Повесть о людях хороших и разных (на конкурс)

                   

Вместо пролога

          Почти автобиография… Примените правило семнадцати страниц: не увлекло – бросайте чтение!

Глава 1. Лялька - начало

Как же несправедлива бывает судьба!  У одной сестры и образование, и  квартира в далеком городе, и муж – мастеровой и непьющий, и достаток в доме, а детей нет и  уже никогда не будет. А у другой  - всего богатства:   бревенчатая изба в  глухой сибирской деревеньке, наработанные в колхозе трудодни да муж, что по-некрасовски «до смерти работает, до полусмерти пьет». А детей  пятеро – четыре дочки и сын.

     Елена, она же Евлампия (так назвали родители- старообрядцы), приехала  в гости  к матери и сестре Марии после долгой разлуки и с тайной завистью посматривала  на своих племянниц с  мыслью: «Ну почему? За что?». Четверо пошли в отцовскую породу: долговязые, темноволосые, темноглазые. А последыш – тезка – была похожа на одуванчик  в белом облаке кудряшек, с голубыми глазенками и щедрой россыпью веснушек на вздернутом носу. В семье ее называли Лялькой.

     Лялька ни на шаг не отходила от приезжей тетки. Ее детское воображение  было поражено  невиданной шляпкой, дивными подарками, полным чемоданом краснобоких яблок и рассказами о  далекой чудесной стране Грузии, где живет эта волшебная тетка  со своим мужем.
- Отдайте! И вам легче будет и ей у меня хорошо будет! Я и воспитаю, и образование дам. Она вон какая смышленая. Уже столько стихов со мной выучила. Ну что ей здесь, в деревне, делать? Богом прошу - отдайте…
Она вся в слезах стояла на коленях перед сестрой  и матерью, умоляя отдать ей на воспитание  прикипевшую к сердцу Ляльку. Старая бабка Татьяна – суровая старообрядка -  строго сдвинула брови.
-Грех это! Нет моего на то благословения. Что удумали! Дитя родное отдать! Не позволю. И Бог нас за это накажет…
Мария решила схитрить.
- А давай Ляльку и спросим.

В душе она надеялась, что  та побоится расстаться  с мамкой-папкой, сестрами-братом… Но Лялька, уже  прирученная и обласканная  теткой, оказалась отчаюгой.
- Хочу в Грузию, хочу. Яблок хочу много-много, - заявила она.

Заплакал  недавно протрезвившийся  после пьянки отец,  светлым горохом покатились слезы по морщинистым  щекам бабки Татьяны. Дружно, в один голос заревели средние девчонки - Соня и Любочка, больная  церебральным параличом и оттого  умевшая лишь ползать. А Мария обиженно поджала губы.
- Ну и забирай ее, раз за яблоки купила! – с непонятной решимостью сказала, как отрезала. Ни вой старухи-матери,  ни окрик мужа (пьяного она боялась, а трезвым помыкала) больше уже не действовали.
- Забирай!

В опустевший чемодан вместо яблок положили крохотные черные пимы (валенки), что отец скатал,  маленькую  рыже-серую беличью  шубенку, что сшила бабка из настрелянных отцом белок и такую же ушанку. К покорению Грузии Лялька была готова. Уговорились, что будет называть тетку «мама Лена».  Дорога была дальняя, через всю страну, и раз открывшийся от удивления Лялькин рот уже не закрывался до конца пути. «Почему», «зачем», «а что это», «куда» и снова «почему» сыпались из нее, как из дырявого мешка. Отвечая на них, мама Лена не переставала думать о том, что же она натворила.

     Когда выходила замуж в Грузию за пожилого бездетного Петровича, сказала, что детей нет и не будет. А он ответил, что у него из родни осталась только племянница, которую в голодные годы вывез с Украины. Здесь же, в Тбилиси, сытом и благополучном, выдал ее потом замуж за хорошего человека. Деток ее любит и холит, а своих вот - нету. Значит, так тому и быть. И вот появится на пороге она с чужим выпрошенным дитятей… Но отступать было поздно.

На шумной коммунальной кухне наступила непривычная тишина, когда появилась новоявленная мать, держа за руку новоявленную же дочь. Лялька обвела присутствующих  любопытным взглядом  и сразу  взяла быка за рога, плохо выговаривая пока букву «р».
- Я сибирячка, я приехала в Грузию грузинов бить!

Тишина стала еще тише. Скажем слово в защиту нашей маленькой героини: не сама она дошла до мысли такой. Ею с ней поделился бородатый проспиртованный геолог, что веселил Ляльку во время полета в стареньком самолетике местной линии, пока зеленая от воздушных ям  мама Лена плотно общалась со спецпакетом. Грузины – народ с изумительным чувством юмора, поэтому отмерев от первого шока, по достоинству оценили Лялькин бенефис. Кухня захохотала. И сразу все задвигалось-зашумело-заговорило.
- Вай, ра ламази гогоа!
- Ра симпатиуриа да ра патараа!
- Таки чудный младенец! – подвела итог дискуссии  старая еврейка баба Фаня.

     В те годы на заводах в 5 часов вечера еще звучали гудки, возвещая конец рабочей смены. Через полчаса… Через пятнадцать минут…  Вот сейчас…Лялька беспечно ковырялась в тарелке с манной кашей и не догадывалась, как бешено стучит сердце у мамы Лены. Петрович вошел и остановился на пороге, как вкопанный. Лялька приветственно  замахала ложкой и радостно затараторила.
-Это кто? Это папа Витя пришел? Папа Витя, а ты кашу будешь? А то я уже не могу, я объелась. А мама Лена сказала, что ты мне игрушку сделаешь, потому что у тебя руки золотые.  А ну-ка, покажи руки! Они у тебя, правда, золотые?

Тем же вечером папа Витя изображал неутомимую лошадку, катая на себе хохочущую Ляльку и хохоча громче нее.  Потом усталая Лялька уснула и счастливо улыбалась во сне. Ей  снилось много-много  игрушек, которые  папа Витя обещал ей сделать: медведь и мужик будут тянуть  к себе репу,  по железной дороге будут  кататься маленькие вагончики и деревянные кубики с буковками научат ее читать…
                                         ***
         В том же  году Лялькиного настоящего отца  раздавит огромной сосной на лесоповале. Он  бросится спасать  казенное имущество – застрявшую в распиле бензопилу – и угодит прямо под рухнувшее дерево. Умрет маленькая Соня. У нее окажется врожденный порок сердца. Тихо угаснет старая бабка Татьяна, через силу выговорив напоследок:
- Прогневили мы Господа…

Старшие дети – брат Павел и сестра Ульяна -  уедут за лучшей долей в далекий Иркутск. А Мария останется одна с умненькой и хорошенькой, но  больной и неходячей Любочкой. Лялька быстро выучится читать и бесконтрольно учить наизусть не подходящие ей по возрасту стихи классиков. Будет веселить  пассажиров тбилисского трамвая декламацией отрывков из пушкинской «Гавриилиады».
Досталась я в один и тот же день
Лукавому, архангелу и Богу…

Очень скоро папа Витя превратится просто в папу, мама Лена – в просто маму, а та далекая, родная,  станет зваться  мамой Марусей.  Сестры – Евлампия и Мария -  никогда не простят друг другу этой замены, не признаваясь, однако, в этом ни себе, ни другим.

 

                              Глава 2. Памятная

Памяти отца – Токарева Петра Яковлевича (1921-1965). Медаль «За
 отвагу», орден «Отечественной войны 2 степени», орден «Красной
 звезды», медаль «За взятие Будапешта»

Он  безуспешно пытался вытащить застрявший в теле вражины штык, дергал его к себе, раскачивал, но все напрасно. А ведь  помнится, что тогда на окраине деревни, куда его взвод ворвался первым, он легко всадил штык в живот поднявшемуся ему навстречу немцу и также легко его вытащил. А теперь штык почему-то  превращается в бензопилу «Дружба», застревает в огромной сосне и никак, ну никак ее не вытащить! Так уже было полгода назад, когда  упустил  он момент и пилу заклинило в распиле. И дерево не падает (хотя может упасть в  любую минуту и в любую сторону), и «Дружба» - намертво… Повредил он тогда пилу-то. Начальник участка молодой, но злой как черт, обматерил его  на всю тайгу, оштрафовал и пригрозил, что «еще хоть раз – и пойдешь под суд за  порчу народного имущества». И ведь засудит, гнида, как есть засудит. А боль-то откуда? Непереносимая, сука, боль! Ранили, что ли, его опять?

Он с трудом тянет руку к лицу. Нет, все грубые шрамы от осколочного  в лицо все те же и на прежнем месте. А-а! Вот оно! Боль  скопилась в животе и  оттуда  ползет по всему телу. Значит, в живот ранило. Хреново… Видал он и таких, много. Недолго с развороченными  кишками-то  проживешь.

Когда же меня так угораздило? А что здесь Маруська делает, на фронте-то? Я ж в 48-ом женился… Что это? Я где? А взвод надо в атаку поднимать…

Сквозь кровавую туманную вату  пробивались голоса: визгливый и истеричный начальника участка и грубый, простуженный бас бригадира.
- Да не был он пьян, Иван Матвеич, верьте слову! Тверезый был…
- Слову твоему грош цена! Он уже не раз «под газом» являлся. Сам и виноват. Нечего было под дерево лезть.
- Так он же «Дружбу» вытаскивал и того пацана-напарника, считай, спас.
- Ты мне  тут героя из него не лепи, понял? По пьяни нарушил технику безопасности, пилу угробил опять, дерево на трактор упало, а потом и его привалило. Будет за все платить до самой смерти. Вот и весь сказ!

Над перебранкой взлетает  злой окрик  старого хирурга.
- А ну пошли отсюда, ироды! Ему до этой самой смерти уже  пара шагов и осталась-то . Кости тазовые раздроблены, перитонит гнойный… Вы, суки, не могли вертолет на лесоповал вызвать, а? На охоту начальство возить, жопу им лизать – вы первые. Валите отсюда!

Он подошел к койке, на которой метался здоровенный детина со страшно изуродованным лицом. Он тяжело дышал, время от времени выкрикивал бессвязные слова, дергался, порываясь встать… Врач прислушался и  вздохнул.
- Все в атаку ходит, с немцем врукопашную бьется. Догнала его костлявая. Через столько лет догнала…
        Рядом сидела женщина с застывшим, как будто навсегда испуганным лицом.
- Муж?
- Муж мой. Токарев Петр Яковлевич. Дети у нас, четверо...
- Ты крепись, мать. Мы  уже ни тебе, ни ему  не поможем. Не боги мы…

А он все шел и шел  в свой последний бой, в штыковую, так и не  успевая вытащить штык из тела врага и ответить на смертельный удар в спину.

 

Глава 3. Нахаловская

С чего все началось? Лялька опять с ревом прибежала домой и, пуская ртом и носом пузыри, жаловалась маме Лене и папе Вите: во дворе ее обижают. То смеются, что не понимает по-грузински, то толкнут, то в игру не берут. А играть очень хочется. А этот Резо такой противный, и Аршак тоже противный… И девчонки все, кроме Офельки, противные! Папа Витя становился на сторону своей любимки и шел разбираться с дворовой пацанвой. Мама Лена до поры до времени отмалчивалась. А сегодня…

- Ну все! Хватит! Марш во двор и набей кому-нибудь морду первая. И больше не жалуйся, а то я добавлю, - строго прикрикнула мама.

Лялька от неожиданности захлопнула раззявленный в плаче рот и перестала икать. А что, жалеть Ляличку сегодня уже не будут? Отец сделал нерешительное движение к обиженному дитяти, но застыл под грозным взглядом жены.

- Ты слышала? Марш во двор!

Папа Витя успел догнать Ляльку в коридоре и шепнуть на ушко что-то важное и секретное.

Два корпуса старого нахаловского дома уже давно образовали два лагеря: «старый» двор и «новый» двор. Кто-нибудь уже догадался, какие отношения связывали жителей двух дворов? Правильно! Шла позиционная война. (Позиционная война — война, в которой вооружённая борьба ведётся, в основном, на сплошных, относительно стабильных позициях с глубокоэшелонированной обороной). То новый двор победил стародворцев, то старый двор отдубасил новодворских. Билась в основном «песочница», а новодворские и стародворские ребята постарше сражались уже на футбольном пятачке, объединяясь время от времени в команду против «джавских» - обитателей Джавской улицы.

В тот день новодворцы нарушили границу и должны были понести за это суровое наказание. Но два двора стояли друг против друга и переругивались на всех языках, функционировавших в Нахаловке. Русский, грузинский, армянский, греческий… Противостояние затягивалось, противники никак не могли решиться на открытую конфронтацию. Стародворских было, конечно, меньше, но захватчики с нового двора все же чуяли за собой вину: нарушение территориальной целостности – это вам не шуточки! И тут… Из подъезда вылетела встрепанная блондинка лет шести и с криком «Шен мама дзагли!» (Сукин ты сын!) бросилась с кулаками на новодворских.

Далее «без страха отряд поскакал на врага, завязалась кровавая сеча…». Финал битвы был поистине великолепен: позорно бежавший противник, разбитый нос Аршака, потерянная кеда Резо и солидный бланш под глазом у Ляльки. Тяжело дыша, победители подвели итог: враг изгнан, статус-кво восстановлено. Приложив осиротевшую кеду к шишке на лбу, Резо отдал должное маленькой героине:

- Кочаг! Магари хар! (Молодчина! Сильна!)

Лялька, сияя подбитым глазом, отозвалась папиным паролем:

- Шен мама дзагли!

От дружного хохота дворовой шпаны панически вспорхнула стайка голубей, спеша убраться подальше.

                                  ***

А через год Лялька стала миротворцем, погасившим глупую детскую вражду. В первом классе их посадили за одну парту с новодворской девчонкой, и они сразу понравились друг другу. У Ляльки был альбом с фотографиями артистов, а у Ирки – две конфеты «Мишка на севере». При таком раскладе дружба была неизбежна. А раз дружба, надо ходить в гости то в старый двор, то в новый двор. При первой же попытке воспрепятствовать этим передвижениям Лялька бесстрашно озвучила товарищам по оружию свой коронный лозунг, показав для наглядности костлявый кулачок.

- Шен мама дзагли!

И была она так убедительна в своем стремлении к миру (любой ценой), что противостояние двух «песочниц» постепенно сошло до банальных «казаков-разбойников» и прочих дворовых соревнований. Знание иностранных языков способствует установлению теплых дружеских взаимоотношений, миру во всем мире. Не так ли?

 

                              Глава 4. Семейный портрет от первого лица

Странно, но  запомнились   почти все. Может быть из-за смешных, в детском понимании, фамилий: Цюх, Дихнич, Просянко, Т0лстых, Лушник, С0ва…

Вертей Виктор Петрович – это мой отчим, который для меня стал лучшим в мире отцом. Родился в 1912 году в селе Семеновка Харьковской губернии, в голодные довоенные годы бежал с Украины в  сытый и благополучный Тбилиси с маленькой  племянницей Марусей после смерти от голода всех остальных родных. По дороге  потерял сестру Галину, она нашлась (как – не знаю, не помню или при мне  об этом не говорили) через много лет  в Подмосковье. Вот встречу их в году 70-м я уже помню: оба седые, старые, обнялись и плачут-плачут, руки  разнимут и опять хватаются друг за друга… Так и ходили по дому, держась за руки, как маленькие. Тогда казалось это  смешным и даже немного стыдным. Племянницу Петрович  удачно выдал замуж за хорошего человека, любил ее девчонок как своих родных.

Все эти Цюхи, Дихничи, Просянко, Т0лстые, Лушники  были земляками отца, в одно и то же время, а может, раньше или позже, тоже бежали из Семеновки, ближних  к ней Богодаровки и Новостепановки от голода, от  ненавистных комбедчиков, от раскулачивания и коллективизации. После переселения в Грузию они  продолжали тянуться друг к другу, пытаясь  сохранить дух землячества, украинства в чуждой для себя социальной и языковой среде.

Их уже выросшие к тому времени дети  бойко  говорили по-грузински, забыв  рiдну мову за ненадобностью и редкой употребляемостью, готовили чахохбили и сациви, называли баклажаны бадриджанами, выходили замуж за грузин-армян-греков, женились на девушках других национальностей. А старшие даже не пытались ассимилироваться, приспособиться к изменившимся условиям, выучить чужой язык, перенять местные традиции и обычаи. Нет, они селились в наиболее доступном для них рабочем, полукриминальном районе города – Нахаловке, становились рабочими на заводах (заводов и фабрик было в этом районе очень много), обзаводились семьями, детьми, но часто встречались в застольях, спивали свои песни, вспоминали минувшее-пережитое.

 Наша комната в коммуналке  просто огромная – 36 квадратных метров и большой балкон. Отец – буду называть его так или, как уважительно называли остальные, Петрович – поставил резные  ширмы, получилась  двухкомнатная  квартира. Мебель вся сделана его руками, не просто стол, кровать, шкаф для одежды – а сплошь отделанные искусной резьбой, хитрыми завитушками. Дерево он чуял душой, и оно раскрывалось ему навстречу, проявляло затейливый узор, оставалось только покрыть поверхность светлым лаком.  Он  часто брал меня, маленькую,  к себе на работу в деревообделочный  цех на  авторемонтном заводе, где у него  был отгорожен свой угол, в котором так сладко и свежо пахло стружкой, опилками, стояли  станки, которые он  переделал сам – из трех сделал один, выбросив «лишние детали», там он проработал 57 лет до самой смерти.

Более разных  людей, чем мои приемные родители, я уже никогда не встречала. Она – партийка с километровым партийным стажем, работала в «тех самых» карательных органах, которые ею же потом и заинтересовались по поводу  пропавшего без вести брата. Он – жертва коллективизации и голода на Украине, так сказать, ее классовый враг, кулацкое отродье, куркуль.  Любили друг друга, заботились, но уж если ругались… Забывали, с чего спор начался, и классовая ненависть била через край. Из-за таких, как он,  врагов народа произошли все беды в стране, начиная с неудач коллективизации и индустриализации и заканчивая отступлением до Москвы!  Из-за таких, как она, погибло столько народу, она лично (!)  арестовывала, пытала и расстреливала тысячи людей, гноила их в  бараках!  Наругавшись всласть, они дулись друг на друга после ссоры, не разговаривали, потом  мама шла жарить его  любимые котлеты (каждая величиной  чуть ли не с тарелку), а он шел покупать ее любимые финики. Так и жили, прям по Льву Николаичу: «Война и мир».

                                       ***

Сижу на полу, на  вытканном мамой ковре (он и сейчас еще, потертый, истончившийся, выцветший, лежит у нас в доме под паласом «для тепла») и  бубню себе под нос Чуковского. Давно знаю все наизусть, но делаю вид, что читаю. Собираются гости, это интереснее. За стол меня не посадят – мала, но если сесть вон там у шкафа, то через занавеску в ширме все очень хорошо видно. Слышно – это само собой! Детей они с собой не приводят, они уже все выросли, только я  у папы Вити и мамы Лены такая маленькая.

Первыми пришли Степан и Даша Цюх. Степан длинный, худой, жилистый, сутулый и очень злой, а Даша маленькая, круглая, всегда с поджатыми губами и жалобными глазами, иногда приходит с замазанными синяками.  Эти – злыдни, «кулачье недобитое, недораскулаченное», так мама потом о них скажет.  Даша жаловалась маме, что Степан ее бьет, если  цветы на базаре не все продаст. У них свой дом в Авчалах, отец сделал им оранжерею, теперь они выращивают цветы и продают  на базаре. Денег у них куры не клюют. Странно,  - думаю я, -   куры ведь  клюют  зерно. Надо будет у тети Даши  спросить, что это  за куры такие у них странные.

Потихоньку собираются и остальные. Еще необычная  пара – Т0лстых Петр и  Тоня. Эти наоборот. Тоня громадная, как наш шкаф, а Петро маленький, черномазый, с широченными бровями и  спрятавшимися под ними  мышиными глазками. Весь вечер она будет отбирать у него незапланированные стопки с водкой, а он будет стараться выпить раньше, чем она ухватит ее своей громадной лапой. Вот такая борьба нанайских мальчиков!

 На богатом столе дымящиеся хинкали, свежевыпеченные пироги, котлеты, всякие соленья и несколько бутылок водки. Каждый гость пришел со своей, поэтому мама недовольно поджала губы и нахмурилась. Выпивший отец всегда тихий, незлой, спешит лечь спать, но  мама все равно не любит эти  посиделки с выпивкой. А ради отца, ради его  друзей-земляков  терпит…

Последними приходят Марина и  Николай С0ва. Мамины губы превращаются в нитку, а взглядом она готова убить эту пухлую, веселую, визгливую хохлушку-хохотушку. Вот за что она ее так не любит? Были и мы у нее в гостях. Детей у них с Миколой нет, вся квартира увешана  и уставлена пустячками и  безделушками, фарфоровыми куколками, веерами расписными, китайскими зонтиками, фонариками. Мне там очень понравилось, Марина мне даже подарила кукольную сумочку всю в кружевах. Правда, мама хотела ее выбросить в мусор, но я разревелась. В общем, отдала мама мне ту сумочку… Уже через много лет я поняла, что это была банальная ревность. Марина та  действительно липла к отцу,  а он  был нешуточный красавец.

Мама   приносит мне за ширмы всего понемногу  на большой тарелке, а папа ставит передо мной бутылку любимого лимонада (не забыл про меня папка!) и заговорщицки шепчет: «Не забудь!». Это наш с ним секрет. Я (как будто случайно) иду в коридор мимо гостей, а папа останавливает и просит меня почитать для них стихи. Он поставит меня на стул, и  я забацаю им, захмелевшим и  размякшим,  свой концерт минут на двадцать. А папка будет счастливо  улыбаться мне,  и хлопать, и гордиться мной.

Застолье начинается традиционно. Сначала гости вяло переговариваются, чинно выпивают и закусывают, хвалят хозяйку за вкусное угощенье, потом разговор становится громче, лица краснее, жесты размашистее. Уже говорят, перебивая друг друга или совсем не слушая собеседника.  Вот  Цюх  уже сжимает свои  костлявые  маленькие кулаки и  яростно  грозит кому-то за окном: «Всех бы вас  …. Я бы вам… Голоштанники!».

Тоня Т0лстых отвлеклась на разговор с мамой, как она такое мягкое тесто на хинкали-то делает, а  Петро шустро опрокидывает в себя третью стопку. Лушники, всегда приходившие всем семейством – мать, отец и три великовозрастных сына, усиленно налегают на котлеты. Мама радостно бежит за следующей сковородкой. Для нее жуткое оскорбление, когда в ее доме гости не едят или (не дай Бог!) не просят добавки. Цюх и Дихнич (вот его имя не помню) спорят, у кого  было хозяйство крепче, кто от голозадых пострадал больше,  называют им одним известные имена, размахивают руками, перебивая друг друга, входят в раж. 
Я боюсь громких криков и втягиваю голову в плечи, все жду, когда же, когда… И вот наконец-то!
- Може заспіваємо хлопці і дівчата, - перекрывая  общий шум, говорит папа. Откуда-то у него появляется  этот украинский говор, этот  громкий и властный голос, который  заставляет замолчать и неугомонного  Степана, и  пьяненького  Петьку, и пронзительную Марину. И почти без паузы сразу заводит:
Реве та стогне
Дніпр широкий,
Сердитий вітер завива,
Додолу верби гне високі,
Горами хвилю підійма.
   Голос у него, как я теперь понимаю,  совсем необработанный, но сильный, какой-то широкий, проникновенный. И мне становится так холодно, так неуютно, как будто я, такая маленькая и беззащитная, стою на  высоком берегу этого самого Дніпра широкого, а злой ветер рвет на мне платьишко и толкает в спину. Мороз бежит по коже, горло сжимается от странной смеси восторга и ужаса. Гости подхватывают песню, может быть, они тоже умели петь, может быть, у них тоже были хорошие голоса, но мне-то кажется, что они только все испортили, помешали папке спеть по-настоящему. Так он пел, когда мы прошлым летом ездили на Кубань к маминой родне. Там, на рыбалке, на утренней зорьке, он  сидел, свесив ноги с высокого обрыва, и пел стремительной реке  про ревущий Днепр. Казалось, что Кубань замедлила свое течение, чтобы  послушать…

Была еще  одна  песня - загадочная, но уже с маминой стороны. Я очень долго собиралась с духом, чтобы спросить у нее, кто такой баргузин, почему это бочка мулевая, что такое акатуй и чем страшны шилка и нерчинск.
   Потом они поют очень жестокую, на мой детский взгляд, песню про  Галю молодую. Вначале я не вслушивалась и не понимала, о чем она, но потом… Леденящий ужас пробрался в душу, когда они  хором выводили жуткие  слова:
 Везли, везли Галю темними лісами,
прив’язали Галю до сосни косами.
Ой, ти Галю, Галю молодая,
прив’язали Галю до сосни косами.
Розбрелись по лісу, назбирали хмизу,
підпалили сосну, від гори до низу.
Ой, ти Галю, Галю молодая,
підпалили сосну, від гори до низу.
Горить сосна, горить, горить та й палає,
Галя криком, кричить розмовляє.

 Помню, как я разревелась  в голос, сообразив, что  эти казаки (маньяки по-нынешнему, да?) убили бедную  Галю молодую. Мама в ужасе прибежала узнать, в чем дело, а узнав, раз и навсегда запретила им петь эту песню. Вместо нее пели:
Ніч яка місячна, зоряна, ясная,
Видно, хоч голки збирай.
Вийди, коханая, працею зморена,
Хоч на хвилиночку в гай!

А когда замирали последние звуки  песен, не было больше  слепой ярости к прежним врагам, бессильной ненависти  к прошлому. Слезы катились по морщинистому костлявому лицу Степана Цюха, всхлипывал и утирал покрасневший нос Петро Т0лстых, закрыв лицо  ладонями, рыдала Шура Лушник. Каждый плакал о своем, о чем не сказать, а только спеть.

Шли годы. Все реже собирались отцовы земляки, теперь они лишь изредка   приходили поодиночке, узнать, как дела, где  тот, а этот…  Болеет...  Не встает... Умер… Провожали одного за другим в последний путь. Плакали теперь уже за поминальными столами, без слепой злобы к прошлому, без  веры в  будущее. И некому было сказать:
- Може заспіваємо, хлопці і дівчата…

 

                              Глава 5. Тени прошлого

Тбилисская коммунальная кухня жила своей обычной жизнью. Запах борща смешивался с ароматами чахохбили, лука, селедки и жирного  плова. Кухня как кухня, от тысяч других коммунальных кухонь отличалась она только странным порядком: окна и двери радовали глаз веселенькой голубенькой краской, пол сиял охрой, потолок  сверкал побелкой. На двери  висел расчерченный как в школе «График уборки  помещений общего пользования» с именами пользователей.
- А я ее и спрашиваю: «Как поживаете, Циля Абрамовна? Додика женили? Мальчику уже сорок один годик…» А она в слезы: «Женила, Фанечка. Взяли девочку из хорошей еврейской семьи, умница с высшим образованием, работает экономистом, стирает-убирает-готовит, Додика любит. В общем, беда! Даже придраться не к чему!» А я ее слушаю и думаю: «Тебе бы мою Риммочку в невестки. Шоб ты тогда запела?»

Старая Фаина Моисеевна  увлеченно пересказывала  слушателям очередной  эпизод из жизни, одновременно прокручивая слабосоленую селедку на форшмак. Баба Фаня часто радовала соседей своим певучим одесским говорком,  бесконечными колоритными словесными баталиями с невесткой и шедеврами еврейской национальной кухни.
- Так вот недавно эта …
- Простите, вы  не скажете, где я могу видеть Вишневскую Евлампию Ксенофонтовну?
          На пороге стоял  молодой  мужчина очень приятной наружности, модно и строго  одетый. Что-то в нем было  неуловимо чужое, нездешнее. Баба Фаня кокетливо поправила белоснежную кружевную косынку.
- Вишневскую… Хорошая польская фамилия!  А вот Евлампия Ксенофонтовна … Странное сочетание. Вы не находите, молодой человек?
- Быть может. Но меня просили ее найти и дали  этот адрес…

Когда он говорил, в его речи проскальзывала какая-то «чужинка», что-то слишком правильное. Баба Фаня прищурилась, вглядываясь в незнакомца.
- Чши пан походжи з полски давно тему?
- Ни естем з полски. Естем з Канада, - слегка обалдел посетитель, тоже переходя на язык предков.
- Але пан полак?
- То так, естем полак. Але уродживам же и мешкам в Канадже.
Соседки по кухне  побросали  свои дела и внимательно следили за  ходом  международных переговоров во главе с бабой Фаней-Громыко:  Цира, Гульнара и  однорукий Дядя Вася, смоливший беломорину у окна, разинув рты от удивления, а тетя Лена (она же Черновская Елена Константиновна) – с напряженным интересом.
- Кто из вас знает Евлампию Ксенофонтовну Вишневскую? – обернулась к зрителям Фаня. Цира, Гульнара и дядя Вася  отчаянно замотали головами, а тетя Лена равнодушно пожала плечами.
- Жаль, молодой человек, что мы не смогли вам ничем помочь. Добрей подрожи, пан!

Мужчина вежливо приподнял шляпу, прощаясь, и вышел. Взволнованные соседи бросились к героине дня – бабе Фане – с расспросами и восторгами, а тетя Лена, прихватив тряпкой кастрюлю с борщом, вышла.
- Стойте, гражданин! – резкий голос прозвучал властно и требовательно. Посетитель изумленно оглянулся. Трудно было бы предположить, что  голос принадлежал маленькой, сухонькой женщине  в цветастом байковом халатике, стоящей на верхней площадке лестницы.
- Стойте! Через два квартала отсюда  направо – сквер. Ждите меня там.
Незнакомец покорно и растерянно кивнул и пошел вниз по ветхой деревянной лестнице. Через пятнадцать минут  к скверу подошла женщина в строгом костюме, оглядела скамейки,  оглянулась и подошла к  иностранцу. Села рядом и закурила любимую «Герцеговину Флор».
- Зачем вам нужна Вишневская? Кто вы?
- Я должен просто передать ей это письмо. Я просто турист… Письмо от ее брата… Из Канады… А я ехал… Он попросил…
- Как он узнал адрес?
- Я не знаю. Он попросил… А я ехал…
- Давайте письмо.
Незнакомец покорно протянул конверт. Женщина быстрым неуловимым движением спрятала его в сумочку.
- А теперь уходите. И никогда больше  не появляйтесь.
- Прощайте, пани Евлампия.
        Женщина молчала.
                                   ***
         «Здравствуй, дорогая моя сестра Лёнушка. Пишет тебе твой родный брат Илларион», - протяжным, давно забытым  сибирским говорком заговорило письмо. Елена закрыла  лицо руками…
                                   ***
          Вот она проснулась рано-рано. На столе уже стоит глиняная сурья с  парным молоком. Неловкими детскими ручонками она тянет ее к себе, сурья падает и разбивается. Лёнушка ящеркой взлетает на полати, а вдруг  кошка разбила, негодница. Вон как  мурлычет, молоко  подлизывая.
-Это какой же негодник сурью разбил, молоко разлил. Ну-тка, говорите, не то всех накажу! – грозится мать, вернувшаяся с подворья.
Негодников – девять душ, поди найди, угадай. Лёнушка  молчит, а Ларион вздыхает, молча идет к мешку с горохом, насыпает его в углу и становится  коленками отбывать наказание за ее проступок. Лёнушка садится рядом с ним, обхватив коленки ручонками, и виновато сопит. Мать ставит чугунок с картошкой в печь и, пряча улыбку,  строго говорит:
- Ступайте отсюда, варнаки-разбойники.

Простила, значит…
                                    ***

- Лёнушка, ты по ягоды  со мной пойдешь-то?
- Пойду! Пойду! Я за лукошком…
- Тихо ты! Маруське не говори, а то с нами запросится.  Ныкать будет всю дорогу, жалобиться. Огородами уйдем.  Уж я лукошки припас…
Лёнушке десять лет, Лариону -  одиннадцать. По деревенским меркам – взрослые. Она – разбойница, «варнак в юбке», как мать говорит. В свои  десять лет лихо ездит верхами без  седла, любит рыбалку,  просится с отцом на  охоту,  терпе