Красно-звенящий вагон

Перекувыркнувшись трамвайным разумом, 

Реальность режет кожу города, как мою. 

И раной двухрельсовой разнообразно 

Полосует мне горло. Хриплю. Но пою. 

 

Грохочет она гильотиной палёной. 

Попробуйте, страданье манометром измерьте! 

В вагоне сидят Мандельштам с Гумилёвым, 

Они познают там перепетии смерти. 

 

Ползёт эта краснозвенящая гусеница 

По полусгнившему яблоку планеты. 

Тоннель путевой угрожающе суживается, 

В конце нет ни света, ни воздуха, ни интернета. 

 

В вагоне-ресторане самоварчики-стаканчики 

Позвякивают, как будто всамделишные, наяву. 

Потом всех проверят, кто оставил пальчики; 

Улики отыщет важные небесное ГПУ. 

 

Вагон прорывается через заросли крапивы 

И ветки деревьев перекрывают взгляд. 

Если пригнуться вовремя, то выживешь счастливо, 

Поскольку по окнам из пулемётов палят. 

 

Кто враг, кто друг? О любви тут и не думай! 

В лесах бродит гнилая партизанская кровь. 

Если замешкался почувствуешь у затылка дуло. 

И в разлом коры земной упадёшь, как в ров. 

 

На что опереться? Лишь на эту железную рухлядь. 

И некогда думать о второстепенном и главном. 

И кто-то гнусавый бормочет мне глупости в ухо. 

И «Аннушка» прёт по маслу, разлитому Анной. 

 

И женщины наши, свечами с одеждой сгорая, 

Прощаясь, на шпалах стоят, как у края могилы. 

Они еле дышат, живут и почти умирают, 

Чтоб воздуха нам немного, но всё же хватило. 

 

Хотя бы доехать до поля, до памятной рощицы. 

До нежных берёзок стыдливых с прическою лиственной, 

Где в детстве поверил, что вовсе не зря заморочился 

С летящею жизнью гремящей, прекрасной, единственной.