- Это я. Ты ведь знаешь мой голос. Ты специально устроил этот аттракцион? Ну же, третий! Это говорит тебе первый! Прекращай валять дурака. Оживай! У меня же не хватит сил дотащить тебя до своей квартиры даже со всем этим выводком!
Шептала, верила и не верила, будет ли толк из её стараний, и обострённо вслушивалась в него. Потом, усталая и недовольная, она села рядом с ним на скамью и мрачно глянула на детишек. Тишина среди них воцарилась гробовая. Никто ничего не говорил. Коротышка, тот, что рискнул дотронуться до руки, на вид неживого, человека на скамье, вдруг сдавленно икнул и молча ткнул пальцем на мужчину.
- Что? – она медленно повернулась к незаметному.
Всё было как прежде. Но уже и остальные дети заволновались, словно что-то поразило и их, и стали сбиваться в кучку, плотнее друг к другу и чуть дальше от скамьи.
Женщина медленно, боясь обмануться в ожиданиях, встала и опять склонилась к лицу мужчины.
- Господи. - Прошептала она, вглядываясь в его зрачки, пальцами крепко прижавшись к шее, чтобы не пропустить, уловить признаки жизни. - Так он всё-таки научился этому.
Закусив нижнюю губу, она булькнула растерянным смешком, глянула искоса на детей и, неловко развернувшись, плюхнулась опять на скамью. Подкосились ноги от нахлынувшего облегчения.
- Всё, дети. Всё будет хорошо. Мы немножко подождём, пока он придёт в себя.
- Это обморок, да? – спросила беленькая девочка с жалостливыми и любопытными голубыми глазами.
- Нет, – завертела отрицательно головой женщина. – Нет!
- А что это? – дети осмелели и подошли поближе к ней. Она подняла глаза, ободряюще кивнула сыну и улыбнулась детям.
- Это? Скажем так, это высший класс йоги. Он затормозил, почти остановил все процессы в своём организме. Не каждый врач поймёт, что он не умер.
Хорошо, что не вызвали скорую помощь – подумала она. Отправили бы его в морг, оставили бы его на какое-то время одного, без присмотра. Вдруг он там так и сошёл бы на нет? А сейчас, сейчас ей хорошо, она уверилась, что именно её голос послужил толчком к начавшемуся оживанию.
- Ух, ты! И даже сердце не билось?
- Очень, очень редко билось. Так редко, что можно сказать, что и не билось.
- А надолго он так почти умер?
- Мог и надолго.
- А сейчас он просыпается?
- Да. – Она засмеялась тихим ласковым смехом.
- Скоро-скоро проснётся?
- Скоро. Он уже стал теплеть.
- Значит, он оживёт?
- Милые мои, да вы же первыми заметили, что в нём что-то изменилось!
- Да! Да! – радостно, но негромко загалдели дети и с облегчением, ярко выписавшимся на их лицах, принялись рассказывать, как и что они увидели, почуяли, и тут же стали уточнять друг у друга, что да как каждый из них именно. Конечно, даже среди таких малышей тоже нашлись знатоки йоги. Посыпались сведения явно противоречивые – кто-то где-то что-то слышал. Однако коротышка, оказался приличным знатоком – оказывается, он сам читал! От обращённых на него уважительных и завистливых взглядов он почувствовал себя гордо и смущённо.
***
Поддерживаемый с двух сторон заботливыми руками, незаметный поднялся вместе с женщиной и её мальчиком на их четвёртый этаж. Мальчик помог ему снять обувь, провёл в комнату, затенённую золотисто-коричневыми с зелёными разводами шторами. Дорожка света пробивалась в неширокую щель между шторами в середине окна. Мальчик помог ему улечься на старинном, чёрной кожи диване с высоченной стеганой спинкой. Вскоре в комнату вошла его мама с бокалом в руке.
- На, выпей. Приободрит. Ну и метод ты выбрал! И всё для того, чтобы пробраться в мой дом?
- Но ты ведь меня не выгонишь?
- Прямо сейчас? Нет. Можешь спокойно отлёживаться. Во-первых, мне нужен здоровый джинн. Во-вторых, меня гложет любопытство, как ты смог одолеть такую науку!
- Ну, смог.
- Не многословен. – засмеялась она, глядя на него сухим пристальным взором. – Буду честной, я не ожидала ничего подобного. А сам ты можешь выходить из транса? Ты здорово сегодня рисковал…
- Рисковал. - с её помощью он сделал глоток из бокала. Одобрительно крякнул. – Хорошая штука.
- Конечно, хорошая. Я знаю толк в напитках.
Он ухмыльнулся её словам.
- Похвальная гордость. Одобряю. Ну, а это умение, так поразившее тебя, чему я несказанно рад, спасло некогда мою жизнь. Хотя, не скрою, я очень рисковал. Выйти вовремя достаточно трудно. Во всяком случае, мне.
Они поглядели друг другу в глаза и неожиданно оба смутились. А она ещё и загрустила. Вспомнила своего мужа. Ту страшную боль, когда он упал, изрешечённый пулями, а она ничего не могла сделать! Нахлынули ощущения той злой мстительности, когда она, не двигаясь, смотрела из своего безопасного уголка, как незаметного, всего лишь легко раненного в отличие от её мужа, бьют по голове, сбивают с ног, скручивают, заламывая руки за спину, и опять бьют, уже куда попало. Она не должна была оставлять его в живых, она должна была выстрелить и убить его. Это по инструкции. Безопасность дела прежде всего. Человек слаб и смертен. Он всегда стремится выжить! На что он пойдёт, стремясь выжить? Она не должна была оставлять его в живых! Она знала, что его ждёт! Но, не двигаясь, словно застывшая лава, смотрела, как его пихают в машину и увозят. Горела мстительность – пусть он утонет в боли! Ведь её муж умер, а он почему-то - нет!
Но нет, нет. Не только это. Опять смерть? Убить своего? Она не хотела, чтобы ещё кто-то из них умирал! Тем более, он, третий, с кем бок о бок они немало успешно поработали. И надеялась, что он выдержит, никого не сдаст, иначе ей не простят данной промашки. В душе адская смесь. Но это было тогда, не сейчас - узкая, исчезающая полоска надежды, веры во что-то не столь безысходное, как смерть и инструкция.
Как он напугал её сегодня! Когда вдруг оказалось, что он, выживший в той мясорубке, вдруг вздумал умереть прямо у неё на глазах! Просто так, взять и умереть! Какой подлый трюк! Ничего ей не сказать, всё унести с собой!
- Эй, третий! Ты опять уходишь?
- Что? – еле слышно отозвался незаметный, едва дрогнув тяжелыми закрытыми веками.
- Ты опять собираешься в небытие? Прекращай заниматься дурью! – она ощутимо тряхнула его за плечо.
- Нет. – он улыбнулся уголками губ, по-прежнему не открывая глаз. – Просто засыпаю. Обыкновенным сном.
- А ты уверен, что обыкновенным сном? Боюсь, что у тебя всё перепуталось!
- Нет. Я в порядке, только устал. Очень устал. А у тебя так спокойно…
И затих.
Боже, каким он стал! Тревога не покидала её сердце. Она не была уверена, что сон сморил его. Как бы он автоматически не ушёл опять в эту дурацкую нирвану! Она взяла его за запястье, вслушалась, а так как волновалась, услышала лишь свой пульс. Сердито отмахнулась и приложила пальцы к артерии на шее. Успокоившись, шёпотом позвала сына.
- Неси плед, тот в клеточку, самый тёплый! Посидишь с ним рядом. Последишь за дыханием. Он так дышит, что иногда кажется, что его и нет. Будь внимателен. То ли оно пропадает, то ли оно такое слабое. Поэтому надёжнее проверять пульс. Проверяй лучше вот здесь.
Она взяла сына за руку и прижала его пальцы к шее.
- Чувствуешь, да? Понял? Если что, зови меня.
- А ты?
- А я пойду готовить ужин.
- Мам!
- Да?
- Ты видела, какие у него шрамы на груди, когда слушала у него сердце?
Она пожала плечами, а у мальчика на этот равнодушный жест неожиданно навернулись на глаза слёзы. Увидев их, мама опешила и возмутилась, что ещё больше расстроило мальчика - это ему в данной ситуации положено возмущаться! А она резче, чем ей хотелось бы, ответила:
- Видела! Ну и что? Они могут быть и в других местах! И ещё похлеще! А хуже, как всегда, бывают те, которых не видно!
Подавив обиду, но, отнюдь не уняв дрожь в губах, мальчик, насупившись, спросил:
- А ты его не прогонишь?
- Ну вот, и ты туда же! Вы меня записали в профессиональные гонители! Хорошо, хорошо! Пока он не придёт в себя, он будет у нас. – Она осуждающе глянула на сына - в чём таком антигуманном он её подозревает? И утешающим тоном произнесла:
- Хоть до самого вечера!
Но на лице сына отразилось ещё большее недовольство. Более того, он был явно обескуражен ее словами.
- У него же есть свой дом! - возмутилась мама. – Чего ты хочешь, я не пойму! Он вполне здоров. Выспится - и все дела!
- Мама! Ну, что ты такая! – только и смог расстроено произнести мальчик.
- Не пойму, какая такая?
- Злая!
- Ничего себе обвинение! Причем здесь злость? У нас с ним вполне конкретный уговор, как нам общаться. И он не включает в себя пребывание этого человека в моём доме. А тебе что, понравился этот дядька? И ты боишься, что больше его не увидишь? Малыш! Пробрался же он сегодня в наш дом, когда его совсем не звали!
- Ну, мама! Как же ему к нам попасть, если ты такая!
- Опять за своё. Такая! Ну и какая? Раньше, не спорю, была не очень заботливая, ты меня почти не видел и не знал. А сейчас я самая хорошая мама!
- Это ко мне ты хорошая!
- Почему только к тебе! И к другим!
- Ага, - не унимался мальчик. Судя по тону его слов, не очень-то он ей верил, - а теперь, когда ты стала хорошей… для всех, - уточнил он, - ты, конечно, его позовёшь. – воскликнул он с нарастающей обидой и сарказмом.
- Будет необходимость, может быть, и позову. А ты не кричи так громко.
- Ну, конечно, позовёшь! Раз в сто лет!
- Да нет, почаще! – мама со странной улыбкой смотрела на сына.
- Конечно!
- Ну, ты и ворчун. Не бойся за него, он покруче твоей мамы. Видал, какой фокус выкинул? Так что, пробрался раз, проберётся и ещё! – вставая со стула, она дала сыну лёгкий щелчок в нос. Тот фыркнул обиженно, но мамино лицо его утешило. Он почувствовал себя маленьким, любимым, таким, кому сегодня не откажут ни в чём!
- Хорошо. - С великим облегчением выдохнул мальчик и побежал за пледом.
А она, прежде чем выйти из комнаты, склонилась над незаметным, пристально вгляделась в его лицо.
- Слава богу, ты выжил. – И, едва касаясь, провела большим пальцем по царапинкам на скуле. Не открывая глаз, тот в ответ еле заметно шевельнул головой. Наверное, утвердительно кивал.
Потом вдруг прошептал насмешливо:
- Первый, какие нежности! С чего это вдруг?
- Да так. – небрежно ответила она и убрала свою руку от его лица. - Радуюсь, что подзаработала и что мой джинн жив, здоров и ещё послужит мне. Так что, отсыпайся.
- Угу. - невнятно пробормотал он и каким-то блаженно-мягким движением повернулся набок, носом к спинке дивана.