Шалфей

Мишеньке было шесть, и упругие стебли шалфея касались его ободранных локтей. Он носился по полю — они с Васильком (в народе — Васей) играли в догонялки; охрипшие от смеха и разговоров-криков, испачканные в пыли и земле, они молились солнцу, чтобы оно сегодня (только сегодня!) не зашло никогда — домой так не хотелось. Дома скучно, дома плакала сестрёнка, дома уставший отец заставлял читать сказки, из которых Мишенька давным-давно вырос.  

Мишенька остановился, с интересом взглянул на нежно-фиолетовый цветок и сорвал три штуки. Вася не понял: его тёмные прищуренные глазки требовали объяснений.  

— Лене, — сказал Мишенька и отвернулся — он, конечно, взрослый, но недостаточно взрослый, чтобы говорить о соседской девчонке.

— Лене, — передразнил его друг.

Лена, поправляя синее платье, как мама учила, приняла три цветочка и густо покраснела: ей так нравился сиренево-рассветный шалфей и так нравился пыльный взъерошенный Мишенька. Она, как мама учила, сказала «спасибо», и мальчишка улыбнулся ей в ответ.

***

Мише вчера исполнилось шестнадцать — Вася подарил ему майку с фотографией длинноволосого Джона Леннона, а Марина сплела фенечку с жёлтыми звёздами. Миша был благодарен, рад и какое-то время весел, однако отмечать не захотел — отложил до выходных. Василёк расстроено закурил тонкую сигарету, Марина пожала плечами и ушла к подруге.

И сегодня эта тоска (в Интернете писали — «депрессия») Мишу не отпустила. Он вышел из дома, с ужасом вспоминая задачку по алгебре, поплёлся, будто старый пёс, вдоль дороги. Теплел сентябрь. Небо тащило огромные облака.

Шалфей ещё цвёл, шалфей укрывал Лену и её рисунки. Она потянулась за карандашом, исправляя изгиб придуманного ею же самой озера, как вдруг с ней поздоровались.

 — Миша, — испуганно ответила она, убирая альбом, — нет, ничего, как раз собиралась домой.

Но Мише не хотелось её отпускать — они были лучшими друзьями до тринадцати лет, а потом перестали общаться, будто чужие друг другу стали.  

— У меня вчера день рождения был, — сказал он.

Лена остановилась, обернулась, неловко поздравила, как мама, умершая два года назад, учила. Но мама ещё учила дарить подарки, а у Лены ничего, кроме этого несуществующего озера. Она вырвала листок, криво подписала на весу «Мише», отдала.

— Ты после школы художником станешь? — спросил он, и тут же понял, как глупо прозвучал вопрос: разве она уже не художник?

— Не знаю. Папа хотел, чтобы я стала врачом.

Миша кивнул, растерянно осмотрелся, но ничего не было, кроме фиолетово-синих цветов. Он схватил один, потянул за стебель — тот тихо-тихо хрустнул и оказался у него в ладони. Лена собиралась уходить, когда Миша протянул ей веточку шалфея.

***

Михаилу было двадцать шесть. Через три недели он запланировал свадьбу, а к концу сегодняшнего вечера хотел повеситься, потому что эти идиоты (клиенты) вывели его из себя уже на сорок третьей минуте рабочего дня.

— Какие же они тупые! — возмущался он Васе, размахивая кружкой с тёмным пивом. — Какие же бараны!

Вася сочувственно кивал: он тоже успел познакомиться с баранами и их подругами-овцами. Они говорили о животных и людях до восьми, потом Михаилу написала невеста. Она просила купить молока и хлопьев.

Когда Михаил стоял в магазине и выбирал шоколадку, телефон завибрировал — снова смс-ка. Мама прислала фотографию шалфея — точнее, шалфейного поля, которое было в двух шагах от их дома.

— Она научилась пользоваться камерой, — восхищённо шепнул Михаил человеку рядом, и тот поспешил от него отойти. На радостях он набрал родителей и поздравил с освоением сенсорных технологий, но мама его немного разочаровала.

— Это Лена сфотографировала, — ответила женщина, снимая старенькие очки, — я её попросила.

Михаил издал грустное «ну что ж» и пожелал спокойной ночи.

***

Михаилу Александровичу исполнилось сорок шесть лет. Он был заместителем директора и отцом двух сыновей (один был ещё ничего, а вот второй умудрился сделать татуировку без ведома родителей). В июле Михаилу Александровичу разрешили пойти в отпуск, и он пошёл, а потом побежал покупать билет до родной деревни — обрадовал сильно постаревших маму с папой, позвал с собой Васю.

С годами Михаил Александрович заболевал сентиментальностью. Поначалу он думал, что этот недуг пройдёт, но теперь, просматривая старые фото, чуть ли не плакал. «Это было столько лет назад», — говорил он жене, крашеной блондинке, и она гладила его по руке и называла «миленький».

Деревня была всё та же; домик родителей всё тот же, а вот Михаил Александрович был уже сорокашестилетний. Он, чуть располневший от сытных домашних блюд, медленно гулял, изредка поправляя неудобные джинсы. Шалфей снова цвёл. Он всегда цвёл, сколько Михаил Александрович помнил.

Михаил Александрович, сорокашестилетний заместитель директора и отец двух сыновей, разлёгся посреди шалфейного ковра. Для счастья Михаилу Александровичу не хватало совсем чуть-чуть.

Женщина с короткими чёрными волосами вдруг окликнула его:

— Миша?