«Женщины» Буковски
Есть слова, которых мало. Например, реализм. Во-первых, описанное никогда не бывает реально, потому что оно не принадлежит опыту читателя как факт. Реален здесь только текст, процесс чтения и фантазирования читателя в этот момент. Во-вторых, слишком много людей стремились убедить нас в том, что описанное в книге когда-то случилось или могло случиться, и слово «реализм» потеряло специфичность. Поэтому возникают атрибуты: магический реализм, критический реализм, грязный реализм. Социалистический. Во всех случаях, когда мы доверяем книге, это он, реализм.
Прозу Буковски часто относят к грязному реализму — не потому, что есть чистый, а потому, что Буковски нарушает табу высокой литературы. Массовая, жанровая литература может быть любой — она подстраивается под читателя. Высокая литература подстраивает читателя под себя. Она имеет моральное право на утверждение ценностных систем, поскольку отношения с ней у читателя иерархические, сверху вниз. Могучий автор отдает нам на суд своих героев, но потихоньку следит и за нами, чтобы не разбаловались.
В детстве мы невольно читаем много текстов, где система ценностей рафинирована, где солидаризация с протагонистом — этический идеал. И если читатель не взрослеет и остается в рамках детского типа чтения, встреча с Буковски будет для него как столкновение лоб в лоб с бульдозером.
Роман «Женщины» был написан в 1978 году и по пафосу похож на «Пидора» Уильяма Берроуза. У меня нет уверенности, что Буковски читал «Пидора», поскольку тот, хотя и был написан в 50-х, вышел в печати только в 1985 году, но что-то из Берроуза он явно читал — недаром тот упомянут в «Женщинах». Оба они, и Берроуз, и Буковски используют биографию для создания антигероя, антимира и антимифа. Оба поэтизируют скандальность, несчастье и асоциальность. Оба одержимы сексом, наркотиками, быстрым удовольствием и смертью. Но если Берроуза клонит в сюр, то для Буковски сюр — сама жизнь.
Читать «Женщин» мне было неприятно. И вовсе не из-за сексизма — его там на самом деле нет. Сексизм подразумевает отрицание полового диморфизма, когда один пол считается полноценным, а второй — его бракованным вариантом. Буковски заходит гораздо дальше — он отрицает человека вообще. В мире романа есть единственный персонаж — Хэнк, все остальное — детализация его внутреннего состояния, экстраполированного на окружающее пространство. То есть в романе нет ничего, кроме Хэнка, он весь — Хэнк. Такая концентрация эгоизма тяжело переносима, когда ты сам эгоист (мой случай).
Роман разбит на части, некоторые из которых имеют новеллистическую завершенность, некоторые выглядят фрагментами. Сам Буковски говорил, что вдохновлялся «Декамероном», и это очень важно. «Декамерон» — история спора литературы со смертью. Рассказывание историй оказывается спасением от чумы. Смешные и страшные сюжеты показывают бытие с разных сторон, создавая объем витальности, защитную оболочку для отдельной хрупкой человеческой жизни. У Буковски прямо обратный принцип. Чем больше он рассказывает, тем меньше остается иллюзий у героя и читателя, тем меньше жизни в том и другом. Многие считают, что в книгах Буковски есть юмор. Я не нашла. Мне вообще не смешно.
«Женщины» нечто среднее между дневником и исповедью. От дневника там обилие бытовых подробностей, совершенно избыточных, от исповеди — резкая прямота изображения. Хэнк начинает повествование из ниоткуда и заканчивает ничем: это просто отрезок между произвольными точками во времени. Для героя время ничего не значит, время не несет изменений. Сам герой не завершен, не достроен — в этом его главная особенность. Он голоден, поскольку из него изъята та часть, которая отвечает за удовлетворенность. Хэнк неумеренно потребляет все: алкоголь, деньги, женщин, еду. Несколько раз описывается его большой и ненасытный живот. Если посмотреть на структуру описания алкоголя и женщин, то существенной разницы между ними нет. Весь алкоголь одинаков, все женщины похожи, меняются только этикетки / имена, а фиксируется герой только на акте потребления и количестве потребленного. Вот почему он не удовлетворен: количество у него не способно перейти в качество. Нет точки насыщения, нет ощущения полноты бытия. Пытаясь сожрать жизнь, он, как древний змей, грызет собственный хвост. Отсюда непродуктивность времени в романе и его бессобытийность: вместо событий есть подробности.
Тотальная прожорливость Хэнка объясняется одним важным источником, который наверняка уже упомянут где-нибудь в высоколобом литературоведческом трактате. Я говорю о «Гаргантюа и Пантагрюэле» Рабле. Этот средневековый роман об обжорстве и излишествах строится на карнавальном представлении о жизни, когда можно всё, что обычно нельзя, когда полнота жизни связана с изобилием, и любое плодородие в тему. В году есть точки, которые демонстрируют апофеоз жизни — традиционные народные праздники. В эти моменты жизнь побеждает смерть, утверждает себя во всех возможных формах. Но это можно инвертировать. Роман «Женщины» — темное раблезианство, когда есть неумеренное потребление, но оно не связано с манифестацией витальности, а скорее, наоборот, говорит, о ее отсутствии или о провале в ней. Ненасытна жизнь, но также ненасытна и смерть. Голод Хэнка — это гротескный голод умирающего человека. Он умирает не от болезни, а от недостатка жизни. Чем меньше жизни у него остается, тем он голоднее.
Отчасти именно поэтому роман не смешной: нет нормы, на фоне которой алогизм проявляет себя. Кроме того, в романе совершенно нет социального содержания — оно возникает тогда, когда есть внешний обзор, попытка обобщения. У Буковски, в сущности, противоположная задача: интроспекция и каталогизация антивитального содержания личной жизни. Все, что должно быть ярким и вызывать эйфорию (секс, скачки, наркотики), становится рутинным и предельно депрессивным, герой не способен ни с кем разделить свои чувства — он вообще тут один. Человека он так и не встретит. В гротескном, несмотря на весь внешний реализм, мире нет ничего, кроме картона. Ни одно обстоятельство не меняет Хэнка, и какая-то рябь пробегает по нему лишь по случайности. Он и сам, похоже, думает, что его нет, а есть только ротожопа, которая ест и мгновенно испражняется. Такая редукция личности — болезненный артефакт эпохи ненужных друг другу людей. Нет ничего: ни любви, ни книг, ни счастья. Даже героя нет. Вместо него дырка в бумаге, через которую на нас смотрит единственным грустным глазом циклоп Буковски, древнее хтоническое чудовище.