Гандам

У него вместо аватара — Гандам. И ни одной фотографии, даже маленькой. Пишет:

— Привет! Помнишь меня? Я Дима.

Ну, здравствуй, племя молодое, незнакомое!

— Не помню.

— Учились вместе на филфаке.

Был у нас Дима-футболист, Гомера с Гегелем путал. На госэкзамене вцепился мне в руку и прошипел:

— Шмелёва, горю!

День, когда горят костры рябин. Билет-то элементарный: «Нормы языка. Кодификация». Среди однокурсников я была известна скверным почерком — мои конспекты никто не просил. Арабская вязь, местами переходящая в иероглифы. А Дима вообще не понимал, зачем что-то переписывать: брал билет, залихватски улыбался преподавательнице, что-то пел про свои чемпионаты, и уносил вымученное «удовлетворительно». Странно, но его удовлетворяли почти все, в том числе строгая полуслепая профессор, крупный специалист в области структурной лингвистики.

Как могла внятно набросала ему план ответа. На руке остался синяк — почти что след от удара самурайским мечом: наливной, багровый.

— И чего же вы хотите, Дмитрий? — написала я этому Гандаму.

— Где работаешь? Как вообще всё?

Небось, развелся, рыщет теперь по профилям, где стоит статус «не замужем». Я вкратце рассказала биографию. Ведь бывает, что стучатся по работе. Даже Гандамы. Презумпция полезности собеседника в ВК. Вежливость. Напитки покрепче, слова покороче.

— А я в агентстве «Разнежье», — сказал Дима. — Директор.

Теперь машину свою покажи, с двойным приводом. Щуку стокилограммовую, которую выловил один в тайге, причем там, где и речки-то нет. И фотки из Тая давай. Серфинг, дорогой отель, кокос с трубочкой. Не стесняйся, Дима. Ты же футболист.

— Ты ведь здорово писала тексты тогда. Давай встретимся. У меня предложение есть.

От неожиданности я согласилась. Все-таки не съём, а наём.

В пятницу оделась поприличнее: костюм-тройка с юбкой, шелковый галстук, блузка белая под горло. В такой упаковке я чувствовала себя креветкой в ледяном панцире. Вешу больше, чем стою.

Дима ждал меня в ресторане «Онегин». Я оценила шутку. Куда еще можно пригласить Таню? У двери стоял нахохленный, как зимний голубь, швейцар. Лениво указал мне на лестницу в подвал: пошла, разделась. К залу вела неутоптанная ковровая дорожка, каблуки вязли в ней. Переваливаясь по-утиному, я добралась до единственного заселенного столика.

Из-за стола поднялся мужчина.

Какой-то совсем не-Дима.

Аккуратная борода, плечи вразлет, весь кежуал, джинсы. И я — кукуруза. Царица тетрадных полей.

— Таня? — сказал он глубоким, ярким баритоном.

Для тебя — хоть Маша. Могу еще раз дать списать. Только говори, говори, говори.

— Что будешь?

Филе Гандама.

То есть это... давай меню. Принесли меню. Я судорожно посчитала, сколько осталось до зарплаты и на какое количество кусочков мне придется делить буханку. Вот и похудею.

— Салат «Витаминный» и воду без газа, — проблеяла я, когда к нам подлетел угодливый официант.

Дмитрий тоже заказал немного. Это меня успокоило — экономит. Салфетка из-под гигантской тарелки медленно и уверенно сползала мне на колени. Сияли столовые приборы. В уголке, сидя на трехногом стуле, юная певица выводила нежным голосом «Come as you are». Сам Кобейн не узнал бы песни: мелодия плыла верхом, как упавшие в ручей цветы. Я хочу быть певицей. Встать из-за стола и томно дышать в микрофон, бродить по залу, изредка касаясь посетителей. Кто-то запихнет мне деньги в декольте. У меня непременно будет такое декольте, куда можно набить миллион. И грудь колесом. Двумя колесами. Почти велосипед. Хотя нет, велосипед плоский. Две ядерных бомбы. Два сталагмита. Два трицератопса.

— Доллар за твои мысли.

Я очнулась. Дмитрий с любопытством поглядывал на меня.

— У тебя нет доллара, — сказала я.

Он достал из бумажника доллар.

Я сглотнула.

— Мне хотелось, чтобы моя грудь... — я разрывалась между сексуальной метафорой и правдой. — Напоминала двух трицератопсов.

— Почему не трех?

— Это уже «Вспомнить всё». Другой жанр.

Зачем он так улыбается? Людям с красивыми губами надо пожизненно носить маски. Потому что я сейчас вытеку из костюма-тройки неопрятной лужей, и во мне поселится головастик. Надо подсобраться. Прийти в себя. Мы на экзамене, я вытянула билет, который не учила. Шпаргалка в сапоге. А Дима улыбается, как будто счастлив. В моей жизни бывали разные улыбки: подобострастные, сладкие, смущенные, безоблачные, негодные. Не было только такой, которая бы говорила: «я ждал тебя, и вот ты пришла». Мой кот в принципе это ощущает, но он не чеширский, улыбаться не способен.

Конечно, ждал он меня! Сейчас начнется собеседование. Имеете ли вы опыт дрессировки крокодилов по таксономии Блума, ваше лучшее достижение, кем вы видите себя через сто пятьдесят лет, продайте мне ручку за миллион тугриков.

— Ты все такая же, — сказал Дима. — Смешная.

Ему весело!

О, богиня кукуруза, дай мне сил! Дотерпеть бы до салата, а там можно смело бежать. Недели две потрачу, чтобы забыть эту улыбку, а потом можно приложение для знакомств поставить. Как точку. Как телеграфный столб. Как трицератопса на поле хвоща.

Дима начал рассказывать про свое агентство. Они работали по гранту и писали о культуре — точнее, о том, что принято называть культурой. Спектакли, выставки, открытие и закрытие галерей, гастроли, лекции и прочий хлам. Свалки ненужных встреч и невостребованных знаний, бесконечный парад голых королей.

— Раньше ты любила спектакли. Помнишь, мы ходили на Горького? Ты плакала в фойе.

Плакала, было дело. Меня тогда бросил парень, и я могла раскиснуть по любой причине. Дорога поворачивает не направо, а налево. По улице летает одинокий пакетик. Сухая муха болтается на паутинке мордой вниз. В булочку вместо изюма подложили мак.

А тут — целая драма! Персонажи страдают два часа тридцать минут с единственным перерывом на кофе с молоком. Скрипят декорации, сыплется пыль на первый ряд партера. Конечно, я плакала. Любой бы плакал.

— Меня всегда глубоко трогали экзистенциальные вопросы, которые поднимает Горький, — сказала я Диме. — Если посмотреть на героев внимательно, каждый из них воплощает часть одной личности. Отсюда противоречия.

Дима перестал жевать стейк и посмотрел на меня взглядом форварда, который сейчас наподдаст мячу.

— Ты права, — наконец сказал он. — Никогда не думал об этом. Продолжай.

Ох, черт!

— Дело ведь не только в противоречии между утилитарной и христианской этикой, — сказала я, чуть не плача. — Этот разрыв легко преодолим. Но непреодолима теснота смыслового ряда, скученность идей — эффект толпы, который возникает в ночлежке.

Мне стало жаль себя. Салат не лез в горло, хотя и стоил пятьсот рублей. Возможно, туда порубили рукколу, которую окропляли золотом. Ей читали на ночь Шопенгауэра в оригинале. Она выросла злая и горькая, и теперь ее подают с майонезом — иначе не лезет.

— Люблю умных женщин, — пробормотал Дима.

Я задохнулась от унижения.

— Спасибо за встречу, — сказала я, отпихивая от себя стол. — Познавательно. Была рада... ээээ, повидаться. Удачи агентству. И тебе лично.

Он перехватил меня в гардеробе.

— Ты чего убегаешь? Я что-то не так сказал?

Терпение лопнуло окончательно.

— Руку отпусти! Нечего было списывать у меня, понятно? И вообще, иди ты нахрен со своим Горьким и Гандамом, я их обоих ненавижу. И футбол тоже.

Я вырвала куртку из объятий пораженного гардеробщика и опрометью бросилась наружу. Снаружи была метель. Меня сдувало в переулок, и я, каким-то чудом доцарапавшись до трамвая, влезла в его теплое брюхо и замерла у стекла. Какую идиотку сыграла! Просто профессионально. Мне надо открыть агентство глупых поступков. Вам что? Опростоволоситься на собрании или провалить собеседование? А может, начнем с малого, с глупой реплики в адрес красавчика? Или сядем в лужу по-крупному? Но это будет стоить дороже.

Трамвай неторопливо вез меня в депо. Придется пройти десять остановок пешком, и я согласна считать это посильным наказанием за головотяпство.

Тренькнул телефон. Новое сообщение. Добрый Дима не сдавался.

— Таня, что случилось? Я тебя обидел?

Сначала я написала текст в три абзаца, в нем были сложные предложения, деепричастные обороты и даже один канцелляризм. Стерла. Написала лаконичнее, суше. Добить Диму монологом было бы чересчур. До таких пыток сам Сатана не додумается. Стерла еще раз. Мимо тянулся поросший ольшаником овраг, на дне его виднелись двухэтажные дома. Разбухшее, как десны, небо пожилого января едва удерживало гнилые зубы дальних многоэтажек.

Мне сорок. Мозгов как не было, так и нет. Один кот есть, осталось еще тридцать девять. Количество котов должно соответствовать возрасту. Непроверенные тетради стопкой лежат на столе. А красная ручка течет. Все пальцы в красной пасте. Можно представить себя Пилатом. Или Иродом. Отмыть с мылом кровь младенцев. Ирод вряд ли пользовался мылом, жил в антисанитарии и без кошек. Зато проблем с личной жизнью никаких. Наложниц толпа. Без всякого приложения для знакомств. Махнет Ирод вправо, и к нему несется блондинка. Махнет еще разок — брюнетка. Очень удобный сервис. И евнух машет опахалом из павлиньих перьев. А где-то в саду кудахтает голожопый павлин.

Я вспомнила бывшего. Вспомнила всё. Наверное, у меня под блузкой три трицератопса, а в голове таракан топлес сползает по пилону. Иначе почему — так?

«Дима, — написала я, — забыла тебе сказать. Я сумасшедшая. Без диагноза. Поэтому не принимай на свой счет. Деньги за салат сейчас скину. Было невкусно, но "Онегин" вообще так себе местечко. Пока!»

С сердца упал камень. Невидимый Сизиф докатил его до горла, выдохнул, и камень, набирая скорость, покатился вниз: по ребрам, печени, желудку, проскакал по всем кишкам и застрял в телесном низу. Так наши преподаватели на филфаке скромно называли анальное отверстие и то, что его окружает.

Вернувшись домой, я позвонила Нине.

— Снова полный провал? — буднично поинтересовалась она.

— Хуже. По-моему, я уже перестала проваливаться и теперь извиваюсь на поверхности. Как труп, в пустыне я лежал.

— Знаешь, в чем твоя проблема?

Я рассмеялась. Нина смотрела те же фильмы, что и я. Бывало, мы набирали полные сумки еды, пива, заваливались ко мне и всю ночь смотрели боевик за боевиком. Я любила засыпать под звуки выстрелов. Нина любила моего кота, пока не завела своего.

— Внимательно слушаю.

— Тебе не нужен никто.

— Вообще-то я хочу замуж.

— За капитана Америку. Или за Базарова.

— Лучше за Кэпа, — сказала я, подумав. — И внешность нормальная, и человек он хороший. Щит можно приспособить для катания с горок.

Нина тяжело вздохнула в трубку.

— Пора взрослеть, Таня. Щит нужен, чтобы прикрывать им от дождя Баки. Все, не могу больше разговаривать.

И она положила трубку.

Я сидела за столом и раскладывала тетрадки. Сначала поделила на мальчиков и девочек, потом на умных и глупых. Потом перемешала, чтобы не было никакой системы. Правописание удвоенной Н в прилагательных. Изложение по рассказу Бианки. В окне прекрасно видно отражение — птичий нос и удвоенные морщины вокруг глаз. Кукиш из волос, растрепанный ветром. Я не умею играть в футбол. Не умею нормально разговаривать.

Заснула на тетрадках.

Капитан Америка улыбался мне Димиными губами — долго-долго, пока не превратился в трицератопса.