Важнее мира и жизни. Часть II
Утро.
Капли дождя на лице будят Ольку. Она лежит в спальнике под козырьком скалы. Рядом темнеет провал пещеры, и перед ним — черные, остывшие угли костра.
Она не хочет заходить в пещеру, проверять, на месте ли кости. Боится оскорбить чудо недоверием. Да и — какая разница? Если костей нет, разве это что-то докажет? А если они там — опровергнет?
Завтракать нечем, оставаться здесь незачем. Скатав отсыревший спальник и уложив его в рюкзак, Олька ковыляет обратно — искать дорогу вниз.
День.
— Олька... Ты...
Олька поднимает глаза, но все еще держит губами трубочку. Большой стакан колы и целая тарелка вреднющей в мире картошки-фри — она совсем перестала соблюдать диету.
Машка. Бывшая лучшая подруга. Та самая, на чьей свадьбе Олька так и не стала свидетельницей. Интересно, кем ее заменили в последний момент?
А, ладно. Неинтересно, вообще-то.
На Машке джинсовый комбинезон с лямками, как специально придуманный, чтобы подчеркивать беременный живот. А живот и так — ого-го, и как она, интересно, с ним двигается? Тяжело ведь! Вон как она стоит — в раскорячку, одной рукой опирается на спинку стула, другой придерживает живот и смотрит так, будто вот-вот разревется.
— Правда ты...
— А ты, что ли, думала, не приду?
Олька отставляет стакан и засовывает в рот ломтик картошки. Она не так уверена в себе, как притворяется. С вечера, как получила Машкино сообщение, не находила себе места. Потому и пришла на полчаса раньше — посидеть одной, собрать в кучу мысли. Но картошка с колой начисто отбили охоту переживать. Божечки, до чего же это вкусно, и как она могла забыть?! Ведь когда-то это было их любимое с Машкой место. Сколько тонн этой картошки они сожрали со старших классов?
Кто-то даже говорил, что от неправильной еды Олька и заработала рак.
— Я... — Машка все-таки всхлипывает и по-слоновьи грохается на стул. Тот с честью выносит испытание. — Я когда увидела тебя в сети... думала, страницу взломали или мама... думала... Оль...
Она ревет, всхлипывает и размазывает по лицу тушь. На них смотрят — к счастью, в это время здесь почти пусто. Олька осторожно тянется через стол к ее руке:
— Эй... Я ведь тут! Ну Маш...
Раньше чуть что обнимались, но сейчас неловко — из-за Машкиного огромного живота, из-за всего, чего между ними не было в эти месяцы. Олька не держит обиды, нет. Она все понимает. Но обнимать бывшую подругу ей не хочется.
— Я такая дура! — всхлипывает Машка. — Такая глупая дура! Оль, ты... ты прости меня. Я...
— Ну хватит, а? Ведь все же хорошо. Давай... давай расскажи лучше, как ты. Скоро маленький будет, да? Или маленькая? Как назовешь, решила наконец?
И тут Машка принимается реветь по-настоящему, в голос, подвывая и раскачиваясь на стуле. К ним кидаются с разных сторон — кассир и еще какие-то люди. Олька вскакивает, машет на них руками — уйдите! Обнимает-таки ревущую Машку за плечи.
— Принести воды? — шепчет ей в ухо кассир.
Олька кивает, и парень бежит обратно к стойке. Олька неловко гладит короткие Машкины волосы.
— Что случилось, Маш? Расскажи!
— Я от... отказала-алась ее уб... убива-ать! Все-ех послала! Олька, я не-е... не смогла! Я... Я так уста-ала!
Олька берет протянутый стакан, благодарно кивает кассиру. Почти силой вливает воду в Машку. Та шумно глотает, всхлипывает:
— Спасибо...
— Расскажешь все по порядку? С ребенком что-то, да? Маш, ты только не плачь больше, нельзя тебе плакать, ну!
— Гыы... — у той выходит что-то среднее между смехом и всхлипом. — Я два месяца уже реву-у... А ты — нельзя плакать!
— Так. Если прямо щас мне все не расскажешь, я вылью эту колу тебе на башку! Поняла?!
— Си... синдром Дауна-а... И порок сердца, и какая-то киста еще... Это все в комплекте идет, сказали-и-и... Они меня заставляли... искусственные роды, Оль! Я от... отказалась! Мне страшно-о... Но я... я не могу!
Олька сидит на столе, обеими руками гладит Машкину голову. Та уткнулась ей в колено, на джинсах растекается мокрое пятно слез.
Хорошие в этой пиццерии столы, крепкие, не пластик. И работники хорошие, понимающие. Другие бы давно их выпнули. А эти — ничего, собрались за стойкой аж втроем, смотрят. И посетители, все шесть, забыли про еду и смотрят, вот же бесплатный цирк!
— Маш. Пойдем пройдемся, а? Или ты есть хочешь?
— Не... не хочу...
— Пошли!
Олька крепко держит Машкину руку. Идут по набережной, мимо скамеек и фонтанов, отключенных уже, хотя погода сегодня совсем как летом. Мимо сдутых батутов и неработающих каруселей, мимо старушки, кидающей семечки стае нахальных серых голубей.
Машка говорит и говорит — как будто все эти месяцы ждала возможности выговориться. Про врачей и бесконечные обследования, и как профессор с белой бородой кричал на нее в кабинете, как называл дурой безответственной, как на нее кричала свекровь, и муж с тех пор едва разговаривает, как трудно и страшно ей одной против всего мира, и не с кем поговорить, и как она все равно больше всего на свете любит свою маленькую... В этом месте Машка опять срывается в рыдания.
Олька усаживает ее на скамейку, садится рядом. Обнимает огромную, как воздушный шар, талию. В груди поднимается ветер, знакомый суровый ветер алтайских гор. Он ревет, завывает в ушах, рвется из горла словами, удержать их нет никакой возможности. Губы сами собой исторгают звуки:
— Скажи, какое твое самое большое желание?
Машка удивленно замолкает. Потом шепчет:
— Чтобы она родилась здоровой...
— Ты хочешь этого больше всего на свете?
— Да, конечно! Почему ты спрашиваешь?
— Это для тебя важнее всего мира и самой жизни?
— ДА!
— Хорошо. Сбудется.
Ветер стихает, Олька остается пустой, как сдутый шарик. Ее трясет, но времени приходить в себя нет — у Машки огромные, черные от ужаса и надежды глаза. Олька шутливо толкает подругу в бок:
— Все будет хорошо, Маш. Верь мне. Не спрашивай, откуда я знаю. Твоя дочка родится здоровой. Вот увидишь. Можешь плюнуть этому профессору прямо в очки.
Машка отодвигается и смотрит ей в лицо. Долго, очень долго. Молчит. Слезы медленно сохнут на покрытом разводами туши лице.
Олька не отводит взгляда.
— Я знаю, — шепчет она наконец. — Просто поверь, Маш... Я это точно знаю...
Вечер.
— Что это было, Олька? Что ты наделала? Что ты, мать твою, творишь?!
Она кричит на свое отражение, стоя в обшарпанной ванной своей временной квартиры. Квартиры, которую сняла, вернувшись с Алтая, самую дешевую, какую нашла, чтобы не жить — доживать. И вот на фоне облезлых грязно-зеленых с желтыми потеками стен, в надтреснутом зеркале — ее отражение в пушистом белом полотенце. Ее лицо, и даже сейчас, с ошалевшим взглядом и разинутым в крике ртом видно, как округлились за два месяца щеки. Еще бы — жрет все подряд, забив на медицинские диеты, на таблетки, на обследования...
— Что ты, твою мать, творишь?!
Нет, она не врала. Говоря с Машей, была не то что уверена — была как летящая в цель пуля, как приемник, транслирующий передачу. Ни вопросов, ни сомнений. И таким же тупым приемником вернулась домой, улыбалась, напевала что-то, счастливая. Наелась купленного по дороге мороженого и залезла под душ.
И только теперь, на выходе из душа, ее отпустило. Разом нахлынуло все. Как она вдруг потеряла рассудок, как делала и говорила такое, что не объяснить и не простить, ведь Машка... она же поверила, мать твою, поверила! А потом, когда окажется, что...
— Это не я, — шепчет Олька. — Это не могла быть я! Я себя не контролировала!
Обнимает себя за плечи, дрожит, отражение расплывается от слез. Зажмуривается и стоит так долго-долго, пока дрожь не отступает.
Олька открывает глаза и на долю секунды видит за спиной своего отражения еще одно. Худенькую светловолосую фигурку в старом одеяле на плечах. Видит ободряющую улыбку мертвой девочки, и вместо того, чтобы испугаться, успокаивается. Истерика отпускает так же внезапно, как началась.
В самом деле, после всего — чем ее еще напугаешь?
— Но как это понимать? Как...
«Я должна выполнить одно желание, если оно настоящее, важнее всего мира и жизни. Так получается, когда умираешь, не выполнив свое, — становишься духом и исполняешь чужие. Такое правило...» — шепчет в ушах то ли голос, то ли воспоминание.
— Но я не умерла! — кричит Олька. — Я не умерла, я... я здорова!
Полотенце падает на пол. Олька смотрит на себя, по-настоящему смотрит, впервые за эти месяцы. Мягкие покатые плечи, грудь, слишком большая для истощенного болезнью тела... впрочем, уже нет. Оно больше не кажется истощенным, даже ребер не видно. Кажется, она начала толстеть. Кажется, ей пора на диету...
Олька проводит руками по телу, от плеч до бедер. Когда она в последний раз ощущала боль и тошноту? Она смотрит на себя, прикасается к себе. Дергает отросшие мокрые волосы — они кудрявые, иначе уже скрыли бы уши.
— Я здорова...
Рыдание поднимается из груди с волной облегчения, счастья, смеха.
— Спасибо тебе, спасибо, спасибо... Но ведь ты сказала: одно желание, и я отдала свое — тебе! Как же...
Зажмуривается, пытается уловить внутри себя отклик. Голос девочки. Почувствовать ветер...
И ветер приходит, шумит в ушах, течет по венам ледяным огнем.
Олька кивает и идет одеваться.
Ночь.
Темные улицы с погасшими огнями домов, разбитые фонари, редкие тусклые вывески. Паршивый район, чтобы в нем жить, а умирать она больше не собирается. Олька идет медленно. Ветер в ушах выгнал ее из дому, но теперь стих, и она просто идет, дышит и ждет, сама не зная чего. Медленно втягивает воздух, так медленно, что успевает распробовать все его вкусы: мокрый асфальт, тающий привкус первого короткого снега, долетевшую из чьих-то окон жареную картошку с луком, и табачный дым, и бензиновые выхлопы автомобилей, и свежесть близкой реки. Выдыхает и вдыхает снова.
Слушает — откуда-то долетает музыка, откуда-то — звук семейного скандала, визгливый женский крик и глухой, угрожающий мужской бас. Нет, ей не туда. Она не знает, куда ей.
Олька ускоряет шаги и вдруг слышит всхлипы. Плачет ребенок, но не так, как ревут от каприза или чтобы добиться чего-нибудь от взрослых, — тихий, измученный всхлип отчаявшегося маленького человека. Олька вздрагивает и сворачивает на звук. В дыру в заборе неработающего черт знает сколько детского сада.
Плохое место. Здесь давно не играют дети. Городские власти никак не могут решить судьбу аварийного здания, а тем временем полуразрушенные веранды и старые качели стали приютом местных алкашей. Говорят, в здании ночуют бездомные. Ни один взрослый в здравом уме не сунется сюда ночью, но Олька протискивается в дыру в заборе, проходит немного по тропе и видит его — маленькую фигурку в широкой не по размеру куртке.
При ее появлении он не вздрагивает и не престает плакать. Мальчишка, лет семь или восемь на вид. Один. Олька осторожно подходит ближе, озираясь, но вокруг, похоже, никого.
— Эй. Что случилось?
И сразу, с горестным всхлипом:
— Малыш потерялся!
Олька не успевает ничего сообразить, а рука уже тянется к телефону — звонок в полицию, розыски пропавшего младенца... на остатках здравого смысла все-таки уточняет:
— А Малыш — это...
— Кот! — отвечает мальчишка и принимается реветь громче.
— Тише, тише! Объясни получше. Где он потерялся?
— Из ок... окна выпал! А папа сказал, не пойдет искать этого пи... пидо... И меня не пустит! А я...
— А ты сам пошел искать? А мама... — Олька вздрагивает от собственной глупости, но мальчик объясняет:
— А мама в ко... командировке!
— Так, — ситуация теперь кажется ясной. — И ты пошел сам искать кота? И давно ты уже ходишь один? Тебя папа, наверно, ищет!
— Не-е, — всхлипывает мальчишка. — Он пи... яный. Я ждал, пока он зас... нет.
— Еще лучше! Далеко до твоего дома?
Мальчик со всхлипом кивает туда, откуда Олька только что пришла:
— Там...
Олька решительно берет его за руку:
— Пошли! Здесь очень много плохих людей, понимаешь? Нельзя... — но мальчишка отзывается таким ревом, что она замокает, не договорив. — Ну тише, тише! Слушай... давай поищем вместе твоего кота?
— Да... да-ва-ай! — теперь уже он цепляется за Олькину руку, как за последнюю надежду. — Я без него домой не пойду!
— Очень его любишь, да?
— Бо... больше всего на свете!
Олька замирает. Сердце больно стучит у самого горла. Да что ж ты будешь делать...
Ветер воет у нее в ушах, и собственный, чужой, неподвластный ей самой голос спрашивает:
— Больше всего на свете хочешь его найти?
— Да! — ревет мальчишка.
— Идем.
Не выпуская его руки, Олька возвращается к дыре в заборе.
— Жди здесь.
Оставив мальчика, идет вдоль забора наугад, в темные мокрые кусты, десять шагов, двадцать. Если... если это все правда, ей совершенно неважно, где искать.
Она садится на корточки, протягивает руки:
— Малыш...
И к раскрытой ладони с тихим мявом прижимается ушастая голова.