Пела громко, осипшим от курева голосом, всё равно никто не услышит. Настроение ровное. На днях ходила в лес и срубила ёлку. Не покупать же, если рядом лесок, ребята смеялись:

– Ёлки в городе перед Новым годом копейки стоят. А ты срубила и ещё и отвечать будешь, если поймают.

Пусть попробуют поймать на заснеженной пустой дороге. До города еще несколько километров. За лесопосадками черная бескрайняя степь. Она посмотрела назад, невдалеке на трассе, засветились огни, машина едет, может подбросят до города?

– Летят самолёты и танки горят,

Комбат, ё, комбат…ё комбат

Руки её тоже горели, мозоли да заусеницы сладко ныли в вязаных ею самой варежках.

Бригада из трех человек целый месяц штукатурила коттедж нового русского, в поселке Большой Чаган, потом высохшую штукатурку шпатлевали, шкурили, красили водоэмульсионной краской, с колером небесного цвета.

Лёха, друг детства, работу подогнал. Бригада ух, работает до двух. Сегодня 31 декабря 1989.

Доделали объект. Заплатили хорошо. Русский возит китайский товар из Алматы, разный товар, у него приобрела игрушку. Мечту Сёмочки милого – машинку с управлением. Мамино счастье, любовь, услада и радость – сын. Тот из-за которого и зажилась на этом пустом и колючем свете, проклятом с детства.

Голосовать не стала. Остановятся, тогда и поеду, решила она. Машина на ходу притормозила, не заглушая мотор, из открывшейся двери высунулась толстая сытая харя:

– Привет, подруга, поехали что ль? Подбросим до города, если что к нам, на хату. У нас как раз третьего нет на праздник. Поляна накрыта. Только ёлку бросай, некуда её класть, мы под завязку загружены.

Карина как услыхала про ёлку, фыркнула:

– Да пошли, вы такие хорошие, куда подальше. Меня сын ждёт.

– А, ну топай уродище…до города километров пять будет с хвостиком. На тот год и припрёшься. Худобздень.

Гордая она. Давай, рули Вован. Найдем не сушеную воблу, девок ошивается перед праздником сотни. Проедем по центру, насобираем.

Машина собакой зарычала и скрылась в позёмке.

Карина решила побежать, догнать. Как же это? Она ж замёрзнет.

– Люди вы или нет? Меня сын ждёт. Довезите же… – кричала вслед, топая от злости ногами. – Ребята, ребята, подождите, ладно….

Кому кричала? Не было никого на дороге.

Карина продолжала по инерции дальше бежать, пока не согреется и не выдохнется. Бежала на стоптанных каблуках кожаных сапог – древних, бабушкиных, чехословацких, советских, крепких, на рыбьем меху, не греющих ни черта. Чехи поставляли обувь в Союз и не знали о русской зиме ничего, или знать не хотели.

– Будьте вы все прокляты! – далее уже подумала: город, люди, чехи, русские и все, все. Чего орать.

Остановилась, запыхавшись. Ноги окостенели в этих сапогах. Она потопала о землю и наклонилась потрогать узкие носы сапог, помассировала онемевшие пальцы через тонкую кожу. Потрогала каблук, приклеенный клеем «момент» на той неделе. «Держится сволочь» – подумала она. По асфальту мела позёмка. По бокам с обеих сторон дороги чернела лесополоса.

Батарейки больно прижали грудь. Четыре батарейки для игрушечной машинки, выходя на мороз, положила в лифчик. Девушкина грудь с ватой в лифчике не помешала поместить батарейки в самое тёплое место. Поправила холодные круглые комочки. Размечталась. Сколько радости будет сыну. Как он с удовольствием и серьёзным видом будет вставлять батарейки в машинку, как отвинтит маленькой отвёрточкой заднюю крышку. Пацан смышлёный, почти не смеется, чему смеяться? Окруженный бабкиными пьяницами не раз встречался с тенью смерти, угорал, от угарного газа, еле откачали. Помог Лёха, ехал мимо на работу, смотрит дым валит из дома, еле нашел под детской кроватью мальца. Вытащил на воздух не дышит, смог оживить. Хлопая по щекам, дуя в рот. Тонул, в ванночке. Бабка не сумела спьяну справится с карапузом, чуть не захлебнулся. Даже рождение его было малоприятным. Как жив остался? Карина не знает. Впереди маячила гора, дальше идти километра два вприглядку. Сбоку тянулось кладбище. Страха не было, слишком много знакомых там лежит. Просто воспоминания дерут душу.

Через час взошла на Свистун - гору, с неё открылся Уральск. Небольшой город, да хитрый. Жителей вперемешку разных национальностей намешано, как курей в курятнике. Приходиться жить с оглядкой, как бы не обидеть кого по национальному признаку. Но злость иногда перевешивала и стравливала людей. Грызлись на базарах, ночами молодежь выясняла отношения, в долгих очередях ругались. Но по-соседски жили мирно, привыкая друг к другу. Вдруг ветер стих. Будто Бог сжалился и ниспослал мягкость и нежность разлитую в воздухе. Тихо западал снег. Так красиво, как в сказке. Она шла и шла, в бесчувствии и вся её несложная жизнь пролетала над головой.

Бабка – алкашка с образованием

Хотя, какая она бабка, ей нет еще и сорока. Худая маленькая, с высохшими скулами, с редкими волосами, совсем не старая, а выглядит старше, недоедание и недосып, следствие ночных посиделок, а узкие разрезы глаз и нависшие веки– чтение книг при тусклом свете. впрочем, как и я сама такая же худая, белесая и невыразительная, раздумывала над внешностью дочка. Мать свою Карина вспоминала со злостью, сплевывая оскомину сигарет. Мать, её…

Рожать, Карина собралась в шестнадцать лет. Юру встретила, решила –вот оно – спасение, парень работает на приборостроительном заводе «Омега», хорошо получает. Авось, от матери съеду.

Юрка был сильный, здоровый, светлый. Симпатяга сероглазый.

– Маленькая моя, родненькая, – шептал жарко на старом хриплом диванчике влюблённый.

Принёс кнопочный телефончик. Подержанный. Короткими смсками уговаривал встретиться.

«16:00. 02.11.85.

Ты где, любимая?»

«16:02. 02.11.85

Дома, где мне быть?

«12:31. 05.11.85

Как делишки, малышка?»

«12:35. 05.11.85.

Охренеть, как хорошо!»

«14:45. 12.11.85.

Мамка дома?

С обеда зайду?»

«14:50. 12.11.85.

Давай! Жду, Сероглазый»

Прибегал и валил на диван, судорожно возился:

– Быстрее, быстрее, любимая, лю…– горячо шептал на ухо.

Противно всё это, но видно такова и бывает любовь. Кто её еще любимой назовёт?

А как узнал, что забрюхатела, так и Ванькой звали, вот она быстрая любовь. Бабка пригрозила за развращение малолетки судом, расписались в ЗАГСе, когда исполнилось 18 лет. А толку? Ушел, как рыба под лёд, тут же развёлся. Презрительно кинул, уходя, слово:

– Нищебродка.

Ну да, нищая, трусов порядочных нет, с заплатками. Вслед грубо орала:

– Я на себя тащила? Нужен ты мне слюнявый.

Свадьбу сыграли с другой. Сейчас живёт в Плодоовощном совхозе, и носу не кажет. Алименты мизерные платит. Своих трое.

Карина черная, худая, как палка, но зачем ей быть толстой?

В рот не брала никакую бодягу. Стойкое отвращение к алкоголю вырабатывалось с годами и чувство самосохранения, уж очень рукастые были собутыльники мамки, только успевай уворачиваться. Мать, вечно не просыхающая пьянь, довела их до того что обступила нищета со всех углов, скорбная иконка смотрела с укором из угла и не могла помочь. Пришлось всё брать в свои руки и работать, и брата тянуть, и мать с сыном. А роды вспомнишь, обожженная спина чесаться начинает.

С огромным животом пришла после работы. Нагрела огромный чан воды. Воду таскала из колонки. Приходило время рожать. Надо помыться. Иногда приседала на край хромого стула:

–М…мм…– мычала. Не привыкла охать, ахать.

Сцепив зубы, ковшом налила в таз воду и только приготовилась мыть голову, намочила и намылила хозяйственным мылом и первый раз ополоснула…

Шарахнула дверь и появилась пьяная вдымоган мать, со своими друганами, такими ж отпетыми алкашами:

– Калина! Дай нам чего-нибудь пожрать! Мы с Пузаном разбогатели…Дом продали!

– Какой дом? – охнула от боли и первых схваток Карина.

– Этот. Зачем нам такие хоромы? Купим поменьше. А то не натопишь

– Ты что мать? Сдурела?

– Я те дам, сдурела, гляди, матери какие слова говорит. Дура! Ты ноги растопырила, рожай себе. Я твоего щенка, здесь держать не буду. Иди, куда хочешь.

Мыло щипало глаза. Карина быстро мыла голову. Дверь осталась не до конца захлопнутой, из-под неё нещадно дуло. Мать шарахалась, лазя по пустым кастрюлькам и схватив со злости чан опрокинула на Карину, нечаянно опрокинула, но сказала в сердцах:

– На мойся, сука!

Спину обожгла горячая волна, дальше Карина помнит только жгучую боль.

В дом зашел братишка, проведать беременную сестру. Он давно жил в общаге. Он подхватил Карину и понес, на кровать. Толкнув мать и вышвырнув на улицу. Вызвал скорую, благо кнопочный телефон у него уже был. Друганы почуяв опасность приближения ментов испарились.

Родила Сеньку, странного, большеголового, и слабого одновременно, с детства по врачам избегалась. Не давала колоть уколы, покупая дорогущие антибиотики в таблетках. Прививки были огромной проблемой, отказывалась от них и ей всегда грозили всеми карами небесными. На медсестер и врачей смотрела зверенышем. Криком кричала на любого, кто обидит или посмотрит не так. А он простые вещи совсем не понимает. Наивный растёт. А вот математические способности отменные. Логика железная. Этим и удивлял. Не смотрела на шептуний соседок и товарок:

– Сёмка, дурачок!

Дом мать пропила. Переехали в прабабкин дом в посёлок Большой Чаган. А какая работа в посёлке? Нет никакой. Голодать стали.

Пришлось брать Сёмочку в кулёчке и пропившуюся притихшую мать. Куда без неё? Нянчить кто будет, пока Карина работает? Ехать в город, снимать квартиру. Денег не стало. Друзья испарились, кому охота нахаляву поить бабу?

Второй дом извернулась и продала Антонина Петровна.

Уважительное имя дали собутыльники, речь поставленная, плавная, никогда не материться и не орёт, только пьяная становиться беспредельно грубой, пединститут за плечами. В любом месте лежала мать с книгой. Читала и только удивляясь, вслух вычитывала умные мысли. Всех классиков знала наизусть и применяла где можно и где нельзя мудрые мысли, заимствованные из книг.

– Нельзя купить счастье за деньги, но можно арендовать – важно говаривала она, и Карина, открыв рот останавливалась, отчищая пол от окурков и плевков, и задумывалась.

– Кто это сказал?

– Америкосы

– Обладание всякого рода благами – еще не все. Получать наслаждение от этого обладания – вот в чем счастье. Это Бомарше сказал.

– Мам, ты и пользуешься, всеми благами, а их не зарабатываешь…

– Поговори мне. Я тебя вырастила? То-то. А теперь всё изменилось, я работать не буду. Везде на нас наживаются, не платят толком, обманывают. Сами живут, а нам кусок хлеба как собакам кидают и тут же отбирают. Нет. Я не дура. Поработала на чужого дядю. Хватит.

– Ты смешная, а кто будет работать, я, да малолетний Сёмка? Антону ты давно поперек горла встала.

– Да, кинул нас сынок, мать его за ногу.

– Как это кинул, ты чего такое говоришь? Не ты ли, не твои ли друзья ... – захлебнулась в гневе и осеклась Карина.

– Отвянь, стерва, – спокойно ответила мать, – не они это.

Вечная память – Антон

Я рождаюсь за пять минут до начала мира
Я умираю за пять минут до конца света
Но в эти пять минут мир молится за меня
Мир молится за меня!
Мир молится за меня!
Мир молится за меня! Гражданская оборон

Брат женился, двух мальчишек на свет произвели с женой, проведывал и деньги подкидывал, и овощи с огорода, жили не худо и не бедно. Средне, как все. На зарплатах.

Шел вечерком, нёс продукты сестре, издалека услышал, со второго этажа шум, ругань, спор, пьяные выкрики. Понял, мамаша опять за своё. Подтянулся и по железным прутьям первого этажа влез на второй и через окно забрался в спальню. Это еще на съемной квартире было. В кухне «кильдым». Поискал деньги под бельём. Вот он тайничок. Старая наволочка и документы, деньги оставшиеся от продажи второго дома.

Тем же Макаром вылез, спрыгнул под дом.

Только услышал проклятья матери:

– Антошка, паразит, поганый, я ж тебя убью!

Она разъяренная кидала картошку и помидоры в убегающего Антона, те овощи, которые он и принес, и оставил в авоське на полу. Помидоры кровавыми пятнами падали на асфальт, разбрызгивались будто кровь.

«Грозится, как в детстве, чего она сделает? Да ничего, остынет поймёт, что правильно он сделал» – думал он.

Антон бежал к небольшому рынку около девятиэтажки. Квартира, которую снимала Карина, была расположена во дворе бывшего кинотеатра «Аврора». Бежать было недалеко, до девятиэтажного дома, первой высотки в городе. По новой моде на первом этаже располагался магазин. Этот район так и получил местное название «У девитиэтажки». Там и был малюсенький самостийный базарчик, каких в городе было немало, на Ремзаводе, у Северовостока, у «Жазиры»-это магазин на Кирпухе, опять же местное название. На «Жигулях», на Циалковской– это по названиям остановок. Много других базарчиков и точек, истребленных постепенно за тридцать лет. Не считая главного Центрального базара, занимавшего немалую площадь! Раздолье бандитов, карманников, щипачей, кидал и рекетеров.

Карина продавала арбузы. Стояла делано улыбалась, кокетничая с клиентом. Худая, с белесыми волосами, в кепке «Адидас», в тонкой водолазке, его Антона, спортивках.

– Ты, брат, бери арбуз, бери…сочный, тайпакский, без нитратов, это тебе не чимкентские – уговаривала женщина, глядя в глаза и гипнотизируя клиента.

Рядом через один прилавок торговка с такими же арбузами, ухмыльнулась и заорала на Сёмку вертевшегося тут же:

– Уйти выбля..ок…носится тут, как угорелый с утра до вечера.

Карина продала арбуз, повернулась к бабе и тигрицей посмотрела ей в глаза, так посмотрела, что та засуетилась, ушла на обед, попросив посмотреть за товаром соседок.

Тут и Антон прилетел.

– Калина, отойдём, дело есть.

Они закурили за гаражами.

– Сестрёнка, дело такое, я у мамашки деньги спёр. На возьми себе. Купи хоть какое жилье. Хоть дачу, на худой конец. Все пропьет. Это то что от продажи дома осталось.

Он протянул деньги. Карина схватила и спрятала деньги. Платить за квартиру опять было нечем, и хозяйка грозилась вышвырнуть на улицу.

– Спасибо, братан! Что опять пьют? А Семка молчит. Бабку прикрывает или меня не хочет расстраивать. А я думаю, чего он тут вертится и домой носу не кажет? А оно вон что. Я ей устрою.

– Ты это, давай тут, будь осторожнее, лучше сегодня дома не ночуй. Мать озверела совсем, как узнала. Лан, будь здорова! Пошел я, мне в вечернюю смену на работу.

Брат обнял сестру. Знала бы она, что последний раз видит его. Он шёл оглядывался, будто прощался навек. Высокий, худющий, в только что купленной футболке с орлом на спине.

В облегающей чёрной шапочке, белый короткий ровный чубчик и родное узкое лицо, как у всех них. Глаза не то чтобы бесцветные, но обречённые будто виноватые перед всеми и брови высокие и сбегающие к переносице, вопросительно-успокаивающие «ничего мол, сестра, прорвёмся».

Не прорвался.

На другой день, на базарчик пришел мент и просил прийти Карину в морг на опознание. Брат лежал с пробитой головой. Лицо посинело, до неузнаваемости, но это был тот же Антон. Рядом стоящий следователь разговорами наводил жуть.

«Раны нанесены в затылочную часть», – говорил бесчувственно, будто это было самое обычное дело, убивать.

– Били кирпичом сзади. Три удара по голове. Отбиваться, не отбивался. Наверное, внезапно напали, уже с целью убить. Сразу не убили, метра три полз. Вы не знаете причин нападения? Он, говорят, приходил к вам. Вы отходили с ним для разговора? О чём была беседа?

– Мать у нас пьёт. Вот и беседовали. Потом на работу в вечернюю смену пошел. Он на хлебозаводе старом работал тестомесом.

Карина вздохнула. Не говорить же про деньги. Все в ней окаменело с того момента, как узнала про смерть брата.

На похоронах мать плакала горючими слезьми.

– Орёл, мой на кого нас оставил, то. Прости сынок!

Внуки жались к ногам бабушки. Жена застыла. Ей слёз за жизнь не выплакать.

Обе стояли обременённые знаниями и причинами убийства.

– Ясно же, из-за денег хлопнули пацана, – шептались знакомые, – как белый день, ясно кто из собутыльников Антонины сладил.

«Вот и старший ушел и становится небо ближе и становится больше родни там, чем здесь», – думала Карина, глядя на мертвое родное лицо. – «Смерть становится рядом ведь брат закрывал от могилы...только стало не страшно, все равно помирать, не жить же вечно на Земле, а и что тут делать. Вот Сёмку вырастить, пристроить и айда».

Мать напилась на поминках, опять и бессвязно бормотала:

– Гады, гады, узнаю кто, убью ведь.

Подождав пару месяцев Карина купила дачу, в садоводческом обществе "Волна". Прописку там уже давали, участок считался пригородом, хотя стоял в низине, дороги к нему нет почти, так себе тропки, если идти до насыпи где ходят паровозы. Ночью они длинно гудели и слышно было как стучат тяжелые железные обода колёс. Перейдешь через насыпь и камыш, недалеко выход на асфальтированную дорогу, где ходит битком забитый автобус номер семь. Позади заброшенное поле, на котором там и сям строят домики дачники, эти приехали из посёлков, прописываются и живут зимой, натаптывая тропинки через снег. Дом был только названием. Старая мазанка, с пристройкой длинной узкой комнатой, прихожка, и кухня. Крыша покрыта толью. Протекала зимой, лётом, и во все остальные дождливые дни. Жить и не платить огромные деньги, за жилье, было нереально хорошо. На заработанные на мытье ковров деньги купила газплиту. А в кредит взяла остальное: стиралку, холодильник, эклектический чайник, утюг– всё самое дорогое. Кредитов было хоть отбавляй. Это тоже признак времени – кредиты и долги...

Дача маленькая, шесть соток земли в придачу. Ходить далековато, рядом Чаган-река, зелено, хорошо в округе. Вся заросшая травой выше головы. Мать переставая пить становилась идеальной хозяйкой. Всю траву вырвала. Пахала, как конь тыгдынский. Дома чистота, порядок и так до следующего запоя. Может через месяц, а может через полгода, случавшийся по заведенному порядку. Но иногда они жарили шашлыки, и жизнь казалась мирной и счастливой. Это Семен вносил счастье в этот дом, рос на дрожжах. Характер у него был всегда счастливый. Рядом с ним всем жилось просто и легко. Влюблённый в жизнь, в людей, в мать, в бабку, в друзей, Сёмка был светлой личностью, героем их маленького заброшенного в закут мира. Он не замечал холода, всегда без шапки и до холодов ходивший в шортах. Терпел голод, если тот приходил. Не жаловался на время, правительство, не клял начальство, не ныл попусту. Он точно знал, что ему никто ничего не даст и сам с маленького детства пытался раздобыть то что ему нужно. А мать старалась дать ему все то, чего ей было не дадено.

Сенька – Мак Косяк

Подросшего Арсения пацаны звали Сенька – Мак Косяк, за одно дело. Гордо ходил по району Авроры. Сначала он хотел быть лучше всех. В Художественную школу записался. Окончил с отличием. Его рисунок даже в Японию забрали, прямо с городского конкурса. Церковь на горе стоит. Чёткие линии, круглые купола. Геометрически выверенные углы и арки. Материнской гордости не было предела:

– Учись, сынок! Мы всем покажем, как в люди выйдем!

– Чего покажем? – добивался ответа непонимающий простых истин, Димка.

– Да всё! Как это в таких нечеловеческих условиях жить и человеками остаться! Как денег научиться честным трудом добывать. Как жить в развалинах и не спиться. Не пей, главное. Как бандитами не стать.

– А как бандитами не стать?

– Вот так и не стать. Жить, работать, учиться. Потом уж и достичь положения в обществе. А потом плевать сверху на всех.

– А зачем тогда плевать? Всем же тяжело.

– Всем, да не всем, Сенечка. Всех тяжелее тем, кому никто руки не подал за всю жизнь.

– А нам подают. Вот теть Света брюки дала. Ношу же.

– Ну ты даешь, что же теперь, за поношенные брюки нам ей зад целовать? На помойку б выбросила, если б не мы. У них миллионы из карманов сыпятся. Могли б поделиться. А они ношенные брюки в морду сунули и домой на своих мерсах. А ведь знают каково нам тут. Крыша течет спасу нет. Магнит вот купила. Свет буду воровать. Вот тебе и честность. На ней далеко не уедешь. Не у других, у государства, которому на нас наплевать.

Арсений окончательно запутывался в рассуждениях. Привыкший к математической последовательности и логическим выводам, делал один вывод– честным трудом денег не заработать и пошел помогать матери, собирать по помойкам: медь, олово, свинец; разбирать старые холодильники, выброшенные на помойку; таскать на тележке чугунные крышки с канализационных люков.

Приносил домой печенье, конфеты, консервы и копил на телефон.

В восемь, потом в десять, одиннадцать лет он был крупноголовый в отца, плечистый и полноватый, выше сверстников.

Мать не уставая пекла по ночам вафли в вафельнице и медовые торты, и продавала на этом же рынке, её никто не трогал. Помнили, как домашнее сало, соседки по прилавку, нашпиговала шприцом с разведённым «пургеном», таблетками слабительного разведёнными в воде. Люди прибегали, орали на бабу что сало с нитратами, что она всех травит. Хотя, причем здесь нитраты? Дообзывалась. Чуть дело не кончилось тюрьмой, бабу, преследовали и покупатели, и милиция.

– Если возле моего сына хоть воздух дунет, я тебя на ремни порежу – сказала Карина, той бабе. Её и ветром сдуло с базара. (Эту цитату взяла из высказываний матери, а где взяла цитату мать, ей неведомо).

Однажды, уже годам к четырнадцати-пятнадцати к компании Арсения с Кешей, (Кент, сначала его звали Кент, потом уже Кеша) присоседился дружить Арман. Накаченный, крутой парняга из саратовских блатных. Арман, приехал к братьям, в Уральск, на историческую родину.

– Чё, пацаны, не надоело металл таскать? Давайте анашу подкину. Пробуйте курить и продавайте. Процент ваш.

Анаши мало было в городе, навар хороший, смекнул Сенька.

– А что, давай!

– На, сначала сам покури.

Сенька сделал затяжку и надолго отключился. Голова его и так не очень соображающая поплыла. Очнулся в лесу. Темень, глаз колет. Собака воет рядом. Небольшой щенок. Ему показалось, что его друг Кеша будит. Смотрит чёрными человеческими глазами, а это пёс. Погладил пёсу:

– Кент, Кент, пошли домой. Собака зарычала недоверчиво и резко побежала впереди, будто дорогу знала.

Голова болит, во рту тошно. Как тут оказался, не помнит.

Потом рассказывали, что творил. Кидался на всех, глаза выкатывал и рассказывал удивительные истории.

– Ты, говорил, что ты инопланетянин. С планеты Орион… Прилетел нас всех обкурить и забрать с собой. Тащил, за шкирки на созвездие смотреть. Все не хотели. Ты тогда всех решил кастрировать. Чтоб не было лишних людей. Нож хватал, бегал за нами. Еле связали. А ты удрал. Как, никто не видел. Наверное, в анаше еще что-нибудь было, не может трава так действовать…или это не анаша.

Кеша не согласился, запрещенную траву продавать. У него родичи и так богатые. Но обещал друзей подтянуть, помочь другу. С детства они вместе и на рыбалку носились на великах, и номера снимали с машин. Потом продавали хозяевам за шоколадку. Пока не избил их один чел. Запер в сарае, матери пригрозил. Ещё раз увидит, сдаст в милицию пацанов. Мать сунула ему пятерку. Отпустил. А Арсению ничего не сказала. Понимала с нужды всё, с проклятой.

Анашу зарыл в целлофановом пакете в огороде. Продавал по самым верным друзьям, в основном бабкиным алкашам. Те того и гляди отнимут. Как-то Арман принес пистолет, попросил сохранить:

– Не ссы, не настоящий. Пугач. Газовый.

Пистолет тоже зарыл в огороде. В дальнем углу, ночью.

Еще сверток принес и тоже просил сохранить, дал за сохранение 10000 тысяч тенге. Сказал:

– Никому не проболтайся, понял?

– Понял, чего тут неясного.

На добытые деньги купил подержанные кнопочные телефоны себе и матери, и гитару. Бренчали с Кешей, которому родители давно купили гитару, чехословацкую.

Нашли самоучитель и стали сочинять песни. Песни получались заунывные. В основном друзья были такие же, как и он, но стремился и к более крутым парням, уже имевшим свой бизнес или живущих на бизнес родителей. Бабка хочешь не хочешь научила хорошей речи. Дома не матерились. Мать не пила. Всё более-менее шло, как и у всех. Если б не запои бабки и постоянное нависающее над ними пьянство, жить можно было. Мать нашла себе мужика. Тихого и одинокого, он ходил по двору и строил забор. От соседей. А бабка приторговывала самогонкой. Благо, друзей было не счесть, срываясь и уходя в запой, весь бизнес летел к черту. Алкаши наводняли дом. Драки и потасовки и разграбление нажитого, вот что видели родные Антонины.

Армана отследили и посадили. К ним пришли менты с обыском. Ничего не нашли. Потом через некоторое время заявились братья Армана и забрали сверток. Пистолет Арсений спрятал. Пригодится.

Приехали из Саратова крутые, забили стрелку. На кладбище. Пошел. Один.

– Ты Армана сдал?

– А мне зачем? Нет смысла. У меня ничего при обыске не нашли.

– Смотри, молчи громче. Мы за тобой из Саратова следить будем. Понял?

– Базара нет.

Больше он анашой и подобным бизнесом не занимался.

Вместо этого стал ходить в казачье общество, петь в хоре. Делать нечего. Девчонка прикольная Светка там была. Вот к Светке и зачастил.

Замороженные

Светка тёмная лошадка. Никто не мог догадаться о чём она думает.

Мать пела в хоре первым голосом и Свете такой же достался, это хорошо. Еще достался дед и отчим, злой, как Сенькина собака Кент, это очень нехорошо. Жить с гадом неохота, особенно в семнадцать лет. Арсения она подцепила в компании на лавочке, тот играл на гитаре и пел. А где ей еще скрываться от вечно читающей мораль матери и отчима. Пригласила их с Кешей в хор. Пришли два «дурня» и давай на гитаре петь дворовые песни. Руководительница послушала и сказала

– Оставайтесь. Сначала голос поставить надо и песни казачьи выучить. Эти вы дома пойте. Тут народные, старинные песни.

Сели в ряд на лавку.

Худрук взметнула руки, и мах… и все начали вразнобой петь. Баян остановился и опять заиграл. Худрук поморщилась, и спокойно, чуть повысив голос сказала:

– Это еще что такое? Вы что? Смеяться сюда пришли. Давайте на выход.

– С вещами? – пошутил Сема, и получил острый взгляд, да такой что шутить расхотелось.

– Хотите ходить, нужно петь. Надо слушать меня и следить за движением рук. Здесь не посиделки на лавке, время дорого. Все с работы пришли. Устали. Нам выступать 23 ноября. А вы тут решили поразвлечься? Так, начали дружнее, вместе. Не в полный голос. Не надо орать и перекрикивать. Я каждого слышу. Всем листки с текстом раздала? Начали. Она взмахнула кистями рук, чуть заметно и хор дружно запел:

– За Уралом, за рекой

Казаки гуляют…

Голос резкий, говорит серьёзно. Сама черненькая, глазищами так и стреляет, бюст на тонкой осиной талии просто огромный и сводил этот бюст с ума многих. Пригвоздит к месту, взглядом, если недовольна. Улыбнётся, как в долг даст. Кеша – казах, посмотрел, послушал и ушел.

– Ты Сень, ходи, это не мое. Я люблю бардовские песни, Цоя, рок. А тут народные. Смеешься, казах казачьи песни петь будет.

– Ходить тоскливыми вечерами некуда. В кафешки наведываться даже по выходным, деньги надо иметь и пиво пить. С пива голова болела, еще и запивали энергетиком. Так и спиться недолго. Друзей много, все ищут куда пойти потусоваться. А тут вечером поют. Молодёжи много, и старых тоже и бабы веселые, интересные, все культурные, одеты красиво, довольные жизнью. Хотелось в человеческое общество, в достаток. Праздники отмечали шумно. Все приносили еду, закуски, пироги посиделки затягивались. Никто не напивался и все разговаривали смеялись. Будто не было нужды, холода, голода и пьяных алкашей. Можно и с вином и водкой сидеть, и смеяться, и петь, и разговаривать, и даже танцевать. Тихо и культурно потом расходиться. Руководительница играла на пианино. Красивую музыку, живую и нормальную, настоящую классику. А про выступления и говорить нечего. В красивых казачьих костюмах при полном зале народа. Все с тобой цацкаются, фотографируются. Известность приобретается, уважуха незнакомых людей, в газетах мелькает его имя. Фотки цветные. Мать радуется.

Светка не смотрела на парня, во время репетиций. Стояла ровно и строго. Коса светлая. Не красила глаза. Редкие веснушки на лице, и у неё, и Семки будто брат и сестра. Рядом мать Ольга. Голоса резко выделялись и отличались от остальных, точностью и тонкостью. Мать постоянно делала замечания худруку и они сцеплялись и спорили, по вопросам вокала. Ольга не училась в музыкальном училище, но пела в известном хоре Комаровой, а та, настоящий знаток казачьих песен. Ольга конечно знала много, но и музучилище тоже много дает.

После часа пения – перерыв, выходили курить на улицу:

– Сень, дай закурить, маман пасёт.

Он давал ей затянуться.

Мать делала вид что не замечает, как дочь курит.

Потом он её утягивал за дверь и целовал в прокуренный рот. Сладкие это были поцелуи. Замороженные. Любви не было, наверное. Общность была – любовь к музыке. Слабость. Скука общая. А может безысходность.

Говнопанки

А при коммунизме все будет зашибись,
Он наступит скоро, надо только подождать,
Там все будет бесплатно, там всё будет в кайф,
Там наверное вообще не надо будет умирать,
Я проснулся среди ночи и понял, что

Всё идет по плану...
Всё идет по плану... Гражданская оборона

В хоре пели местные «говнопанки»:

Славка Дельфин, Конь, Илья Перов, Хрущ – кликуху получил за любовь к призывам выращивания кукурузы, это остатки фамилии Хрущова…тоже был любителем кукуру

Подписывайтесь на нас в соцсетях:

3

225
Поделиться