Последняя маска — посмертная (часть 2)

***

Не знаю, была ли это прихоть Линды или высказанное ненавязчиво и почти незаметно желание Ричарда, но не проходило и недели, чтобы я не встретился с ними. Мы ходили на выставки и в музеи, и Линда читала нам с Ричардом лекции то о фламандских живописцах, то о происхождении и развитии сюрреализма, то о концепции ризомы Делёза. Она при этом выглядела удивительно красивой, светилась, фонтанировала идеями. Ричард смотрел на неё нежным, влюблённым взглядом, мало говорил, всегда оставался учтив. Со мной он избегал встречаться взглядом, и видя его — такого кроткого, мягкого — я начинал думать, что трифорий Вестминстерского аббатства, восковые куклы и поцелуи привиделись мне в ночном кошмаре.

А потом я снова остался с Ричардом наедине. По просьбе Линды мы с ним вдвоём должны были заехать в салон и забрать скульптуру — подарок на день рождения хорошего приятеля Линды и моего достаточно дальнего знакомого, который выслал приглашения нам всем троим.

Линда, конечно, не желала лишний час трястись в пробке, будучи в платье и с укладкой, поэтому мы условились, что она поедет прямо в загородный клуб на такси, а мы с Ричардом захватим подарок и присоединимся позднее.

Он появился у меня на пороге, одетый на этот раз в серый костюм, как полагается. Из вежливости я открыл ему дверь, он обошёл меня, огляделся, втянул носом воздух и заметил:

— Пахнет пылью. Оттуда, — он безошибочно указал на дверь моей спальни. — Даже так, доктор?

Я, будучи выше его на добрую голову и старше хорошо, если не вдвое, замер как истукан, пока он без малейших церемоний распахивал дверь и проходил в комнату. Я услышал скрежет, на негнущихся ногах последовал за ним — и как раз увидел, что он уже разобрался с замком на второй двери, ведущей туда, куда я не желал бы его пускать ни за что на свете.

— Советую кодовый, — бросил он через плечо, входя в моё святилище порока.

Это была просто комната с гипсовыми масками и одним креслом. Ничего больше. Но я чувствовал, как шею и лицо заливает краска. Ричард рассматривал маски с вежливым интересом, а я ощущал себя так, словно он раздел меня и нагим выбросил посреди людной улицы.

— Помните его? — спросил Ричард, касаясь пальцем лица в самом центре. — Красавчик. Хотя она тоже неплоха.

Конечно, я помнил. Я знал их всех как лучших друзей. С закрытыми глазами мог бы перечислить, кто на каком месте.

Круто повернувшись ко мне, Ричард спросил:

— А чего мы стоим? Линда заждалась, — и он развязно подмигнул мне.

Едва живой я упал на сидение «Дефендера». Ричард бросил взгляд на часы, сунул в проигрыватель кассету, и мы тронулись под «Квин». Я закрыл глаза, понемногу приходя в себя. Никто, ни один человек ещё не видел мою коллекцию. Я был в ужасе от того, что её открыл и изучил Ричард. И в то же время я ощущал где-то очень глубоко в себе удовлетворение, как будто много лет я создавал её именно для того, чтобы однажды он мог её рассмотреть.

Странное дело, за всё время нашего знакомства, за уже почти десять лет, он только дважды упомянул эту комнату. Первый раз — когда захотел уязвить меня, мимоходом и грубо. А во второй…

Второй раз случился не так давно, когда я штопал ему очередную рану. Он время от времени ловил пули, несмотря на осторожность. Обрезав нить, я ещё раз обработал шов антисептиком и начал бинтовать плечо, а Ричард заметил устало:

— Мне надоело, док.

Я не рискнул спрашивать, что именно, но соображения у меня имелись. Он подмигнул мне и пообещал проникновенно:

— Не бойся, я всё спланирую так, чтобы лицо осталось неприкосновенным. Будешь целовать маску с моим лицом? Повесишь её в самый центр? Ну, не будь букой, признайся.

— Обязательно, — сказал я, и он мне поверил.

Мы забрали скульптуру — бронзового авангардного монстра, содержащего тонкий намёк на легенду о Нарциссе, — и направились в клуб. Ричард выключил музыку, но разговор не начал. Он вёл очень сосредоточенно, не сводя глаз с дороги, и я позволил себе осторожно изучать его. Здесь, рядом со мной, он не старался играть милого мальчика, как при Линде, и я получил возможность заметить, что у него очень твёрдая линия челюсти. И ещё — тонкие губы, которые то и дело кривились в неприятной ухмылке. Он о чём-то напряжённо размышляет, решил я. И вдруг внезапно как будто пришёл к окончательному решению, улыбнулся мне — и вдавил педаль газа в пол.

Нас пустили на территорию клуба, Ричард отдал парковщику ключи, я забрал тяжёлую статую (Ричард и не подумал прикоснуться к ней), и мы пошли к двухэтажному зданию, откуда доносилась громкая клубная музыка. Сквозь высокие зашторенные окна вылетали разноцветные вспышки софитов, которые окрашивали газон то в розовый, то в голубой, то в жёлтый.

Никто нас не встретил. Хостес не поспешили к нам. Холл будто вымер.

Тогда я распахнул высокие двери главного зала и с трудом сдержал вопль ужаса. Статуя чуть не выпала у меня из рук, и я осторожно поставил её на пол, прошептав:

— О, господи!

И спустя годы я могу воскресить в памяти в мельчайших деталях то зрелище, которое открылось мне в праздничном зале. Круглая сцена, над которой висит, мерцая, огромный светящийся шар. Играет музыка — один дискотечный безликий трек как раз сменяется другим в тот момент, когда мы оказываемся на пороге зала. Маленькие столики, обтянутые белыми скатертями и уставленные уже немного подъеденными, но всё ещё похожими на произведения искусства блюдами. Высокие бокалы с коктейлями и шампанским. И среди этого праздничного зала — более пятидесяти нарядно одетых мертвецов.

Их как будто подкосило в один момент. Кое-кто, покрепче, успевал, видимо, заметить, как падают замертво соседи, подскакивал — и падал сам, опрокидывая стулья и стаскивая скатерти. Девушки в коктейльных платьях — обвисшие на стульях, растянувшиеся на полу, завалившиеся на столы. Мужчины в лучших костюмах — поломанные, безвольные. Многие держались руками за горло.

Я почувствовал, что ладонью зажимаю рот. Врач во мне требовал кинуться вперёд, проверить пульс, попытаться, пусть тщетно, начать спасать несчастных. Но это порыв был слишком слаб, поскольку другая часть меня, значительно более могущественная, не желала двигаться с места. Мои глаза сами обшаривали зал раз за разом, фиксировали позы, выражения лиц.

— Они прекрасны, правда, — очень тихо сказал за моей спиной Ричард. — Такие молодые и такие мёртвые… О, и Линда здесь.

Она лежала возле сцены в изумрудном платье, спиной к нам. Я не сразу её заметил, но потом уже не мог отвести от неё взгляда.

Музыка продолжала играть, и я вдруг зацепился за слова, которые пела девушка с нежным, лёгким, совершенно не подходящим ситуации голосом: «Это убийство на танцполе».

Ричард фальшиво подпел ей и вздохнул:

— Должен разочаровать вас, доктор. Они живы. Большинство из них. Угадаете, кто именно? Попробуйте…

Я сморгнул выступившие на глазах слёзы и ответил:

— Я не понимаю….

— Пятьдесят упало, сорок пять поднялось. У вас есть две минуты на разгадку, доктор. Кто уже не встанет? Один — это смерть, два — рождение, три — это ветер, четыре… — его голос стал глуше. Я с трудом обернулся и увидел, что Ричард смотрит куда-то в пустоту. Его лицо приобрело отсутствующее выражение, язык с трудом справлялся с тем, чтобы выговаривать слова считалочки, совершенно здесь неуместной. Встряхнув головой, он улыбнулся и повторил резко, зло: — Так кто мёртв, доктор?

Они живы. Почти все. Эта мысль заставила меня очнуться, прийти в себя и наклониться к мужчине-официанту, который лежал ближе всего ко мне. На его шее прощупывался слабый пульс.

— Так вы не успеете, доктор, — протянул Ричард. — Смотрите! Скоро здесь будет полиция, они испортят всё веселье.

— Кто вызвал полицию?

— Я. Минуту назад. Время идёт, доктор. Смотрите на лица.

Я посмотрел. В мерцании света не так-то просто было разглядывать выражения лиц, изучать черты, но я это делал, потому что Ричард приказал мне. Первого мертвеца я увидел у окна. Такой же неподвижный, как остальные, он неуловимо отличался от них. Я видел слишком много мёртвых, чтобы ошибиться. Вторым трупом была женщина в серебряном платье. Она так сильно завалилась назад на стуле, что тёмные завитые волосы спускались почти до пола. Очень красивая.

Ричард вырубил музыку, подошёл к Линде и вдруг разрыдался — громко, натурально и пронзительно. А спустя мгновение в зале появилась полиция.

Не стоит и уточнять, что это преступление так и не было раскрыто, хотя именинник, не удовлетворившись тем, что сделал Скотланд-Ярд, нанял троих частных детективов. Ричард не отходил от Линды целую неделю, пока она полностью не оправилась от отравления газом.

А я окончательно потерял сон. И если мне удавалось на время забыть о зале, полном мертвецов, то я тут же начинал думать о том, что ни слова не сказал полиции про Ричарда и его осведомлённость о числе трупов. Ричард меня как-то за это похвалил — в своей особой манере, уронив ласковое: «Умница, Фредди».

***

Он держал меня при себе как собаку, при этом очень редко удостаивая вниманием. Я сидел в гостиной у Линды, пил алкоголь, поддерживал разговоры о музыке или книгах. Составлял Линде партию в шахматы. Временами давал себе слово, что прекращу эти посещения, но Ричард стал моим вторым постыдным секретом. И с ним я тоже не мог покончить.

— Уж не влюбился ли ты в моего мальчика, Фред? — как-то спросила меня Линда. Ричарда тогда с нами не было, он объявил, что хочет подышать воздухом, и ушёл. — Просто взгляда от него не отводишь.

Она засмеялась, но мне показалось, что в её глазах вспыхнул огонёк непритворной ревности.

— Линда, — я улыбнулся ей со всей искренностью, — твой Ричард в полной безопасности. Даже если бы меня вдруг заинтересовали мужчины, ты же знаешь, я никогда не сделал бы тебе больно. Разве что ты начнёшь встречаться с какой-нибудь совершенно ослепительной брюнеткой, от которой я потеряю голову.

— Подумаю над этим, только чтобы увидеть тебя влюблённым, — пообещала она и добавила задумчиво: — Наши отношения с Ричем… знаешь, иногда меня пугают.

Я напрягся и спросил осторожно:

— Что-то не так?

Я почти желал, чтобы она тоже разглядела в Ричарде эту дьявольщину.

— Наоборот, — она медленно накрутила на палец рыжий локон, — всё слишком хорошо. Мне не бывает с ним скучно. И он заботится обо мне. Фред, я встречалась с разными мужчинами, в том числе и старше, но никто не был ко мне так внимателен как Рич. Я решила… — она перевела взгляд немного мне за плечо, — после Рождества предложу ему жить вместе. И может, тогда он мне уже наконец-то надоест, — и она снова рассмеялась.

***

Снежный декабрь, как мне казалось, был создан для того, чтобы очистить мой разум и исцелить душу. Я завёл привычку помногу гулять, раз за разом мочил ноги в тонких замшевых туфлях. В один из вечеров я возвращался с прогулки, мокрый, замёрзший, но, как мне казалось в тот момент, оздоровлённый.

Человеческую фигуру на ступенях своего дома я увидел, только когда подошёл совсем близко. Сначала я подумал, что это какой-нибудь нищий перед праздником потерял страх и забрёл в наш квартал, и даже опустил руку в карман в поисках мелочи. Закончить этот день небольшим пожертвованием виделось мне хорошей идеей. Но потом я приблизился ещё на несколько шагов и в свете фонаря увидел, что это Ричард.

Он был совсем легко одет: поверх футболки и джинсов — только тонкая кожаная куртка. Голова его безвольно опускалась на грудь. Кожа была бледной.

— Ричард… — позвал я его осторожно. Он не ответил, и тогда я опустился рядом с ним и коснулся его лба. Он горел. — Ричард, ты меня слышишь?

Очень медленно, будто преодолевая огромное сопротивление, Ричард поднял голову, посмотрел на меня мутным, пустым взглядом, растянул белые губы в улыбке и пробормотал:

— Скучали, доктор?

— Пойдёмте в дом… — предложил я, но не решился взять его за руку. Он продолжал смотреть на меня, беззвучно шевеля губами. Наконец, выговорил с сильным ирландским акцентом, которого я ещё никогда у него не слышал: — Рыжему мальчику перерезали горло(3) … Выпили кровь, — моргнув, он будто бы слегка пришёл в себя и велел: — Помогите встать!

Я завёл его в дом, почти неся на себе. Уложил на диван в гостиной и отступил. Он не был пьян. Я подумал тогда (и мне стыдно за эту мысль до сих пор), что причиной всему наркотики. Страшно разозлился. Говорил какие-то глупости, что он погубит себя, что он глупый безответственный мальчишка. Спрашивал, что он принял.

Ричард если и слышал меня (а он слышал и потом не раз припоминал всё, что я ему наговорил), то никак этого не показывал. Просто лежал и смотрел в потолок, продолжая бормотать что-то про себя.

— Рыжий мальчик годится на джем, — сообщил он всё с тем же акцентом: — Я вас вижу, док. Что, похож я на ваших любимых мертвецов? Нет… Я много говорю. Но вы представьте, что я молчу. У вас получится.

Я снял с него куртку и ботинки и укрыл пледом. Сходил за медицинским чемоданчиком. Снял основные показатели: высокая температура и низкое давление.

Со временем я предпринял множество попыток облегчить ему эти припадки, которые сначала случались пару раз в год, а потом стали учащаться, но ни тогда, в первый приступ, ни позднее я не достиг особых результатов. Единственный раз, когда он позволил сделать ему перед началом приступа укол нейролептика, обернулся кошмаром. Наутро он сказал, что побывал этой ночью в аду — и больше не удостаивал меня таким доверием. Моё место возле его постели сменил тот из его любовников, которого я ненавидел больше всех остальных — покалеченный снайпер по имени Марк. Не раз и не два я приводил Ричарда в порядок после их встреч и однажды не выдержал и спросил:

— Почему именно он?

Ричард смерил меня задумчивым взглядом и уточнил лениво:

— А что, предлагаешь себя, Фредди?

Я отвёл глаза и ничего не ответил, но подумал, что конечно же нет. Позднее этот вопрос слышался мне во сне или подкрадывался в минуты усталости, и я то хвалил себя за уместное молчание, то проклинал за трусость. Возможно, ответь я ему тогда, я узнал бы что-то новое. Стал бы ему ближе — но вместо этого оставался только наблюдателем, жил и продолжаю жить до сих пор со смутным сожалением об упущенном.

Зато мне довелось наблюдать многое.

В какой-то год он завёл восхитительную привычку приходить ко мне, садиться на подоконник в гостиной и думать вслух. Порой он упоминал страшные вещи: теракты, взрывы, ограбления на много миллионов, рассказывал о красоте убийства, а иногда тратил два или три часа, обсуждая сам с собой перевозку сельскохозяйственной техники из Египта в Британию. Мне при этом говорить не дозволялось, но я и не стремился. После нескольких месяцев таких ежедневных визитов он пропал на время, а когда появился снова, то более уже рядом со мной ни о чём не размышлял, и только по новостям в газетах и по телевизору я мог угадывать, к какому громкому преступлению он приложил руку.

***

В реальности, которая почти померкла под гнётом воспоминаний, я услышал за стеной слабый стон. Кинулся к двери, но не открыл её, остановился и прислушался.

— Я здесь, — послышался спокойный голос Себастиана, — Это я, Себ.

— Басти… — слабо и хрипло ответил ему Ричард, — хорошо. Нет.

— Что нет?

— Не надо доктора. Ты знаешь…

Я прижался лбом к двери, прикрыл глаза.

— Сказку? — спросил Себастиан с какой-то доброй насмешкой. — Я расскажу, только лежите спокойно, ладно? Вам надо отдыхать. Тш-ш. «Гулял мышонок по лесу…»

Я отошёл от двери и без сил упал в кресло. Конечно, меня позовут, когда речь зайдёт о медицинской помощи, но никогда в жизни Ричард не просил меня рассказать ему сказку. Я сглотнул, чувствуя солёность на языке.

То, что я испытывал, можно было бы назвать ревностью, но это слово слишком примитивно и затаскано — так же, как и любовь, — а потому мне не понравилось. Я предпочитал оставить его без названия, ощущая, однако, каждой клеткой тела, растворяясь в нём как в кислоте.

***

Линда так и не получила возможности сделать Ричарду сомнительное предложение о совместной жизни. Они действительно вместе отпраздновали то Рождество — только вдвоём, и, похоже, это был очень семейный и уютный праздник. А потом Ричард исчез из её жизни навсегда. Он так захотел. Мы с ней стали видеться реже, а потом и вовсе потеряли связь. И хотя мне до сих пор временами недостаёт Линды, я иногда вижу её в светской хронике — уверенную, красивую, под руку с очередным мальчиком уже не на пятнадцать, а на все двадцать лет моложе неё, — и радуюсь. Она счастливо избежала отравляющего влияния Ричарда, сохранила здравый рассудок. Боже, благослови её. Она была, насколько я знаю, единственной женщиной в жизни Ричарда. Если бы я захотел, то мог бы написать целую монографию о том, как в нём проявляется Эдипов комплекс, но суть всё равно сводилась бы к простой мысли: ему не нравилось играть с женщинами. Он мог с ними спать, вести дела, убивать их, но для игр жалел. Линда, я хочу верить, была для него кем-то особенным, но, к счастью, никогда об этом не узнала.

***

Шли часы. Я сидел в кресле и ждал хоть какого-то знака, но меня не звали. Там, за этой дверью, где лежал почти уничтоженный во имя очередной безумной затеи Ричард, я был не нужен. Да и был ли я нужен Ричарду хоть когда-нибудь? Боюсь, этот вопрос так и останется без ответа. Будь я чуть наивнее, я мог бы утешать себя мыслью о том, что только со мной он позволяет себе снимать маску, но это не так. Он всего лишь меняет её на другую. Иногда я сомневаюсь, что под его масками вообще есть лицо. Впрочем, я узнаю это наверняка, когда сниму с него последнюю маску — посмертную.

Из романа «24 секунды до последнего выстрела»

 

Примечания:

(1) Сохранились рецензии на постановку «Пиковой дамы» в летнем сезоне 2000 года. Отмечается, что спектакль излишне надуманный, авангардный и лишён глубины восприятия.

(2) Восковые фигуры знатных и знаменитых особ, похороненных в Вестминстерском аббатстве, действительно существуют. На протяжении нескольких веков была традиция нести такие фигуры за гробом умерших королевских особ или известных деятелей. В начале XIX века она сошла на нет.

(3) Ричард вспоминает в бреду детскую загадку: «Купили на базаре рыжего мальчика, перерезали ему горло, выпили кровь, а из кожи сварили джем». Отгадка — апельсин.