Личный самопал и сало. Проза.

   Выйдя на улицу, Ляптя зашла в прилегающий парк с сиренью, присела на лавочку, грустно посмотрела на школу.

- Ну, что подруга. Уезжаю в город. Страшновато немного. Батько говорит, что город — это монстр, пожирающий людей, но меня он хрен сожрёт. Подавится. В школе хорошо было. Всё знакомо, а в городе тьма полная.

   Она задумалась, потом радостно хлопнула ладошками.

- А чё? Защитимся. Трудно ему написать. Печать пришлёпать. Ни один городской козёл тогда не придерётся.

   Она встала и направилась в отдел полиции. Хотелось есть. Дорогой встретила соседку Катерину, которая ташила в корзинке яблоки на рынок.

- Дай яблочко, - сказала Ляптя. – Жрать больно хочется, я тебе потом верну.

- Бери.

   Яблоко Ляптя засунула в карман: съем потом.

   Дежурный полицейский никак не хотел её пропускать, но пропустил, слетев со ступенек от мощного толчка Ляпти.

   Начальник полиции: лейтенант Иван Иванович (Посельчане звали его по – свойски Иваныч) тайком опохмелялся в своём кабинете, наливая из фарфорового чайника коньяк в гранённый стакан, когда вошла Ляптя.

- Уезжаю учиться в столичный город, Иваныч, - бодро сказала Ляптя. – Пришла попрощаться и кое – что получить от Вас. Чайком балуемся? – Она потянула носом. – У. Коньячок. Один раз нюхала, когда Вы пьянствовали на свой день рождения в бусугарне. Батько был в стельку, а я Вам играла на гармошке.

- Ты зачем сюда припёрлась, я тебя не вызывал, - зло бросил захваченный в врасплох Иваныч.  – Это не коньяк, а чай.

- Дайте попробовать.

- Здесь не чайная. Говори, зачем пришла.

- Город штука опасная, Иваныч. Там и стреляют, и убивают, так вот я хочу попросить Вас дать мне разрешение на ношение личного самопала, чтоб защищаться, когда нападать станут. Напишите такую бумажку. Я такой – то такой разрешаю такой – то такой, личный самопал ну и так далее, а потом для крепости проштампуем ещё у нотариуса.

   Иваныч (начальник полиции) дико посмотрел на Ляптю. Она - дружески на него. Минут пять стояла тишина.  Хмельные глаза Иваныча внимательно изучали Ляптю. Ляптя одичавшее лицо Ивыныча, который не мог прийти в себя от такой – то такой с личным самопалом Ляптя подсунула лежащие на столе бумажный лист, ручку, печать. Иваныч отпихнул.

- Что Вы отпихиваете, - возмутилась Ляптя. - Берите ручку, пишите и ставьте печать.

- Ты что охренела, мать твою? – прошептал Иваный, дёрнув полный стакан конька. - Такой - то – такой. Личный самопал при тебе, - быстро спросил он.

   Ляптя пододвинулась к столу, Иваныч отодвинулся. Ляптя сунула руку в карман, чтобы взять яблочко и грызнуть. Иваныч побледнел и, сорвавшись с кресла, рванул к двери, истошно завопил.

- Тревога. Меня убивают.

- Да что Вы так кричите. Никто Вас не собирается убивать. Я прошу Вас дать мне разрешение с печатью на ношение личного самопала, чтоб жизнь свою сохранить. А самопала пока нет, но я его за секунду сделаю.

- Я тебе сделаю, мать твою, - облегчённо вздохнул Иваныч. - На пятнадцать суток посажу. Разрешение дай ей на ношение личного самопала. Мотай отсюда, чтоб глаза мои тебя не видели. Ты мне нервы подорвала за всё время пока жила в посёлке. Дежурный, - завопил он. – Выведи её и больше не пускай, чтоб не говорила. Только через твой труп.

- Чокнулся.

   Ляптя зло сплюнула и направилась домой.

Сало

  

   Недалеко от дома, в котором Ляптя снимала комнатку, находился обширный рынок со смешанным запахом еды и пота.

   Возле входа продавались полужареные шашлыки, замасленные чебуреки, пирожки, полуварённые початки кукурузы, на столиках громоздились бутылки пива, сушёная рыба, водка, дымились сигареты, валялись бычки, шумели пьяные разговоры. Вещевые палатки загружались всем тем, что можно было продать, обменять, украсть, заложить…

   Ляптя, ещё не остывшая от съёмок фильма «Удар Торнадо», направилась к администратору рынка с мыслью, что неплохо было бы пополнить карманный бюджет.

   Она прошла между торговыми рядами. На прилавках был азиатский и южный рай, который таранил глаза Ляпте, расширяя их до немыслимого предела. Отечественный находился за железными воротами, где Ляптя наткнулась на бывшую лифтёршу. Бабушка торговала морскими водорослями в самодельной плетённой из лозы корзинке. Она была не в милости у Отечества и не выдерживала конкуренции.

   Азиаты и южане затаривали рынок солнечными дарами и платили сумасшедшие бабки за место под Солнцем.

- Как бизнес? - спросила Ляптя.

  Бабушка ткнула в водоросли. Они уже покрывались плесенью.

- Место под Солнцем зарабатывают не водорослями, а мозгами с идеей, -  сказала Ляптя.

   Бывшая лифтёрша вздохнула. Её мозги сожрал человек со звучным именем, который раньше жил в квартире с балкончиком, а теперь на балконе с особняком.

- Я тебе помогу, - сказала Ляптя. – Главное идея.

- Сделаешь платный лифт в платном туалете.

   Сделать так, чтобы бабушка получала двойную оплату и отбить место под Солнцем не удалось. Бритоголовый охранник с увесистой головой и ломовыми руками, с шакальным взглядом, в тупорылых кирзовых ботинках   лишил бабушку места, на которое падала тень железных ворот. Плетёная корзинка от удара ботинком взмыла над рынком, как камень из пращи. Потрясённая Ляптя пришла в себя, когда корзинка, изменив траекторию, обрушилась не на солнечное светило, а на неё.

- Мы же с бабушкой твои соотечественники, - возмутилась Ляптя. - Так сказать, родня.

- В гробу я видел такую родню, - отрезал охранник.

   От так сказать родни охранник давно торговал бы провинциальными семечками в рекламных кулёчках, если бы не азиаты и южане.      

   Эпоха бизнеса родственные связи признавала, но не по крови, а по бабкам, которые вырабатывала кровь. Азиаты и южане на такую кровь не скупились и загружали ею рынок со сверхсветовой скоростью.

   Лифтёрша и Ляптя были бескровными существами, как и морские водоросли, которые бабушка выращивала на подоконнике, поливала святой водой и читала молитву "Отче наш, иже еси на небеси..." На небесах был идеальный порядок. Светило находилось в полной силе и так допекало, что рынок обливался потом. От пота солнечные дары распухали на глазах. Азиаты и южане ломили несусветные цены. От цен вздрагивал Отче.

   Ляптя, облепленная водорослями, была похожа на русалку, которая заинтересовала человека в гигантской кепке с гигантским фибровым козырьком. Грузин восхищённо зацокал.

- Такая дэвушка - русалка. Плачу баксами.

   Живой товар был в хорошей цене.

- Продавай русалочку, - шепнула Ляптя лифтёрше. - У меня ноги.

   Живой товар, получив баксы, дал бы деру.

- Построим платный лифт в платном туалете, продавай, - наседала Ляптя, пока гигантская кепка не закрыла Светило.

- Чтоб эта кепка оправлялась в моем лифте и каталась в моем туалете, - отрезала бабушка, - а вот такую русалку за баксы не хочешь?

   Русалочкой оказалось место, которым оправлялась бабушка.

- Э, - возмущённо зацокал грузин. – Это не вход, а выход. Я старый русалка не хочу. Я хочу очень крепкий молодой дэвушка - русалка.

   Голова грузина погрузилась в корзинку, как в железный ковш. Лифтёрша, взмахнув подолом, накрыла его.

   Так накрывает священник кающегося грешника.

- Старая шлюха, - завизжал грузин, оказавшись в кромешной тьме. – У тебя здесь эта (грузин был эмоциональным и неделикатным человеком) заплесневелая дырка, а мне нужна…

   Дальнейшие слова заглушил визг, на который, проломив ворота, заработавшие как крылья мельницы, под удар которых попал охранник, он взмыл вверх и завис на воротах, ринулся человек в громадных шароварах.

- Сними, - закричал охранник. – Я боюсь высоты.

- Ты не высоты бойся, - отчеканила Ляптя, - а удара об землю.

   Она хотел ещё что – то добавить, но её отвлёк человек из украинских степей, отпущенных на волю.

   Вольная степь нищала. Хохол, забросив степь, подался куда глаза глядят. Глаза глядели на ненавистных москалей, погубивших ридного батьку Мазепу и пановавших триста лет на его горбу. Вместо доброго куска сала, которым он думал разжиться у москалей, он разжился добрым горбом, строя для москалей белокаменные особняки, замки в стиле хаток и громадными шароварами.

- Скильки грошей за свинью? - с ненавистью заорал он москалихе, запуская руку в шаровары и поглядывая на подол, под которым в истерике бился грузин.

- Тысяча баксов, - бросила Ляптя, обрабатывая грузина носками и лозиной, которую она выдернула из корзинки, и накатывая волны страха, от которых визг перешёл в олений рёв.

   На олений рёв откликнулся азиат. Он снёс торговые ряды, которые стали валиться, как фишки домино и метнулся к Ляпте.

- Баксы за оленя! - рявкнул он.

   Зачем азиату нужен был олень - осталось тайной. Эпоха бизнеса унесла много тайн.

- Вона продае не рогатого, - отбил хохол, пытаясь забаррикадировать дорогу азиату шароварами. - Вона продае свинью. Я - пэрший. Да скажи Христа ради, скильки грошей за свинью, - с ненавистью кричал хохол.

   Одной рукой он отталкивал азиата. Другую запускал в раздутые от крика шаровары. Хохол не отказался бы ещё от пары крепких рук. Очередь возрастала. Она была словно магнит.

   Бабушка оказалась толковой. Она гвоздила ногами грузина под плетёной корзинкой, пытаясь вызвать рык льва.

- Сильней колоти, - шептала Ляптя. - Пусть хоть разок рыкнет. Мы тогда весь рынок освоим.

- Так скильки грошей за свинью, - с ненавистью надрывался хохол.

- Я же сказала - две тысячи баксов, - бросила Ляптя.

   Очередь притихла. Хохол вздохнул. Азиат смекнул: две тысячи баксов и Ляптю со старухой он купит, если наберётся терпения. Покупку он думал совершить вечерком на пустыре за воротами рынка с гвоздодёром.

- А свинья гарна? - спросил хохол.

- Дужэ гарна, панэ!

   Панэ полез в шаровары.

- Розумиешь украинскую мову? 

- Розумию!

   Панэ вытащил руку из шаровар.

- Цэ, добрэ!

   Рука пана снова полезла в шаровары.

- А гроши дужэ вэлики, добра паночка. Трошки сбавь!

- Hэ можно. Ни як нэ можно. Добрый панэ.

   Рука доброго пана выскочила из шаровар.

- Як цэ не можно, коли можно!

- Цэ ж не москальска свинья. Цила гора сала.

   От горы сала у пана свело челюсти.

- А сало гарнэ!

   Пан сглотнул слюну.

- Дужэ гарнэ!

   Судорога перекосила лицо пана.

- А трошки вкусить можно?

   Во рту пана клокотало, как в жерле вулкана.

- Та чё трошки. Бэри гарну шаблю и по гарному мисту.

   Грузин мову не розумив, но гарну шаблю от страха понял правильно. Оказаться под гарной саблей и лишиться гарного места, к которому уже подстраивался хохол, ох, как не хотелось. После безуспешных попыток стащить корзинку и выбраться из кромешной тьмы он решил выкупить самого себя.

- Уберите хохла, - заорал он. - Плачу двэ тысячи баксов.

- Чудно, - сказал хохол, покачивая головой. - Дужэ чудно. Скильки батрачу на билом свити, а щэ нэ чув, нэ бачив своими очами, щоб свинья розмовляла и за так платила гроши. А гавкать вона можэ?

- Чему удивляешься? - спросила Ляптя. - то, что свинья разговаривает или то, что за так даёт мне бабки?

- То шо за так тоби! - с ненавистью ответил хохол. - Дужэ чудно.

- Мы отвыкли от чуда, - вздохнула Ляптя. - А теперь уноси шаровары. Второго чуда ты не выдержишь.

   Уносить шаровары было поздно. Грузин, отсчитавший под юбкой вместо двух тысяч три тысячи, уже держал хохла одной рукой за горло, другой за шаровары.

- Ну, хохляцкая морда, - отплёвываясь, сказал он. - Нэ чув, нэ бачив, нэ размовляв, гарна шабля, трошки сала, - от злости он перешёл на мову.

   Так случается, когда просыпаются родственные инстинкты.

- Пошли, бабушка, - бросила Ляптя. - У гарних людей - гарна розмова. Главное это выдумать идею.

- А какую идею выдумала ты? – спросила бабушка.

- Нужно уметь биться за сало, - ответила Ляптя.

   Инцидент был исчерпан