Шоггот¹ на трубе.

Forgive my ugly heart

Smith & Thell, “Forgive me friend”

1 Встреча у трубы

Это случилось туманным рыжим утром среднего месяца весны, знаменитого  тем, что именно в этом месяце всплывают все воспоминания о прошлом и равнодушие или неприязнь к чему-либо сменяется скромной любовью, которая вспыхивает каждый раз, когда глаза устремляются на лёгкий мутноватый солнечный диск в золотистом гамаке неба, что качается и постепенно тускнеет посреди прозрачной наплывающей синевы. Нежные лучи, проникая через окна, оставляют на стенах ровные рисунки и бросаются на лицо любого проходящего мимо, чтобы оставить и на нём свой след, свой знак. Так и выходит – никто не прячет невольной тёплой улыбки от весеннего чуда, освещающего всё его существо, всю его душу, а вместе с тем и мир заодно.

В такой уже ставший для всех лицеистов привычным – но не менее прекрасным -  день Эрнесто поймал себя на том, что постоянно отвлекается на уроках и решительно не может сосредоточиться. Он сидел на третьей парте первого ряда, в непосредственной близости от окна, весьма притягательного сегодня и необычного в большей степени, чем раньше. Каждый раз, как Эрнесто отводил от него взгляд, опомнившись от причудливого мгновенного забвения, что-то будто мелькало там, за стеклянистой² границей окна, в туманности воздушных потоков и вновь и вновь, как по злому умыслу, отвлекало молодого человека. В замешательстве, он совсем было потерял даже малейшее понимание происходящего, одолеваемый самыми что ни на есть сюрреалистичными подозрениями и нечеловеческими сомнениями вкупе с немыслимо нездоровым любопытством, которое, однако, знатокам местных творящихся чертовщин показалось бы очень даже обоснованным. Так вот перейдём к вышеупомянутой чертовщине – знатоков её в Уакентском лицее нашлась бы целая бездна, да только находились они в других аудиториях, - мелькающее и маячащее нечто относительно спокойно ползло по чёрной трубе вверх, но, видимо, удивлённое видом удивлённого Эрнесто, остановилось поглазеть на него. Выяснилось, что в замешательстве пребывал не один Эрнесто, ибо нечто за окном бурлило, как беспрестанно помешиваемая кем-то похлёбка, причём явно отжившая своё – а судя по виду, и чужое тоже, - но всё ещё претендующая на свежесть если не своих компонентов, то хотя бы взглядов и идей. Конечно, никто не может знать точно, какие конкретно взгляды способно иметь подобное существо, но, лишь взглянув на него, вы бы поняли, почему так подумал юноша.

Стоит отметить, что по замешанности представители чертовщины в данном тексте выигрывают всех людей вместе взятых, даже если их свалить в одну мясо-коженную жижу и тоже перемешивать. Вообще, как заметили известные алхимики той эпохи, люди категорически не подходят для жижеварения и телосмешения и для расплавления непригодны. Многие этой новостью серьёзно расстроены и даже озадачены, но что поделать? Просто не всем это дано.

Но вернёмся к нечту на трубе за окном. Оно было явно интереснее сегодняшней важной контрольной, и Эрнесто, наконец, увидев тентаклистую жижу полностью, не смог оторвать от неё взгляд. Если бы он знал, что от неё вообще сложно что-либо оторвать – в целом виде, по крайней мере, точно.

- Простите! – позвал молодой человек у окна, весь вытянувшись и устремив обеспокоенный взгляд на преподавателя, не желая долго ждать, пока он, внезапно прерванный, найдёт его среди учеников в полупустом классе.

- Что вы хотели? – спросил длинный хмурый мужчина в чёрной жилетке и штанах цвета пустынной охры.

Эрнесто поднялся с места, встал по стойке смирно, привёл в порядок летающие в хаотическом порядке мысли и только после этого объявил:

- Простите, там шоггот на трубе.

Воцарилось некоторое неловкое молчание, в течение которого и учитель, и ученик чувствовали себя несколько глупо, словно проблема, с которой они оба столкнулись, внезапно оказалась не проблемой, а обычным фактом, не подразумевающим обсуждения.

- Что? – непонятливо поморщившись, переспросил мужчина, но Эрнесто уверенно ответил ему то же самое:

- Шоггот на трубе.

- Вы, вероятно, шутите? Хотите лишить нас всех драгоценного времени?

Молодой человек виновато потупил взгляд и покачал головой, затем обернулся, посмотрел в окно и вдруг опять воскликнул:

- Но там в самом деле шоггот! Он полз по ней и потом обвился щупальцами вокруг.

- Вокруг трубы? – недоверчиво изогнув бровь, преподаватель наградил Эрнесто замученным взглядом человека, который не особо верил в большую вероятность пребывания шогготов именно на трубах. А может, Эрнесто это только привиделось.

- Да, даже глаза моргают. Вот, взгляните.

Мужчина осторожно выглянул из-за своего стола. Осмотр содержимого за окном пространства не воодушевил его, но и не расстроил, и он, обречённо вздохнув, произнёс: «Сейчас сообщу» - и вышел.

Юноша сел обратно за парту. Совесть его была спокойна и даже в некоторой степени довольна, хотя тентакли продолжали вертеться и смешно ощупывать железную трубу, что не выходило у Эрнесто из головы. Он думал: «Это надо же, шоггот на трубе. Почти как на крыше, только на трубе. Наверное, не залипни он здесь, получился бы всё-таки шоггот на крыше³. Ведь куда-то это существо да ползло». Вдруг он осознал, что его ручка пропала, и на её месте остался склизкий непонятный след, тянущийся от подоконника. Само собой разумеется, потерянная ручка при таком раскладе имела право оказаться лишь в одном-единственном месте – в лапах шоггота, при условии, конечно, что шогготова субстанция не является спонтанным перемещателем во времени и пространстве и бесчувственный канцелярский предмет сейчас не парит одновременно где-нибудь в призрачных эфирах и, к примеру, в водах озера Хали.

Будучи откровенным, любой оккультист вам скажет, что предмет вроде ручки в иных измерениях куда как нежелателен: какая польза от того, что бездушный кусок пластмассы с чернильным подобием крови окажется там, куда лучше уж отправить человека?

Когда преподаватель спустя пять минут вошёл в класс и сел на своё место, Эрнесто уже решил не утомлять его и обратился к парню на соседнем ряду, спросив, нет ли у того ручки.

- Есть, - не волнуясь о том, что их услышат, сказал тот. – Но она мне понадобится. Эта умрёт в любую секунду. В любую секунду!

- О чём ты беседовал с мистером Уэммом? – раздался голос сзади. Его обладателем оказался нелюдимый вечный пленник мрачной задумчивости, а также потомственный колдун и алхимик, Хьюго Данклив. О нём вы наверняка знаете из газет: десять лет назад новость о вероятном перемещении духа его древнего, чуть ли не как сам мир, предка в тело отца маленького Хьюго подняла на уши весь город, включая и окрестности, и даже была услышана в Аркхеме, откуда не раз приезжали исследователи и (но это уже тайна)  другие колдуны. Юный Хьюго в то время попал под влияние внезапно свалившегося, как шантак на голову, родственника и – к сожалению набожной матери – превратился в человека, знающего слишком много для своих лет, а потому весьма высокомерного, но не лишённого особого обаяния, так как предок занялся его образованием в самом полном смысле: от манер и воспитания до пристрастий и увлечений. И почему-то именно с ним сдружился Эрнесто.

- Хьюго, там…там шоггот. На трубе. Не играет, а располагается.

Хьюго недовольно осмотрел друга, затем окно и то, что было за его стеклянистой границей.

- И он тебе мешает? Или тревожит тебя? В чём дело?

Эрнесто пробормотал: « На трубе», - задумчиво вздохнул и продолжил взглядом выпытывать что-то у молодого человека. В тот момент лицо того молодого человека приняло такое выражение, которое, скорее всего, принимают лица экспертов либо по шогготам, либо по окнам. И трубам.

- Я бы на твоём месте так сильно не переживал. Они к этому приспособлены: висеть на окнах, на трубах, да и вообще на наклонных поверхностях. Это их конёк, их призвание, назначение, если хочешь, или цель, может быть. Он справится, я почти уверен, - наконец заключил Хьюго и похлопал его по плечу.

- Ну, если ты так говоришь… Я, знаешь, никогда ничего подобного не видел. Читал про них, но они же не должны существовать в реальности!

Данклив задумался.

- Это ты глубоко копнул, - признался он и нахмурился, как обычно. – Но если ты хочешь, давай поговорим об этом. В принципе, ты прав. В какой-то из возможных реальностей их могло и не быть, тогда Старцы создали бы себе в помощники кого другого. Что логично. Но сам подумай: что может быть удобнее, полезнее и практичнее сей аморфной жижи? Она открывает неимоверные возможности.

Юноша у окна уставился в стол, напряжённо размышляя о чём-то, и сколько бы лет ему ни исполнилось в этом году, во время  размышлений его задумчивое выражение лица всё равно всегда оставалось детским и несерьёзным. Скорее всего, поэтому Хьюго и не злился из-за его глупых и странных вопросов. Да и был Эрнесто обычным человеком, грубо говоря, ему наследственно не повезло, так чего уж тут злиться? К тому же, облегчал положение тот факт, что Эрнесто, как считал Хьюго, был неогранённым алмазом – ибо грань между добром и злом у него напрочь отсутствовала. Хьюго это уважал.

- Нечто похожее, - сквозь вытекающее из головы забвение пробормотал парень, - сказал однажды твой двоюродный прапрадедушка, когда в последний раз пытался вызвать Йог-Сотота. Не помню, почему не получилось. Пустили собак?

- Нет, это в самый первый. А тогда его изрешетили, словно звёздное небо. И он был прав по поводу возможностей, как прав сейчас я. Ну так что, вопрос исчерпан?

Юноша ещё немного помолчал и кивнул. Он уже не помнил, какой вопрос должен был быть исчерпан. Бурлящая жижа за плавящимся окном небрежно швырнула в него видоизменённую синюю ручку.

Примечания

¹ Если вам интересно побольше узнать об истории возникновения шогготов на Земле, я в праве предложить вам сей документ, являющийся подлинным и правдивым от корки до корки: «Хребты Безумия» Г.Ф. Лавкрафта. И это не реклама.

² Автор был очень удивлён и расстроен, узнав, что такое слово существует, а не является выдуманным им же. В отместку чересчур уж хитрой реальности он вынужден был нашинковать рассказ по-настоящему несуществующими словами, хотя, сдаётся ему, он и так бы это сделал.

³ Отсылка к постановке «A shoggoth on the roof», созданной HPLHS, а точнее историческим сообществом Дедушки Теобальда, если не переводить дословно. 

2 Вводный инструктаж по оккультной социологии

Тем временем в соседней аудитории контрольная закончилась, и ученики, оставшиеся без присмотра, занимались своими делами. Оставшихся в классе было всего человек пять, и двое из них вели непонятный для окружающих диалог. В тот день, впрочем, как и всегда, спорщиками оказались Огастас Рампал, потомок забытого племени, пепельно-смуглый, вызывающий отвращение юноша, с некой неприязнью слушавший собеседника, и Маркус Тиллингест, ничем не примечательный и негодующий от каждой услышанной фразы Огастаса ненавистник всего аберрантного.

- Будто бы тебе есть, за что меня упрекать, - делано улыбаясь, сказал Рампал, и в серых глазах его зажегся ехидный огонёк. Маркус только что заметил, какие странные,  нечеловеческие у него глаза и блёклые, а не чёрные, зрачки, отдающие туманным перламутром – цветом глубинных морских сокровищ, не доступных человеку.  Тот снова чудно улыбнулся, словно строя из себя дружелюбного одноклассника, но Маркуса насторожила эта улыбка. Она вызывала неприязнь и интерес, обнажая у Огастаса древние, плохо сохранившиеся в памяти Маркуса черты кого-то, чьё имя никак не шло ему на ум.

«Египет, Испания, Камчатка…боже, я не могу вспомнить, что за образ пробуждает его внешность! Первобытная резкость в словах, взгляд живого мертвеца, смуглая гладкая кожа и тонкие губы, искажающие лицо хитрой усмешкой первородных богов, – что же это такое?»

Потомок игриво пожал плечами и отвлёкся, откинувшись на спинку стула и высоко запрокинув голову.

- Ты знаешь, - раздражённо заметил Маркус. – Знаешь.

Огастас промолчал, застыв в своём положении. Он, казалось, даже не дышал. Маркус взволнованно выглянул из кабинета в коридор, осмотрел его и вновь обратился к собеседнику:

- Куда ты Феликса направил? Это ты что-то вчера наговорил ему.

- Разве что то, что он хотел от меня услышать. Так рассудили боги: я мог сказать ему это, а он мог меня выслушать. Всё довольно просто, Маркус. Зря ты злишься.

- Ты погубил его! Солгал, сбил с пути, побудил совершить преступление или убить себя.… Говори, что ты сделал?

Огастас молчал. И всё же в его чертах было нечто привлекательное, но странно и непонятно привлекательное, так что Маркус скорее не чувствовал это, а принимал, бессознательно, безвольно, и сам не замечал, как, бывало, его взгляд надолго задерживался на этом чужом человеке, которому на самом деле их город был роднее и ближе, чем кому-либо другому. «Корни и кровь, узы и традиции», - как любил объяснять этот Хьюго, всезнающий, изысканно воспитанный двоюродный праправнук (или прапраправнук, все «пра» ведь не сосчитаешь) колдуна. Даже подвергнутый остракизму, он умел заручиться доверием тех, кому посчастливилось задаться каверзным вопросом в его компании, и Маркус всегда помнил его слова. Его и всех подобных ему жутких типов.

- Огастас Рампал! – выкрикнул он, начиная злиться по-настоящему и всерьёз переживая за пропавшего вчера вечером Феликса.

Не меняя своего положения, юноша резко ответил окликнувшему его настолько громким и звучным голосом, что, казалось, эхо разнеслось не по кабинету, а по глубокой и тёмной пещере, в которой обычно проводили обряды древние племена, взывая к нечеловеческим богам и читая непривычные для человеческого слуха молитвы. Именно так – как чужеродная молитва – звучали слова Огастаса, что бы он ни говорил; и все, кто слышал его, испытывали неподдельный ужас и внутренне содрогались, надеясь, что эти будто вводящие в транс звуки не станут фоновым сопровождением их кошмаров. Только вот молодому поколению, в числе коего были все присутствующие в этом кабинете и двух соседних, а также парочке параллельных классов, казалось, было безразлично то, что среди них учатся и живут нездешнепространственные личности. Тиллингеста это озадачивало и пугало. По сути, только его.

- Маркус Тиллингест! – послышалось из материальной действительности, и молодой человек, услышав своё имя, возвратился из бездн своих мыслей. К несчастью, Рампал никуда не исчез. Его упрёк отдавал фатальной непреклонностью Данкливов (см. также: фатальное упрямство).

 -  Та манера, что ты избрал для разговора со мной, весьма непочтительна и груба. Я прошу сменить тон или же покинуть кабинет и привести свои мысли в порядок. Твоё поведение не оскорбительно, но неприятно: наш с Феликсом разговор не касается посторонних.

- Научили же тебя вежливости и учтивости, - недовольно подумал Маркус, опять припоминая Хьюго. – А ведь ты ещё высокомернее его.

Далее их перепалке суждено было угаснуть, ибо в кабинет ворвалась темноволосая девушка, всем известная как мисс Браунинг, однако терпела она подобное обращение только от Хьюго Данклива, с которым по родительскому наставлению была помолвлена, а по собственной воле – состояла в противоречивой и порою отдающей враждебностью дружбе, что считалось вполне приемлемым в отношениях между колдунами и сновидцами. И те, и другие сходили с троп человеческих на межпространственные, но если колдуны были сторонниками оккультной мерзости, жертвоприношений и перевоплощений, то сновидцы ограничивались познанием всего перечисленного в теории и избеганием на деле; они предпочитали путешествовать и исследовать мироздания, не принося при этом вред другим созданиям. Маркуса это не волновало – каждый вечер он просил бабушку помолиться за её душу (сам он отличался фанатичностью лишь по части своей нелюбви к прочим фанатичностям) и каждый раз тяжело вздыхал, видя, как Мэрелин Браунинг по прозвищу Меро проводит свободное время у парт, занимаемых самой тёмной компанией Уакентского лицея: Хьюго Данкливом, Огастасом Рампалом и недоразвитым недомеристым Эрнесто Как-там-его. Эта же тёмная компания за неделю поглотила исто верующего (и уже безвозвратно пропавшего) Феликса и теперь портила лилию здешних долин, и без того соблазнённую греховными открытиями.

Впрочем, за Меро он беспокоился зря: она недолюбливала тёмные ритуалы, культы и прожорливых внепространственных богов почти так же сильно, как он сам, хотя надо признать, только на практике; древняя запретная литература была её слабостью, к тому же именно она познакомила девушку с возможностью путешествия во снах.

Меро бегло поздоровалась с Маркусом и прошла к своей парте, неизменно сопровождаемая жадным взглядом Огастаса. Хотел бы юный Тиллингест знать, как она позволяет этому отродью смотреть на неё подобным образом – ведь жуткий потомок всем своим видом показывает, что намерения в отношении девушки у него самые недобрые. И главное, как это допускает господин интеллигент всея лицея – молодой Данклив. А Хьюго между тем не сказать чтобы это позволял, но и прекратить не смел: он хорошо изучил племя Рампала и отдавал себе отчёт в том, что Огастас своим поведением всего лишь демонстрирует нечто вроде одобрения. В конце концов, он был потомков древнего дикого племени с совершенно иной системой ценностей и причудливыми для настоящего времени способами выражения чувств.  

- Меро, ты не видела Феликса? – спросил Маркус и тут же пожалел о своём вопросе, так как в глазах девушки на секунду мелькнуло ужасное знание.  Она, должно быть, поняла это, и поспешила утешить Маркуса сочувственной улыбкой.

- Он снился мне сегодня, но я не знаю.… Прости. Может, он болен.

Её короткие вьющиеся волосы были заплетены в пучок, очень тёмный по сравнению с бледноватой кожей и нежно-розовой блузкой, зато по черноте не уступающий её юбке. И всё же в этой девушке, чью красоту ты не заметишь, пока не проучишься с ней год или два, было что-то и от мальчишки, и Маркус не без сожаления отметил про себя, что с длинными волосами и вплетёнными в них цветами и украшениями Мэрелин должна была бы смотреться божественно. При условии, что слово «божественно» в их оккультном сообществе сохранило ещё хоть какой-то оттенок положительной коннотации. Мысль о том, что Меро вынуждена выйти замуж за высокомерного порочного Данклива, да ещё и едва достигнув восемнадцатилетия, уже два года как приводила Маркуса в замешательство. Он и представить не мог, что в двадцать первом веке родители по-прежнему используют своих отпрысков как мирное орудие налаживания отношений и урегулирования деловых вопросов, а эти самые отпрыски без особого сопротивления соглашаются.

Стоило вспомнить о злобных колдунах и их бесчеловечных традициях, как объявился и сам Хьюго – мрачного и в некоторой степени меланхоличного вида юноша, неприязнь и ужас перед которым мог почувствовать лишь слепой, ибо только тот, кто не видел благородных черт и загадочного тусклого блеска в глазах Данклива младшего, способен был узреть в этом человеческом существе задатки нечеловеческого. Но слепец на то и слепец, что познаёт в совершенстве одну твою грань и абсолютно не воспринимает другие.

Маркус его ненавидел. Преподаватели его на дух не выносили и побаивались. Одноклассники терпели его, потому что преподаватели – нет, а что же касается Эрнесто и Огастаса, то один дружил с Хьюго как с самым обычным человеком (ибо не дружил ни с кем помимо него), а другой считал его одновременно и своим наставником, и протеже. Ничего конкретнее Маркус об отношениях Хьюго и Огастаса сказать не мог, однако подозревал, что вместе эти двое опасных для общества человека ездили в Инсмут и Данвич отправлять там мерзкие ритуалы и призывать древних богов. Честно говоря, не сильно-то он и ошибался.

Войдя, Хьюго обменялся холодным взглядом с Меро и прошёл к себе. За ним зашёл и Эрнесто, подавленный и скучающий. Маркус был уверен, что тот завалил контрольную, хотя наверняка сидел недалеко от не в меру умного Данклива.

Заметив Эрнесто, Огастас игриво подозвал юношу к себе. Хьюго что-то сообщил дьявольскому потомку, после чего Огастас наградил печального Эрнесто своим самым снисходительным хищным оскалом и начал полушёпотом, нараспев рассказывать ему что-то, содержание чего Маркусу знать совершенно не хотелось. Он уже пару раз слышал Рампаловы сказки – от них кровь не стыла, а пересыхала в жилах и кошмары начинали сниться, не дожидаясь, пока ты заснёшь.

- Хочешь, хочешь, хочешь? – с удивительной мелодичностью причитал Рампал, как плотоядный ящер, заманивая Эрнесто всё ближе и ближе в ловушку своих сказаний. – Я подарю тебе одного, я покажу тебе намного больше, хочешь, Эрнесто, хочешь?

Маркус взмолился, когда ему показалось, что меж зубов у Огастаса мелькнул змеиный язык, и отвернулся, пожелав относительно этого вопроса остаться в неведении, пусть даже Эрнесто и съедят впоследствии.

- Пойдём со мной потом, скажи, что пойдёшь со мной к мглистым холмам, к туманным равнинам под пропастью, к впадинам Нгхи…

- Хватит, - лениво оборвал его Хьюго. – Ты сегодня слишком общительный.

Жестом потомственный колдун подозвал недогипнотизированного Эрнесто к своей части парты, щёлкнул перед его лицом пальцами и усадил паренька рядом, на чужой, но пока свободный стул. К тому, что с ним попытался сотворить Рампал, Эрнесто остался равнодушен, а вот своеобразную заботу колдуна принял с благодарностью слуги.

- Тебе не следовало бы трогать учеников, Огастас. Будешь неосторожен – поплатишься всем, и неизвестно, соблаговолит ли мой предок помогать тебе в этот раз, - строго проговорил Хьюго, доставая из рюкзака бутылку с водой и таблетки от головной боли и протягивая их наименее оккультному из них трёх существу. Огастас в ответ только хмыкнул.

- С работой справился? – поинтересовался Данклив.

- Это известно одним лишь богам, а мне до того дела нет. Ты бы ещё напрямую спросил, каковы плоды бессмысленно потраченного здесь времени и преуспеваю ли я в вашей человеческой книжной ерунде, - отмахнулся Рампал, при этом у Эрнесто округлились глаза, едва он услышал, как тот выразился.

- Почти красиво, - равнодушно отозвался Хьюго. – И весьма здраво. Осмелюсь предположить, что тебе больше по душе домашние занятия?

- Ничего мне не по душе, - возразил Огастас. – Тебе известно, что мне нравится, и то, что мне нравится, не имеет ничего общего с твоими книгами и уроками говорения. Мои люди  - воины и охотники, завоеватели и уничтожители, а не чтецы и учёные.

- Если не приспособишься к жизни в современном обществе, не сможешь ни воевать, ни охотиться, не говоря уже обо всём остальном. В нашу первую встречу ты общался как варвар и походил на сумасшедшего.

- Я не изменился. Я варвар и сумасшедший – по меркам жалких современных людишек.

- Не соглашусь, изменения налицо. Ты научился себя контролировать и сдерживать первобытные инстинкты. Теперь каждый встречный не убегает в страхе и не желает застрелить тебя, по крайней мере до тех пор, пока не познакомится с тобой поближе.

Огастас вновь хищно ухмыльнулся.  

- Эти навыки для меня не имеют ценности, - с вызовом произнёс он, пристально наблюдая за молодым человеком, ледяным, как космическое море, чью безмятежность только он, Огастас Рампал, мог обратить в пылающий кошмар (не считая, конечно, старого Данклива). Так и сейчас потомок осознавал, что близок к тому, чтобы вызвать раздражение колдуна и увидеть животную ярость в тёмных глазах.

Хьюго не отвёл взгляд и ответил, прищурившись:

- Мне это известно. Пусть так. И всё же именно благодаря нашим с тобой занятиям тебя ещё не сожгли на ведьминских кострах. Вспомни судьбу Инсмута⁴, Огастас, вспомни и угомонись.

Однако на этих словах Огастас, наоборот, распалился и, поднявшись со стула, навис на и без того находящимся очень близко к нему колдуном.

- Никогда, шантак тебя дери, Хьюго, никогда! – издал он дикое гортанное шипение, и улыбка его стала ещё шире. Лицо привыкшего к подобным выходкам Данклива заставило его опуститься.

- Я тебя знаю, Хьюго, мой несчастный человеческий выродок, - проворковал Огастас голосом, в котором чуть испуганный Эрнесто уловил смесь вызова, угрозы и своего рода нежности. – Мы с тобой будем вместе на празднике, ты и я, и я всё знаю.

Данклив пожал плечами и отвёл взгляд.

- Сдерживай себя и не трать мои нервы, неразумный ребёнок.

Вероятно, им обоим было что добавить, однако в аудиторию вошёл учитель, сопровождаемый той беззаботной массой учеников, которые проводят перемены, слоняясь по всему лицею, и возвращаются лишь со звонком. И с большим опозданием. Эрнесто нехотя пересел на своё место, Хьюго и Огастас синхронно отодвинулись друг от друга, восстанавливая ту дистанцию, что считается приличной между двумя юношами, сидящими рядом. Это напомнило Хьюго о том, что когда-то Огастас кусался. О том же, что потомок вскоре после знакомства перестал признавать его право на личное пространство, он вспоминать не хотел. Словно бы уловив мысли соседа, Рампал едва слышно щёлкнул зубами и издал странный урчащий звук. Он часто таким образом привлекал внимание своего человеческого наставника, ибо выучил, что привычные для его племени способы выражения чувств общество – и даже сам Хьюго и его великий предок – считали безумными.

Хьюго ответил ему коротким взглядом и продолжил слушать преподавателя, оставив потомка скучать у себя под боком в ожидании окончания учебного дня.

- Мэрелин, насколько я помню, вчера вас не было на занятиях.

Мистер Уэмм осуждающе посмотрел на девушку. Он не прощал прогулы своих учеников, если это, конечно, не были Хьюго и Огастас, чьё присутствие вызывало у него изжогу днём и бессонницу ночью: почти каждый день ему снилось, что молодой колдун и алхимик в сопровождении своего верного фамильяра влезает к нему через окно, чтобы рассказать о чудесном дьявольском мосте, ведущем через звёзды⁵. Оттого он предпочёл бы и вовсе не видеть молодых людей на своих уроках и, по правде говоря, когда прогуливали другие ученики, мистер Уэмм злился по большей части именно потому, что этого не делали Данклив и Рампал.

- И вы не предоставили мне сделанное домашнее задание. Мэрелин, не соизволите ли вы объяснить подобную небрежность? – мистер Уэмм оторвался от своих фантазий об идеальном, полноценно человеческом классе, и обратил всё внимание на ничуть не смутившуюся девушку, в последнее время не сильно заботившуюся об успеваемости.

- Всё очень просто, - она поднялась с места. – Я мучилась давлением, мигренью и душевной болью; в который раз осознала тщетность бытия и даже перепроверила, так ли оно тщетно. Судя по тому, что я проделала эту бессмысленную работу, очень даже тщетно, хотя периодически напоминать себе об этом не так уж и бесполезно. Иначе забудешь в одночасье, замечтаешься, планов настроишь, выдумаешь что-нибудь, а потом реальности придётся объяснять, что это нашло на тебя, жалкую крупицу крупицы.  

Хьюго нахмурился, скрывая явное удовольствие от услышанного; Огастас остался к её речи равнодушен. А что касалось Эрнесто и более-менее человечной части класса, то все ученики тихо посмеивались или улыбались, приветствуя подобный ответ. Само собой, не приветствовало его лишь одно существо в этом классе, и – свались шантак нам всем на голову – никакое помутнение рассудка не помешает понять, кто же этой личностью оказался. Личностью вопреки антииндивидуалистической теории Огастаса, которая, между прочим, легла в основу его научной работы и была бы доведена до кого следует, если бы не самолюбивые люди, ни в коей мере не могущие допустить выявление пороков человечества и признания того, что человек – не венец природы, не центр мироздания, не неприкосновенное создание, а жалкая частица вселенской похлёбки и вообще ничуть не удивительный организм. Потомок, по мнению его товарища-колдуна Хьюго, действительно потратил немало сил на сбор всевозможных человеческих «самоошибок», чтобы представить всё это судьям, но увы – как всегда – его заявлением взрослые были до глубины души поражены и, не выдержав такого наплыва ужасной правды, не стали и дослушивать и сказали, что «всё не так, иначе как так может быть?» А как поспорить с теми, кто обрывают спор этой по-человечески неоспоримо глупой фразой? Рампал тогда был оскорблён не меньше, чем самолюбие всего человечества в квадрате⁶.  

Под всеобщий шум учитель (сегодня он вместе с Маркусом ничего не приветствовал) недовольно спросил:

- Мисс Браунинг, так вы считаете заданное упражнение бессмысленным? Класс, вы все думаете так же?

- Мисс Браунинг не права, - хладнокровно вмешался Данклив, заставив Меро повернуться к нему, - если учесть, что смысл вашего задания заключался в насилии над мозгом ученика, которого заставили обдумывать вопросы, решение коих не играет никакой роли ни в одном из существующих миров и ни в одной из жизней, скажем, хотя бы человека.

Они с Меро переглянулись, причём вовсе не как единомышленники или соратники-на-час, не как люди, внезапно нашедшие поддержку друг в друге, а как тихие противники. Противники всего из-за одной мелочи, недостаточной для полноценной и открытой вражды, но достаточной для небольшого и почти незначительного противостояния.

- Вы очень жестоки, юный Данклив, впрочем, как и весь ваш род. Что же мне тогда вам задавать?

Хьюго и Меро вновь переглянулись, но на этот раз, чтобы ответить учителю в один голос:

- Древнюю литературу.

- Уж не имеете ли вы в виду тот оккультический бред, что почему-то до сих пор хранится в нашей библиотеке? В любом случае, в программе для этого нет места.

- Во-первых, мы говорим не про оккультический «бред» - его-то наоборот, и не нужно трогать, - начала девушка, скрестив руки на груди. Её нежно-розовая блузка обтянула аккуратные плечи, лишь на первый взгляд кажущиеся хрупкими, и в эту же секунду Хьюго подхватил:

- А во-вторых, анализ текстов древности сказался бы более благоприятно на развитии нынешнего поколения. Это не заклинания и молитвы, не призывы и проклятия, но та часть истории, о которой человеку почти ничего не известно; она повергает любого в ужас, ибо человечество временем отдалено от той истины, осадок которой погребён в древней литературе. Впрочем, - вдруг ещё больше охладел он, - этим уже поздно заниматься.  

Он вновь встретил взгляд Меро, полный в некоторой степени уважения, но очень лёгкого, и ответил ей самодовольной, сдержанной улыбкой.

- Это какой-то кошмар, - н