Последняя маска — посмертная (часть 1)

— Значит, теперь ты подбираешь на улице беспородных котят? — вот и всё, что я смог сказать, когда впервые увидел его. Тогда ещё только на фотографии.

Линда тряхнула головой, демонстрируя работу дорогого стилиста, жёлтые солнечные пряди в каштановых волосах, и подвинула мне поближе стопку полароидных карточек.

— Котёнок может и уличный, — заметила Линда, ничуть не обидевшись, — но не беспородный. Из него вырастет роскошный британец, если не какой-нибудь мейн-кун.

— Ирландец, вот кто из него вырастет. Чистокровный бродячий ирландец, — возразил я, разглядывая снимки.

На них был запечатлён один и тот же юноша. Рыжий, тонкокостный и с чистой белой кожей. На фотографии крупным планом можно было разглядеть достаточно симпатичные голубые глаза, но в остальном — совершеннейшая заурядность, как я решил.

— Надеюсь, он хотя бы совершеннолетний, — заметил я, отпивая чай.

В этой шпильке не было ни смысла, ни нужды. Линда играла в эпатаж, но всегда видела границы дозволенного, хотя ирландец с фотографий действительно выглядел очень юно, немного слишком для Линды. Она на мой вопрос только возмущённо фыркнула:

— Мальчику двадцать три.

— Тогда развлекайся. И жили они долго и счастливо, как говорится, — я пожал плечами.

— И всё? — она надула губы, наморщила тонкие тёмные брови и сделалась ненадолго похожей на обиженную девочку, но потом засмеялась: — А как же ревность?

— Благословляю вас, чада мои, — покачал я головой и подумал про себя, что в этот раз увлечение Линды вряд ли продержится и пару месяцев.

На общем фоне её красивых умных любовников ирландский мальчик в дешёвой футболке и с кривыми нижними зубами выглядел весьма сомнительно.

Я, конечно, не видел, как они познакомились. Но Линда позднее так много говорила об этом, что всю картину я мог бы представить с точностью. И мелкий дождь на Гросвенор-сквер, и то, как Линда круто, с нарушением всех правил разворачивает «Дефендер», опускает стекло и в своей неповторимой манере спрашивает у насквозь промокшего парня на остановке: «Детка, не желаешь выпить?».

— Он тебе понравится, — уверенно объявила Линда, и только воспитание помешало мне закатить глаза. Я совершенно не желал близко знакомиться с очередным её бойфрендом на несколько ночей, но, конечно, едва ли мог изобрести подходящий предлог, чтобы этого избежать. — Если бы ты вёл в оперу человека, который до сих пор ни разу её не слышал, что бы ты выбрал? В Ковен-Гардене новая «Пиковая дама»...

— Ни за что, — воскликнул я в ужасе. — Упаси тебя господь слушать русскую оперу в постановке американского итальянца в Лондоне.

Я знал, о чём говорю, поскольку был на премьере и испытал жестокое разочарование. Это был натужный вычурный авангард, который казался ещё более бездарным, поскольку от этого режиссёра я ждал куда больше глубины мысли и лучшего вкуса. (1)

— Идите на Верди, — посоветовал я, — завтра будет «Травиата», а легче неё уже не придумаешь.

— Там и встретимся, — объявила Линда. — Ну, я побегу, — и, расцеловав меня в щёки, действительно побежала, уверенно держась на высоких каблуках, оставив мне счёт и фотографию своего ирландца.

Случайно, конечно. Просто одна из карточек, та самая, где он был снят крупно, в три четверти, выпала у неё из сумки и спланировала к ножке стола. Я забрал, подумав, что надо будет отдать Линде потом.

Эта карточка до сих пор у меня. Мой единственный секрет от него. И то немногое, что мне однажды останется, когда он сожжёт себя до тла.

 

***

— Это Ричард, — небрежно представила его Линда, держа под руку так крепко, словно боялась, что он сбежит.

Вживую он оказался интереснее, чем на фотографии, только гораздо более хрупким и совсем невысоким. А ещё он выглядел напуганным и растерянным в декорациях оперного театра. И костюм-двойка, пусть даже подобранный лично Линдой, с присущим ей безупречным вкусом, сидел на нём неловко.

— Рич, познакомься, это мой старый друг Фред, для тебя — доктор Дарелл.

— Я… — Ричард вынул руку из кармана, чуть опустил взгляд, улыбнулся со смущением, — страшно рад знакомству, доктор. Страшно.

Бросив Линде чуть насмешливый, как мне хотелось бы верить, взгляд, я пожал ладонь — узкую, хрупкую и удивительно сухую, и встретился с ним взглядом. Не буду лгать, я не услышал громовых раскатов. Только подумал, что у того, кто буквально не знает, куда себя деть от неловкости, должны потеть ладони.

Мы смотрели «Травиату» в постановке Мариинского театра, сидя в ложе и потягивая шампанское. Ричард молчал, а Линда изредка объясняла ему происходящее и чиркала что-то в большом блокноте. Ей нравилось набрасывать на коленке театральные рецензии и потом читать их друзьям — а нам, в свою очередь, нравилось слушать то, что выходило из-под её пера.

Они оба сидели за моей спиной, но я то и дело оборачивался к ним, чтобы перекинуться парой слов. Я повернулся снова — как раз на середине «Addio del passato», — и вдруг Ричард наклонился ко мне и сказал совсем тихо, так, что Линда едва ли могла расслышать:

— Вам не нравится эта ария, доктор.

Это был не вопрос.

— Нет, отчего же… — сказал я и отвернулся к сцене, но тут же ощутил его дыхание шеей и ухом.

— Вам почти невыносимо смотреть на актрису. Она слишком живая для этих строк, правда?

Я замер. Даже не знал, что ответить, да и возможности не было — Ричард уже откинулся обратно на спинку своего сидения. Я снова услышал его голос, когда Виолетта на сцене воскликнула своё последнее: «Е spenta!», — и обмякла в объятиях Альфредо.

— Она дышит, — шепнул он мне. — Вы даже отсюда это понимаете. И это всё портит. Да?

По моей спине прошла дрожь, на висках выступил пот, и мне пришлось стереть его платком. За первые минуты поклона мне удалось овладеть собой. Но когда я обернулся, Ричард уже аплодировал вместе с Линдой и застенчиво улыбался, когда она касалась его колена.

 

***

— Что я могу сделать? — вырвал меня из мыслей вопрос Себастиана. Я почувствовал укол сожаления и стыд. Упиваясь сладкими воспоминаниями о днях давно минувших, я забыл своём напарнике.

— Ничего, — ответил я, постаравшись вложить в голос всю свою врачебную уверенность, которой, впрочем, не испытывал. — Сейчас ему просто нужен покой, больше ничего.

— Я подежурю, — кивнул он, придвинул стул, ровно сел на него, сложил руки на коленях и чуть опустил веки. Каменная статуя, не иначе. Я не сомневался в том, что он способен просидеть так не то, что ночь, но и пару суток. — Отдохните, док.

Ричард в постели выглядел сейчас значительно мертвее той Виолетты. Собственно, он выглядел почти мёртвым. Только слабое дыхание и напряжение мышц шеи отличало его от трупа. А вот кожа у него была как у покойника: липкая, ледяная. Буквально на грани между жизнью и смертью, но к смерти немного ближе. Я с большим трудом отвёл взгляд в сторону, а Себастиан повторил:

— Отдохните. Когда он придёт в себя, ему может понадобиться ваша помощь. От меня будет мало толку. Я солдат, а не врач.

Я понимал, что он выгоняет меня из лучших побуждений, осознавал, что он прав — и всё равно чувствовал горькое раздражение, оставляя их наедине.

 

***

Тогда я не стремился к встречам с Ричардом. Меня смущала и пугала двойственность его натуры, которую я успел заметить в оперном театре, и я повёл себя трусливо: решил, что это не моё дело, не сказал ни слова Линде и даже выбил себе научную командировку в Белфаст на месяц. Откровенно говоря, я надеялся, что по возвращении застану Линду в компании чудовищно дорогого джина, оплакивающую очередные отношения, которые потерпели крах. И даже давал себе клятву, что в этот раз она не услышит от меня ни слова укора.

Однако стоило мне приехать в Лондон, как на следующее же утро Линда позвонила мне и потребовала:

— Своди Рича в Аскот! У меня два билета в ложу королевы Анны и совершенно потрясающий заказ, от которого я просто не могу отказаться.

Срочные заказы для Линды были в некотором роде образом жизни. Я вздохнул в трубку.

— Фред, я обещала ему! Прожужжала все уши. Выбрала фрак и цилиндр. Просто не могу сказать, что всё отменяется. Ради меня… Порадуй мальчика.

— Только ради тебя, — наконец, сказал я, предчувствуя тяжёлый день.

Никогда не был фанатом скачек и не без удовольствия пропускал их уже три года подряд. Обстановка Аскота казалась мне душной, вычурной и фальшивой, а разноцветные нелепые шляпки женщин, чередующиеся со строгими цилиндрами мужчин, навевали странные ассоциации с навозными мухами в букете пластмассовых цветов.

— Он заедет за тобой в девять. И ты лучший, Фред! Целую крепко.

Я был вынужден начать собираться, стараясь при этом мысленно концентрироваться на том, как мне будет скучно и неловко на скачках и намеренно избегая всяких мыслей о встрече с Ричардом.

В девять ровно я вышел из дома — и тут же из-за угла появилась машина Линды. Просторная улица сразу же показалась слишком узкой для этого квадратного чудовища. Я занял пассажирское место спереди, ощутив некоторую растерянность. Ричард был одет в обычные джинсы и какую-то растянутую футболку. На заднем сидении тоже не было ничего, хоть немного напоминавшего чехол с парадной одеждой.

— Пристегнитесь, доктор, — посоветовал Ричард и резко стартовал с места. — О, умоляю, не смотрите так. Я не собираюсь убивать день на скачках.

— Но Линда… — я снял показавшийся совершенно неуместным цилиндр и так и не сумел закончить вопроса.

Ричард выглядел иначе. Я разглядывал его, но так и не мог понять, что поменялось. Не причёска, не черты лица, а что-то внутреннее. Он больше не выглядел смущённым мальчиком.

— Как будто вы сами хотите торчать там, док, — хмыкнул он. — Нет, нас ждёт кое-что поинтереснее. Бросьте цилиндр назад. Обещаю, те, к кому мы едем в гости, не обидятся, если вы явитесь на встречу без него.

На его лице появилась улыбка, которую позднее мне доводилось видеть достаточно часто и которая, как теперь мне это известно, служила предзнаменованием какой-нибудь опасной авантюры. Но тогда она показалась мне просто неприятной и агрессивной. Я должен был бы возразить ему, но почему-то не мог, и молча последовал его совету, отложив цилиндр.

Мы ехали по правилам, весьма аккуратно, и меня это несколько успокоило. Тем более, что двигались мы не куда-нибудь в трущобы, а наоборот, к центру города.

Ричард молчал до тех пор, пока не запарковался на Литтл-Колледж-стрит, буквально в пяти минутах от Вестминстера.

— Идёмте, док, — он подмигнул мне и легко выскочил из машины.

Наверное, странное мы представляли зрелище вдвоём, диковинный контраст. Я чуть ослабил шейный платок — он душил меня. Я хотел спросить, куда мы идём и зачем, однако не находил в себе сил. Тогда я впервые испытал на себе притягательность этого ощущения — расслабиться и идти туда, куда он скажет, отдать свою волю в его руки, довериться его безумию.

Мы подошли к ограде аббатства, за которой уже толпились туристы. Ричард толкнул низенькую калитку и вошёл. Обернулся ко мне и выжидательно наклонил голову. Мы просто заходили в Вестминстер, без билетов и разрешений. Ричард улыбнулся — и я решился.

На нас не обращали внимания, пока мы подходили к небольшой двери, явно не предназначенной для посторонних. Затем дверь открылась, и Ричард первым вошёл внутрь.

Я не знал и не знаю до сих пор, кто открыл эту дверь и как Ричард сумел так спокойно войти внутрь, но сейчас уже по крайней мере могу строить предположения: не обошлось без сотрудника, которого он если и не подкупил (тогда у него денег было не больше, чем давала Линда на карманные расходы), то запугал, шантажировал или даже соблазнил.

Нас ждал узкий тёмный проход и каменная винтовая лестница, по которой Ричард побежал вверх, а я пошёл неторопливо. Дело было не в том, что мне не хватало его здоровья для беготни, а в том, что я хотел запомнить эти мгновения. В отличие от туристической части, здесь по-настоящему пахло историей. Не было предупреждающих табличек, заграждений и замков. На этой узкой лестнице аббатство продолжало жить так же, как оно жило столетия назад.

Мы поднимались вверх. Ступени были неровными, и я был уверен, что лестница не пострадала во время пожара в Вестминстере и не перестраивалась. Время от времени возникали квадратные тёмные пролёты с открытыми низкими дверями. Я заглядывал за них — чаще видел неосвещённые проходы. За одной оказался почти современный офис, даже с компьютерами на столах. Ещё одна была заперта.

Ричард вдруг пропал. Ускорившись, я понял, что он свернул в проход почти под самой крышей, и последовал за ним. Мы не встречали ни души, только откуда-то снизу через толщу камня доносился вой сирены.

— Что это?

— Пожар, — невозмутимо пожал он плечами. — Я не хочу, чтобы нас здесь потревожили. Осторожно, доктор! Не трогайте стены, поберегите свой фрак.

В его голосе звучала неприкрытая насмешка, но я всё-таки последовал его совету и постарался не обтирать стены рукавами.

Ричард толкнул очередную дверь — и темнота рассеялась, превратившись в мягкий пыльный сумрак.

— Добро пожаловать в трифорий Вестминстерского аббатства, доктор, — удивительно мягко проговорил он и посторонился, впуская меня в небольшую полукруглую галерею. Сквозь запылённые стёкла внутрь просачивался солнечный свет.

Я осторожно оглядывался. Здесь стояли шкафы с плотно закрытыми створками. Витрины. Деревянные ящики. Полки. Манекены, облачённые в расшитые золотом и основательно запылённые одежды прошлых столетий.

— Идите сюда, — позвал меня Ричард, и я пошёл за ним, почти не в силах дышать.

Мы были на складе Вестминстера, в его запасниках, хранящих подлинную историю, ещё ни разу не выставленную перед любопытными взглядами туристов. Нетронутую.

Ричард остановился перед стеклянной витриной, больше похожей на прозрачный гроб. Внутри него что-то было. Я приблизился, а Ричард без трепета снял пыльную непрозрачную крышку. Я пошатнулся.

В ящике лежал маленький восковой мальчик в изящном камзоле. Его лицо потрескалось от времени, галстук на шее начал гнить, распространяя запах, почти похожий на трупный. Но сам мальчик был прекрасен — неживой, смотрящий мёртвыми нарисованными глазами прямо перед собой. На меня.

— Роберт Шеффилд, — светским тоном сообщил Ричард, словно знакомил нас, — скончался в тысяча семьсот четырнадцатом году. Какие кудри… — и на моих глазах Ричард погладил мальчика по голове, но очень осторожно, не приминая его волос. — Коснитесь, доктор. Это не пакля.

Я и сам видел, что волосы принадлежали когда-то живому человеку.

— Знаете, как делали эту игрушку? Сначала сняли гипсовую маску с умершего Роберта. Этим занялись сразу, пока мышцы не одеревенели. Потом подготовили отливку из воска. Купили волосы у какой-нибудь нищей. Нарисовали ему губы… Жаль, почти стёрлись, — палец Ричарда коснулся губ куклы, которые действительно когда-то были нежно-розовыми, но облупились. — Одели в одежду мальчика, ту самую, которую он носил, может, за день до смерти. И эту куклу понесли возле гроба. А потом оставили возле могилы… дежурить. Впрочем, вы это и сами знаете, — и Ричард посмотрел на меня, заставляя оторваться от созерцания восковой фигуры и встретиться с ним взглядом.

Я знал. Конечно(2).

— Вы целуете их, правда, доктор? — спросил Ричард тоном, который явно говорил, что никаких сомнений он не испытывает. — Называете это безумием. Даёте клятвы закончить. Разбить. Но снова заходите в комнату с гипсовыми масками и целуете мёртвые губы, — он чуть опустил веки, словно бы из милосердия давая мне несколько мгновений наедине со жгучим стыдом.

Я помню, тогда почти в отчаянии подумал, что это никто иной как дьявол в обличии ирландского мальчишки. Ричард открыл глаза, наклонился и сам легко поцеловал мальчика. Выпрямился. Коснулся своих губ и заметил:

— Скучно. Фантазировать мне нравилось больше. Теперь вы, доктор. Вперёд, он заждался.

Я отшатнулся, чувствуя, что лицо начинает гореть. Ричард вскинул голову и громко расхохотался, обернулся — и рывком открыл дверь ещё одного шкафа. Оттуда на меня взглянул грузный мужчина в королевской мантии. Новая дверь — женщина в платье, отороченном мехом. Мальчик едва ли трёх лет отроду. И другие: мужчины, женщины в самых разных нарядах теперь смотрели на меня из шкафов и витрин. Восковые, неподвижные, мёртвые. Мне хватало образования, чтобы назвать их всех поимённо, но недоставало воздуха, чтобы издать хотя бы звук. Я не мог дышать. Они обступали меня, а хохот Ричарда вбивался в мозг.

Всё кончилось.

Ричард замолчал, и ужас отступил. Воротник моей рубашки промок насквозь, по спине лился пот. Я тяжело дышал и тут ощутил прохладные пальцы на висках. Ричард был ниже меня на добрых семь дюймов, но я чувствовал себя совершенно послушным в его руках. Он повернул мою голову, чуть наклонил вниз и поцеловал меня — почти так же бесстрастно, как минуту-две назад целовал куклу. Я не двигался, не имея сил ни ответить, ни отстраниться с возмущением, да и толком не понимая, чего мне хочется больше.

Он целовал меня холодными губам. Меня (я это осознавал как будто со стороны) била дрожь. Разорвав поцелуй, Ричард вытер губы тыльной стороной ладони, словно испытав запоздалый прилив брезгливости, и сказал:

— Передайте это им, если пожелаете, мой дорогой доктор. Не буду нарушать ваше уединение. У вас есть час, потом уходите. Будет неловко, если вас здесь застанут.

И он действительно покинул трифорий. Стоило ему выйти, как я опустился на грязный пол, забыв и думать о своём фраке.

По прошествии стольких лет мне трудно вспомнить, какие мысли и образы роились тогда в моём воспалённом сознании. Кажется, я пытался понять, кто он вообще такой и как узнал мой постыдный секрет. Помню ещё, я испытывал замешательство, осознавая, что меня поцеловал мужчина (но не такое сильное, как следовало бы). Сейчас мне это понять проще. Ричард едва ли был и до сих пор остаётся мужчиной. Или женщиной. Точно так же, как ему нельзя в полной мере приписать ни одну сексуальную ориентацию, ни один фетиш. В минуты восторга мне хочется сказать, что он поднимается над всеми этими понятиями. А в минуты отчаяния — что он не дошёл до них и не дойдёт никогда.

Вечером я слушал рассказ Ричарда о скачках. И клянусь, я верил ему. Он говорил так искренне, описывал такие детали, словно действительно побывал в Аскоте. Потом, прервав самого себя, он смущённо улыбнулся, взял руку Линды и прижался губами к её запястью. Мне стало душно от этой картины, я сказался нездоровым и ушёл, но тишина собственного дома не принесла мне покоя. В моей крови уже была отрава, яд распространялся по всему телу. Помнится, не сумев уснуть, я в отчаянии пришёл к своему тайному алтарю, но даже возле него не смог восстановить душевное равновесие. Господь милосердный, тогда я ещё думал, что это возможно.

(продолжение в части 2)