ДАЧНИК. ПОВЕСТЬ. (На конкурс)

1.Хозяин

Кондрат сидел за столом в крохотной беседке во дворе своей дачи, курил, смотрел на откупоренную бутылку «Жигулевского» и не пил. Пиво он любил и в один присест мог приговорить и дюжину таких, а тут и одна в горло не лезла. Он жутко тосковал: чувство одиночества, полного, как в вакууме, ощущение просто никому не нужного и за ненадобностью просто выброшенного в пустоту, обрыв той дорожки, по которой он мысленно бежал каждый день и черный провал впереди, будто итожили: «Все! Это твой конец! А что ты хотел?» Да. А что он и вправду хотел? Во вопрос!..Как раз над ним он никогда не задумывался. А тут просто подорвало…

Как-то и жизнь пронеслась, и возраст − под пятьдесят, и столько кошмарных событий вокруг, а он будто только приземлился. Будто, только сейчас почувствовал землю, а то все летел: то парил на одной высоте в потоке свежих воздушных струй, то срывался в отвесное падение, как камень, то взмывал на тугой воздушной волне на прежние высоты.

Так оно и было, и память возвращала все почти фрагментарно: школа, армия, первый прыжок с парашютом и полет… В восемьдесят шестом поступил в школу милиции, в восемьдесят девятом назначили опером в маленький сельский район над Волгой и вот теперь, давно майор и давно начальник розыска, на пенсии − приземлился. Не рос потому, что не учился, да и времени не было. А на пенсию отправили потому, что служил, а не выслуживался − самая высокая раскрываемость и самый маленький состав, всего семь человек, да и гниль со стороны и с города боялась к нему на территорию соваться, с его советскими замашками.

Но все же, достали… Достали за то, что влез на чужую территорию и хлопнул проходящую баржу, на которой в специальном тайнике шло двенадцать чемоданов с наркотой для столицы. Сначала хвалили, восхищались. Но потом несколько десятков килограммов героина, вдруг неожиданно стали крахмалом, и его тихонько вызвали в область и предложили: «Рапорт на пенсию − за подлог!». Прекрасно понимал, что наступил на огромные деньги и не сопротивлялся. Да и при помощи коллег просчитал, кому дорогу перешел вверху, во власти и просто оторопел.

И вот теперь сидит на своей даче, как в капкане, и размышляет. Из всего обдуманного выходило, что и жизнь то не совсем пропащая: пенсию дали; жена с сыном справляется без него − привыкли за годы; дачу бэхээсники подарили в день проводов. Первоначально сомневался в искренности этого подарка, но потом убедился, что праведно и без подвохов. Да и дача − радость только что почти пять соток в чужом районе, на берегу Волги, с маленьким, удобным домиком на две комнатки.

Сразу же перетащил сюда и тщательно спрятал все свое из многолетнего тайника: стопку дисков с копиями оперативных учетов, несколько стопок справок и информаций, три разноцветных коротковолосых парика, изъятый в начале девяностых у одного из проезжавших Питерских депутатов «Вальтер» с двумя пачками патронов и несколько паспортов, владельцы которых уже не числились в живых. Были и другие предметы, приспособить которые в жизни аж никак нельзя, но старый опер берег, как доказательства былой удали и борзости− авось пригодятся…

Сначала занялся землей: копал, сажал, рыл, как крот, раз в неделю-две проскакивал на машине к семье. Работа и отвлекала, и загружала руки и мозг, и радовала такой далеко забытой природной необходимостью. И вот к лету, когда все пошло в буйный рост, от наступившего безделья захандрил. Даже пиво не радовало.

Кондрат встал, взял со стола сигареты и зажигалку. Прикрыл на задвижку низенькую калитку и по ровной линии улицы направился к реке. Их дачный поселок имел большой причал, к которому часто подходили даже крупные яхты с шумными компаниями, те растекались по стихийному рынку, кричали, шумели, пробовали сочную, свежую ягоду или другие плоды, совсем не торгуясь, покупали. Новые баре, так наигранно и фальшиво рисовались богатыми, щедрыми и светски воспитанными, что наблюдать со стороны было и интересно и смешно, как говорил сосед Кондрата по даче, бывший сварщик с корабельного Петро Заброда: «Гляди, пошла корова на балет!» Были и другие оценки, иногда смешные, иногда тонко характеризующие суть конкретного человеческого экземпляра, а иногда злые, матерные, хоть и про себя, но справедливые, как тяжкий приговор.

Кондрат всегда молчал, а только накидывал свой оперативный стандарт на ту или иную личность, мысленно примеривал и делал вывод: «Этот − изворотливый мошенник. Этот − мелкая шавка и просто рисуется. Этот − крепкий урка и уже не раз отметился в Законе…».Своих оценок он никому не говорил, а на все вопросы о его мнении только сдвигал плечами и неопределенно отвечал: «Не знаю. Не мне судить…».

Вот и сейчас он еще издалека увидел несколько рядов рыночных палаток, а ближе к воде − бочку с квасом и ряд пластиковых столиков с такими же легкими креслами из пластика.

− Эй, сосед, подсаживайся, поболтаем. − Поднялся из-за одного стола сосед Заброда и радостно протянул руку.

− Иду, иду, Петр Петрович! − уважительно отозвался Кондрат. За несколько месяцев дачного соседства он успел сдружиться с мудрым стариком и, только благодаря ему, легко вошел в дачный актив поселка. Да и сам актив, простые, скромные люди, как и их чистенькие, аккуратненькие наделы с крохотными домиками, значительно отличались от жителей другого поселка в десяток огромных зеленых площадей, с усадьбами и замками на Европейский манер, который вдоль берега Волги просто наступал на них и уверенно грозился в один момент взять и прихлопнуть их десятки одним богатым, шикарным, расчерченным и разрисованным лучшими архитекторами.

Этот, второй поселок, только вдоль своих усадеб имел широкую как проспект асфальтовую дорогу, красиво и ровно засеянные за бордюрами газоны, ажурные вышки освещения, автоматические шлагбаумы на ответвлениях к каждой усадьбе и обязательно пару мордоворотов-сторожей у каждого въезда. Сами же усадьбы под один рисунок обставлялись высоченным фигурным забором с башенками из красного кремлевского кирпича. Из-за их ворот с суши и створок эллингов с реки почти постоянно доносилась музыка, иногда недружные крики пьяных компаний, а иногда и выстрелы. В праздники эта территория кричала круглосуточным балаганом, днем тишину рвали салюты, а ночную темень сжигали молнии фейерверков.

− Что такой потерянный, Паспортист? − худое, усатое лицо Заброды, из лучиков-морщинок выбросило навстречу искорки взгляда и немного округлилось от теплой улыбки. Он так прозвал Кондрата за то, что тот всю жизнь, якобы, просидел в паспортной службе.

− Да радоваться почти нечему, Петрович, − пожимая костлявую ладонь и присаживаясь, ответил Кондрат, − работы нет и скучно.

− А ты расслабься, сейчас кваску холодненького похлебаем, а потом и на представление посмотрим. Вон, видишь, народ собирается. − Заброда встал, придержав также пытающегося вскочить соседа. − Посиди. Я сейчас…

Старик быстро отошел к навесу палатки с продавцом и через минуту вернулся с двумя огромными железными бокалами, полными слегка коричневого хлебного кваса.

− Пей, сосед, на здоровье! Холодный. Свежий.

− А что за представление ожидается, Петрович? − спросил, приняв в ладони действительно холодную железку бокала.

− Да Хозяин приезжает. На целую неделю. Тут это всегда событие. Вон, смотри, у причала уже собралось начальство из трех районов, и его парадный кортеж выстроился.

− Что, сам губернатор в гости?

− Какой губернатор? Бери выше. Мишка Сибиряк собственной персоной. Его особняк третий в том поселке − дворец в форме Белого Дома. Не ходи и проверять − точная копия, только чуть меньше. Он каждый год в это время сюда на неделю приезжает. А так, все по заграницам, да по столицам…

Память сразу же уколола бывшего опера кличкой Мишка Сибиряк, но он не успел прокрутить ее сайты для подробного уточнения, а только переспросил: «А что у этого Хозяина такая странная фамилия?».

− Какая фамилия, сосед? − отозвался возмущенно Петрович. − Вот что значит паспортист. Бандит он, настоящий бандит. Три района степи прикупил и вот теперь тут в роли власти его люди и заправляют. А губернатор во всей этой канители только государственный кошелек представляет − вот и все.

Заброда еще что-то говорил, но вниманием Кондрата уже завладел белоснежный силуэт яхты, стремительно приближающийся по тихой водной глади. Это был самый современный, самый дорогой шведский проект, способный ходить и под парусами, и под мощным дизелем, и на электрической тяге.

Яхта шла легко, стремительно и бесшумно. Перед самой пристанью она заложила крутой вираж, отвернула в сторону и медленно зарулила к причалу левым бортом. Три крепких, загорелых фигуры команды в какую-то минуту закрепили швартовы, установили трап и, распахнув двери салона, торжественно и недвижимо вытянулись на своих местах. Тут же из салона шагнули четыре одинаковых великана в белоснежных костюмах. Стали попарно на пустой пристани по бокам трапа, а из динамиков на борту яхты мощно ударил встречный марш. Бесшумно подкатили и стали у выхода на берег три автомобиля: белый «Линкольн» и два черных «Кубика», при этом черные прикрывали белый с боков так, что миру был виден только его зад.

Все замерло. Только музыка еще несколько минут заполняла тишину, да нестройная цепочка представителей власти испуганными нервными движениями поправляла галстуки и прически.

− Видел? Президент позавидует! − оторвал Кондрата от наблюдений, то ли злой, то ли восхищенной репликой Петрович. Но тут началось другое действие, и они оба снова уставились в сторону причала, благо их позиция была самой близкой и самой удобной.

А там, как только оборвалась музыка, по трапу развернулся рулон красной ковровой дорожки и на нее ступил невысокий, худой старик лет шестидесяти, в легком сером костюме. Обычное сухое лицо с кривым носом, короткий, седой ежик прически, огромные, легкие очки «хамелеон» и тонкая, негнущаяся трость в сверкании золотых вензелей по всей длине и у рукояти.

Старик в мгновение окинул взглядом окружение, прохромал, опираясь на трость, по трапу и причалу, подошел к услужливо распахнутой еще одним великаном в белом задней двери «Линкольна» и вдруг стал, повернувшись лицом к группе замершей властной публики.

− Вы, там поразмышляйте, солидарно, и найдите сотню-полторы миллионов, чтобы к следующему моему приезду тут был настоящий причал, да и дорога к моему дому позволяла подъехать… А так, по графику − вам сообщат…

Дальше старик уселся в автомобиль, белые фигуры упали в «Кубики» и важный кортеж, медленно переваливаясь на ухабах грунтовки, покатил туда, где начинался асфальт.

− Вот теперь хоть отдохнем, насладимся и тишиной, и спокойствием, − допивая нагревшийся квас, произнес Заброда, как бы самим смыслом этой полуфразы подталкивая собеседника к вопросу.

− И как же это понимать? – и, правда, вскинулся навстречу Кондрат.

− Просто, сосед. Мишка гуляет тихо, а на других дачах в присутствии Хозяина просто не смеют даже голос подавать. Вот уже пять лет так. Был, правда, один такой года два назад − попытался гульнуть в его присутствии. Так приехала милиция сразу из трех районов и всю отдыхающую публику увезли, а дача на следующий день сменила владельца. Чтут Хозяина крепко! Вот увидишь, сам губернатор через пару дней прикатит с дружеским визитом, а там, может, и другие, если он разрешит... Любит еще Мишка народные жалобы разбирать, рисуется…

Дальше Заброда еще что-то говорил о силе и способностях Хозяина, о его любви к цветам и сладостям, а Кондрат вроде бы и слушал, кивал и удивленно поддакивал, а память уже ворочала гигабайты своих сайтов, прогоняя в каждом единственное слово «Сибиряк… Сибиряк… Сибиряк...».

Сначала появилось что-то смутное и далекое, но уже когда возвращались с соседом домой, вдруг четко и ясно ударило: «Был такой, лишь однажды, в две тысячи пятом...». Рассеянно попрощался с соседом и заторопился к себе.

Тогда, в две тысячи пятом, он только стал начальником розыска, не планировал, а просто горел оперативным азартом, хотел и думал, что наведет порядок в районе, не вникал в политику и верил власти, надеялся на справедливость и право. Как раз в первые дни его начальствования и произошел тот страшный удар, который чуть было не сломал и эту уверенность, и всю веру.

На третий день заглянул бывший командир, попросил замкнуть двери кабинета изнутри и когда Кондрат это сделал, почти шепотом сказал:

− Ты, капитан, настоящий начальник розыска и я тебя не зря учил. Сегодня зашел, чтобы передать тебе то, что передавали друг другу в величайшей тайне все мои предшественники, что передали мне и что я обязан передать тебе.

Он тут же достал из кармана ножик, вставил его длинное лезвие в щель между бетонной стеной и доской наличника двери, трижды этим лезвием что-то там нащупывал и вдавливал. После третьего вдавливания камень потолка в тамбурке между дверью легко приподнялся и отъехал в правую сторону − в другой стороне открылся довольно-таки внушительный тайник.

− Вот, коллега, пользуйся. В нашей работе все может быть. А я, как и положено, забуду об этом.

Кондрат с улыбкой принял эту тайну, просто веруя, что воспользоваться ею не придется. Но ошибся…

Еще через пару дней позвонил участковый из дальнего участка и, не здороваясь, дрожащим голосом спросил: «Кондрат Иванович, а у вас брат… старший… есть?».

− Не забалтывай, Дед, нет у меня никакого брата, говори, в чем дело? − отозвался Кондрат. − Я тороплюсь в Белово на кражу из магазина.

− Да у меня тут… в заповеднике клиент объявился, очень просит кого-нибудь из начальства… − снова залепетал участковый. − …Похож на вас, ну просто двойник…

− Так пусть едет сюда сам, а не ждет подносов! − уже зло отозвался Кондрат и собрался бросить трубку.

− Он не может, товарищ капитан, его подстрелили, и он говорит, что его преследуют и не дадут доехать…

Это было уже серьезно, и Кондрат сразу же ответил: «Хорошо, Дед, я еду к тебе. Жди!».

− Не нужно ко мне, товарищ капитан, езжайте в домик начальника. Я его там спрятал. Я тоже туда…

Участковый Дедов не был старым, всего сорока лет, но весь райотдел называл его Дедом для сокращения. У него кроме одиннадцати сел на участке был и заповедник − такое себе красивое место на берегу Волги, где река делала колено, и вся широкая пойма этого колена, глубоко войдя в сушу, образовала затоку − своеобразный тупик. Десятилетиями сбрасываемые в этот тупик бревна и поваленные с обрывов берегов деревья сплели тут такую паутину, по которой поверху и ходить можно было, обходя глубокие окна колодцев, а внизу и у берегов просто несколькими этажами поселились бобры. Их сначала активно истребляли, но когда власти объявили эту территорию заповедной, колония бобров начала стремительно расти. Так как река быстро и особенно весной вымывала берег, образовалось чистое и глубокое озеро, с одной стороны окаймленное отступающим берегом и лесом, а с другой − сооружениями бобровой колонии, которая приближаться к этой части берега и не стремилась, а разделила озеро с рекой. Вот на берегу этого озера и была милицейская дача, которую все называли домиком начальника.

Туда и торопился на своем «Бобике» Кондрат, отправив в Белово оперативную группу. Он ехал сам, так как надеялся, что им вдвоем с Дедовым в заповеднике поддержка не понадобится. Да и приближалась ночь, и других сил было просто неоткуда взять.

Уже пробежал по накатанной заповедной грунтовке пару километров, когда до поворота оставалось какие-то четыре-пять сотен метров, капитан в открытое окно салона услышал сначала несколько хлопков пистолетных выстрелов, а потом сразу ряд злых очередей из двух автоматов. Кондрат почти автоматически надавил газ, включил дальний свет и врубил мигалку и сирену.

Оказалось, что сделал правильно, так как атакующая рыбацкий домик группа, предполагая прибытие мощных милицейских сил, сразу же ретировалась и Кондрат, подъезжая к цели, увидел только быстро удаляющиеся в другую сторону ярко-красные стопы двух черных иномарок…

Возле прошитой автоматной очередью стеклянной двери на входе он увидел тело Дедова, а в ближней комнате − у окна, окровавленного, но еще живого неизвестного. Дедов, видимо, успел сделать только один выстрел, как был убит сразу двумя: в голову и в сердце. Неизвестный был без сознания, возле него валялся «ТТ» с пустой обоймой и две гранаты.

− Крепко собирался обороняться, − подумал Кондрат и бросился оказывать помощь. Раненый дышал рывками, его мощное тело еще выдерживало две пробоины в грудь, одну в плечо и одну в голову, была еще одна пробоина, видимо утренняя, забинтованная, о которой говорил Дедов, но было видно, что его силы с каждым мгновением иссякают.

Когда Кондрату удалось перевязать незнакомцу голову, тот неожиданно открыл глаза и сквозь хрипы и бульканье совершенно осознанно выдавил:

− Не суетись, мент… Дай спокойно сдохнуть… Все в сумке… Только передавать не торопись… Разберись…

Явно на эту фразу ушло очень много сил, так как после нее раненый снова потерял сознание и через минуту только пару раз дернулся и умер.

Капитан еще несколько времени растерянно стоял над ним, потом, уже совершенно без надобности, пытался подкатать замаранные в крови рукава форменной рубашки, потом, почти автоматически, подобрал потрепанную коричневую сумку, бросил ее в салон машины под сиденье и минут пятнадцать, надрываясь, кричал в трубку радиостанции, пока его не услышал дежурный соседнего райотдела.

Группа приехала часа через два. Потом, почти сутки осматривали, искали следы, бегали по ближним селам − искали свидетелей. Кондрат просто не успел осмотреть содержимое сумки, первый раз открыл тайник в кабинете и вместе с другими вещами, которые до этого хранил в сейфе, забросил туда.

Потом, были тяжелые похороны Дедова и снова водоворот поисков. Но через пару дней материалы по этому расстрелу забрали в область, местным жестко запретили им заниматься, а всех выезжавших на происшествие целую неделю вызывали в инспекцию и многократно опрашивали по этому событию. Кондрата вызывали трижды, упорно добивались не видел ли он какой сумки при убитом и не находил ли его документов. В последний раз лично начальник инспекции зазвал его к себе и, даже не приглашая присесть, у двери зло бросил в лицо: «Не верю я тебе, капитан. Прячешь ты следы погибшего родственника!».

− Глупость все это, товарищ полковник. Не родственник он мне никакой. А если вернете материал, за месяц раскручу этот расстрел…

Но ему не верили, со всех сторон указывали на исключительное сходство с погибшим неизвестным, а в район еще долго приезжали различные группы и, странно, искали не убийц, а сумку погибшего. Областная прокуратура даже обыска произвела у него дома, в гараже и в кабинете.

Вот тогда-то Кондрат с благодарностью и подумал о своем предшественнике.

Почти месяц он упорно работал, не заглядывая в тайник, а кортело до невозможности. Потом решился и в одну из бессонных ночей, когда весь его отдел падал с ног, раскрывая убийство председателя сельскохозяйственного кооператива, и все-таки раскрыл и задержал заезжих рекетиров, отпустил народ до утра по домам, а сам осторожно открыл тайник.

Теперь-то он и сам понял, почему погибшего неизвестного вписывали в его родственники: на фотографии находящегося в сумке паспорта тот был точь в точь Кондрат на фотографии в удостоверении, только с седым ежиком и щеточкой таких же седых, небольших усов…

Но сначала по порядку.

…В сумке из документов были только паспорт на имя Безуглого Сергея Викторовича, 1963 года рождения, жителя Иркутска, и удостоверение, подтверждающее то, что Безуглый владелец концерна «Иркутск-золото». Там же были десятка два фотографий, японский миниатюрный диктофон с небольшим кульком кассет к нему, тугая и тяжелая стопка актов передачи каких-то объектов и рукописная справка на десятке листов, исписанных с двух сторон. Были еще какие-то безделушки, на первый взгляд не дающие никакой информации.

Кондрат все сложил обратно в сумку, закрыл тайник, а себе оставил только рукопись, упаковав в папку, которую всегда носил с собой.

На следующий день ее удалось прочитать.

Правда, это была не рукопись, а своего рода письмо-исповедь, в котором автор в простой форме излагал отдельные события своей биографии, с приложением каких-то списков с адресами и странного, юридически не заверенного договора.

…− Последнее время я уже почти отвык от своего лагерного погоняла, − писал автор, − а все больше воспринимал данное родителями имя и отчество − человеком стал. А кликуха у меня была колоритная и звонкая − Бизон. Прилепили мне ее пацаны в восьмидесятых, когда я чемпионом города стал по боям без правил. И пошло-поехало: бои, деньги, рестораны, богатые клиенты и красавицы-«мартышки». Зазнался я, заелся, уверовал в свою несокрушимость и грозную кликуху. Но попался на дороге парень и в восемьдесят пятом, в финале, когда на кону в черном было семь «лимонов» зеленых, понял я, что не устою. Вот тут-то тренер и подсунул мне колечко с шипом.

− Легонько кольнешь его куда-нибудь и отступай, он сам через десяток секунд в атаке рухнет…

Послушался я, кольнул в мазке по щеке, а он вдруг стал на мгновение, и ринулся вперед, желая в остатке сил сломать меня. Ну, я и не сдержался в своей обиде и злости − зарядил ему серию в голову со всей мощи.

Умер он в одно мгновение, прямо на ринге. Умные медики потом доказывали, что если бы не пробил я его, отошел бы он через пару часов…

Ну, я и признался во всем, даже колечко с шипом на себя взял − не засаживать же старичка-тренера.

Дали мне червонец и уже в девяносто пятом подо мной были три зоны, признала братва Бизона авторитетом. Вот тут-то и перевели к нам этого Мишку Сибиряка. Ушлый парень, умница и хитрец, на воле банки удачно чистил. Да и в зоне он талант свой проявил: «общак» держал, а пополнение туда шло нешуточное. Манипулировал он этим «общаком» так, что через пару лет под нами были десяток живых приисков и пяток мест добычи нефти и газа. Воровская касса росла в своей видимой части убедительно и братвой поддерживалась. Что же касаемо невидимой, то о ней знали только мы вдвоем с Сибиряком. Вот так, еще задолго до выхода на свободу мы и стали с Мишкой руководителями и совладельцами концерна. Великая штука юридическая наука!

Со всеми надбавками, в основном по делу, оттарабанил я до девяносто седьмого.

Выходили на свободу вместе с Сибиряком − так он, пройдоха, подгадал! Вышли уже барами: с жильем, конторой, обслугой и прочими атрибутами самых состоятельных…

Быть великим и богатым и просто, и сложно. Просто потому, что у тебя никаких преград − зеленые открывают любую дорогу. Сложно же оттого, что вокруг стая, которая того и смотри, съест своего вожака на обед или ужин. Событий хватало. Но главное то, что за пару лет мы с Мишкой и свое устроили и своих во власть выпхнули. Только четыре губернатора были наши, а депутатов, ментов и прокуроров − на порядок больше. Вот тут-то Мишка свой главный козырь и выкинул, в один день пропали семнадцать миллионов «зеленых» − весь «общак». Для нашей конторы − копейки. Но Сибиряк, вдруг, ни с того ни с сего, заявил, что «общак» я прикарманил и, удивительно, братва на сходке ему поверила... Получалось, что я скрысячил!?

Что мне оставалось делать? Прихватил я все самое важное по нашим сделкам и побежал, надеясь добраться в столицу, под защиту одного из своих друзей. Но обложили! А хотелось правды…

Дальше шел обширный список блатной публики, состоящей на должностях в концерне, и небольшой рукописный договор с подписями, заверенными только отпечатками пальцев.

Вот самым интересным среди бумаг и был этот договор!

В нем две стороны, уже упомянутый Сергей Викторович Безуглый (Бизон) и Михаил Силивестрович Каравитин (Мишка Сибиряк), соглашались в том, что созданный ими концерн полностью принадлежит одному, а второй может рассчитывать только на десять процентов ежегодного дохода. Бессрочным собственником всего с момента подписания договора признается Бизон, а любой последующий собственник может подтвердить свое право на это только предъявив настоящий договор, который составлен в единственном экземпляре и исключительность которого подтверждают подписи и оттиски пальцев пяти воров в законе. Но самым странным в этом договоре было то, что в случае отсутствия процедуры его передачи от владельца к владельцу, все внесенное в него имущество становилось государственным.

Это был документ! И совершенно ясным стало то, почему так старательно уничтожали неизвестного, почему так долго и тщательно искали его сумку, почему так угибалась власть, отметая от происшедшего людей, которые могли поднять наверх все его тайны.

Потом, еще несколько лет, в район наезжали высокие комиссии и снова, хоть и безрезультатно, перекапывали прошлое, многократно запрещая местным вникать в его суть, а все осторожные попытки Кондрата поинтересоваться любым субъектом, чья фамилия фигурировала в том договоре, вызывали почти шквал сначала проверок, а потом и вопросов сверху. Оперативный опыт позволял выкручиваться, но с каждым разом это удавалось все труднее…

Годы упрятали, увели эту тайну в сторону, и вот теперь она просто судьбой вернулась к нему…

Еще тогда и теперь, снова перечитав все бумаги и прослушав записи переговоров ни разу не виданных им людей, Кондрат понял, как работал указанный договор, какие деньги и на чей счет шли, какую роль играли в этом лица, подписавшие и заверившие его.

Почти сутки ломал голову над тем, как поступить, старый опер, и решение созрело, а толчком к этому решению послужил просто случай.

Кондрат проведал семью, завез им ведро ранней черешни и небольшую сумку первых пупырчатых еще огурчиков и в раздумьях медленно катил на своей «Семерке» к даче. Больше часа ехал, одолел почти сотню километров степной равнины, а что-нибудь хорошее так в голову и не шло. Все выходило банально-обыденным: позвонил, написал рапорт, то есть донос, и трава не расти, а хотелось, как у того Бизона − справедливости…

Взгляд безразлично перебегал метрах в пятистах впереди катящейся машины, отбивая свободное пространство, и вдруг выхватил на обочине белый фургончик со стоящей рядом маленькой женской фигуркой над открытым капотом. Объехал, притормозил, сдал назад.

− Что случилось, шеф? − обозвался полушутливо. − Чем-то помочь?

Женщина подняла симпатичное, молодое лицо, которое тут же залилось краской смущения.

− Да вот стал иностранец и ни в какую: и не заводится, и не едет, а только чихает на каждую попытку завести.

Девушка еще что-то торопливо объясняла о том, что она водитель молодой, что ездит на «Жигуленке», что хозяйка заставила пересесть на фургон так как другого водителя просто не было, а заказ необходимо выполнять, что она ничего в этом иностранце не понимает…

Кондрат поставил своего «Жигуленка» впереди «Фольксвагена», заглушил, подошел, попросил ключ. Обе попытки стартера раскрутить двигатель отозвались действительно громким чиханием, и он больше не ответил, только на приборной панели засветился красный треугольник, которым компьютер предупреждал о неисправности топливной системы. Внимательно осмотрел моторный отсек, ощупал пальцами все соединения электропроводки и нашел неплотность разъема датчика у карбюратора. Поддавил. Двигатель завелся с первой попытки.

Кондрат довольно улыбался − ведь каким матерым спецом выглядел он в глазах этой женщины-водителя, хотя, говоря по правде, он и сам был далек от глубоких познаний материальной части железного коня.

− А что заставило ехать в такую даль от города? − спросил больше для приличия, чем по реальному желанию.

− Ой, чего только не бывает у этих богатых! − воскликнула женщина. − Нет у них предела. А те, кто им служит, за деньги готовы и удавиться. Вот моя хозяйка − фирма «Гладиолус», может, слыхали, − тоже упала под прихоть тут одного, который живет в ваших краях. Вы представляете, он заказал на один день, на послезавтра, семь букетов по ста одной розе, три белой и четыре красной. По ста одной, на один день, а потом хоть выкинь. И все за пятьсот тысяч рублей!

− Ого! − удивленно вскинул брови Кондрат. − Так вы с цветами? Они ж запарятся в закрытом фургоне на этой жаре.

− Нет, нет. Слава Богу, без цветов, только вазы везу. Серебряные. И все разные. На футлярах прямо расписано, какая куда. Вот оставлю у кого-нибудь по соседству, а завтра забираем розы прямо с контейнером из самолета и с хозяйкой сюда. Она сама будет распаковывать, и расставлять, а я только подвозить.

− И кто же этот важный заказчик? − спросил Кондрат.

− Я не знаю, слышала только как хозяйка с кем-то по телефону разговаривал и как-то странно его называла: то ли Симбиряк, то ли Сибиряк. Говорила, что очень богатый и требовательный. Поэтому розы самого высшего качества прямо в Голландии заказывали.

− Вот тебе и любитель цветов, − вспомнил Кондрат слова соседа по даче о Мишке Сибиряке, − встречу с кем-то готовит.

Он еще не знал, как поступит дальше, но характер и оперативный нюх его уже повели…

− Что ж, если вас устроит, поехали ко мне, оставите вазы у меня, там каких-то пару километров до клиента, а завтра заберете. Места хватит! − Вопросительно взглянул на собеседницу.

− Чудненько, чудненько, − заулыбалась женщина, хозяйка на это целых три тысячи выделила. За сохранность…

− Оставьте, − засмеялся Кондрат, − я на вас зарабатывать не собираюсь. Поехали…

Семь разных по размеру и не тяжелых картонных коробок он занес во двор и сложил под навес для автомобиля, оставив своего верного коня ночевать за калиткой.

Когда фургон уехал, Кондрат осмотрел все коробки и прочитал на каждой из них надписи красным фломастером: «Холл», «Большой зал», «Кабинет», «Бильярдная», «Лужайка», «Веранда», «Комната бесед».

Вот тут-то и возникла идея. Она была еще неполной. Но…

Из семи коробок он выбрал только три, с надписями: «Большой зал», «Кабинет» и «Комната бесед». Он предполагал, что только в этих помещениях возможны переговоры, содержание которых он хотел бы услышать.

Вазы в коробках блестели серебряными боками и золотыми вензелями по серебру. Каждая и без цветов притягивала взгляд своей воздушностью, легкостью, необычайной формой и красотой. Именно в их формах Кондрат и надеялся спрятать жучки подслушки (сколько этого добра в девяностых хитро- мудрые коммерсанты ввезли в страну контрабандой и вот теперь пригодилось). Но мудрить не пришлось, так как каждая ваза тонким серебряным донышк