Море

Надин было всего 18 лет, когда она взяла старенькую розовенькую бритву и, бросив в горячую воду синюю бомбочку, сделала попытку прорезать свои тощие запястья. В тот день мама вернулась с работы чуть-чуть раньше, чем всегда. В тот день лезвие было чуть-чуть тупее, чем нужно. В тот день Надин чувствовала себя чуть-чуть невыносимее, чем обычно.

Мама перезнакомилась со всеми психологами их небольшого зелёного городка. Она оставляла Надин в коридоре, заходила, как она это называла, «на разведку», садилась в мягкое потёртое кресло и начинала рассказывать мистеру Дэвидсону или миссис Коттер о том ужасном вечере.

— Я пришла домой, а там, понимаете ли, море крови, и она вся в ней…

Мистер Дэвидсон переводил взгляд с остроносых ботинок и сочувственно кивал, миссис Коттер поправляла золотую серёжку и обещала помочь, и только после этого Надин допускалась в кабинет. Она устраивалась, кладя тощие руки на тощие коленки, исподлобья смотрела на мистера или миссис, и с ужасом ждала вопросов о своём самочувствии. Таких вопросов было целое море, а ответов на них — едва ли маленькая лужица.

Окончательным поверенным души Надин стал мистер Эддисон — невысокий толстячок в светлом костюме, всегда достававший из кармана яблочные леденцы. Надин любила эти леденцы, любила кабинет мистера Эддисона — с кучей кактусов, фотографий и учебников по психологии, даже любила говорить с ним. Когда она сидела на светло-зелёном диване, то ей всё казалось странным: как же она могла взять розовенькую бритву и так легко подставить под неё собственные вены, будто не руки положила на бортик ванны, а кусок мяса на разделочную доску? Потом она просыпалась под своим тёплым рыжим одеялом, снова чувствовала эту невыносимость, и вспоминала.

Со временем мистер Эддисон стал ею совсем доволен — он угощал её не только леденцами, но и бутербродами, которые готовила миссис Эддисон. Она добавляла туда море петрушки, однако Надин молчала об этом — такая мелочь. В один из ноябрьских вечеров мистер Эддисон спрашивал Надин о детстве — та рассказывала охотно, вспоминая, как мама учила её кататься на роликах и какими счастливыми были дни, когда ей разрешали выпить банку сладко-шипящей кока-колы. Она вдруг засмеялась — мистер Эддисон замер, его пальцы, потянувшиеся поправить полосатый галстук, тоже замерли — Надин вспомнила, как обожала смотреть мультики про Ариэль.

— Русалочка, знаете?

Мистер Эддисон знал. Он широко улыбнулся ей, показав зубы с петрушечными вкраплениями, и попросил на следующий сеанс прийти вместе с мамой.

— Вы бы свозили девочку на море. Ассоциации со счастливым детством. Спокойная атмосфера. Это поможет. Понимаете?

Мама не очень понимала, но она доверяла мистеру Эддисону свои деньги и Надин, так что даже не стала спорить. 22 ноября она сняла крохотную комнатку с видом на синие волны.

Три дня перед отъездом мама олицетворяла с собой сгусток энергии: она без конца собирала вещи, тормоша Надин с раннего утра, и обзванивала всех родственников, крича в трубку: «Море поможет!» Надин верила в море, которое никогда не видела, как мнительные люди верят в заговор правительства. Она всё ещё просыпалась с этой невыносимостью внутри, но старалась не думать об этом.

Море было в серых глазах Надин самым настоящим и правильным морем — бескрайним, шелестящим, тёмно-синим. Стоять на берегу было холодно, но мама была непреклонна — она заставляла надевать два свитера и тёплую куртку, брала с собой большой термос. Надин смотрела на море взглядом религиозного фанатика, а когда волны, разбиваясь о камни, злобно пенились, восторженно говорила:

— Как шампунь, да?

 И мама отвечала с видом знатока, что это правда похоже на шампунь.

Больше всего Надин нравилось, что море было похоже на неё, точнее, на эту проклятую, плотно засевшую внутри невыносимость. Такое же огромное, без конца и края, такое же беспокойное и раздражительное — сегодня оно медленно катится к пляжу, а завтра взбрыкивает высоко в воздух, пытается дотянуться белым гребнем до высокого неба. И Надин вдруг поняла, как оказалась в расцвеченной воде бомбочкой с розовенькой бритвой — просто в тот день невыносимость разлилась до горизонта, как море, разозлилась и ударилась волнами в тощее тело. Надин очень хотела, чтобы из вспоротой кожи полилось это противное чувство, чтобы всё стало так же легко и радостно, как в детстве, а вместо этого показалась яркая красная кровь.

Впрочем, теперь уже неважно, ведь море поможет. Успокоит ненадёжные нервы, коснётся прозрачной кожи холодными брызгами, дотянется до чёрных, растрепавшихся на ветру волос. Станет другом, которому можно доверить любые секреты, — оно похоронит их на морском дне рядом с вьющимися, как русалочьи хвосты, водорослями и утонувшими давным-давно пиратскими сундуками. Станет любовью, огромной и вечной, которая приласкает в жаркие дни, а в осенне-зимние вечера будет рассказывать сказки, — только слушай внимательно шелест, только не перебивай. Станет помощником и растворит в соли ту невыносимость.       

— Уезжаем завтра, — мама снова складывала чемоданы. Вдруг остановилась, щёлкнула замком, посмотрела на дочь. — Надин?

— Да?

 — Тебе стало лучше?

Надин сняла чёрную заколку и кивнула.

— Слава богу, — мама продолжила перекладывать вещи туда-сюда. — Слава богу, я выплакала море слёз, Надин, ты даже не представляешь…

Надин проснулась около трёх в состоянии самой страшной и огромной невыносимости, которую она когда-либо чувствовала. Под рукой ни бритвы, ни лезвия, только море — море крови, море вопросов, море петрушки, море слёз, — море-море-море…

Море поможет.

Надин тихо встала с кровати, скрипнула старенькой дверью в отеле. В тонкой пижаме с далматинцами (жаль, их не 101 — она считала), вышла на берег, её узенькие стопы заторопились по ледяным жёстким камням.

Море поможет.

Надин вспомнила Ариэль — красивую и счастливую, вспомнила, как наряжалась ею (один раз на конкурс красоты, другой — на Хэллоуин), вспомнила, как обрадовался мистер Эддисон — какой он всё-таки низкий, даже чуть ниже тощей Надин.     

Море поможет…

Всего на свете — огромное море, но самое страшное — море этой невыносимости, может быть, уже не море, а океан целый, скопившийся внутри такой маленькой и тощей Надин, который бьётся о кожу, царапает её своей солью. Надин — на берегу, Надин — у самого края моря, вот оно уже касается её побелевших от холода ног, Надин — в самом море. Пижама с далматинцами мокрая, тяжёлая, липкая — облепила тело, будто вторая кожа, но Надин не чувствует — она ничего не чувствует, кроме невыносимости, ничего не знает, кроме этой боли и того, что море…

В серых глазах — отражение белых звёзд и высокой чёрной волны.