Гофманиана (на конкурс)

 

Готические  крыши  старого  города, красно-оранжевая  черепица, острые, витые, тонкие шпили, пронзающие небо; слуховые окна, коньки…Мир переулков, загадочной суммой данный ниже; люди выходят из дверей, спешат по делам.

-Пауль! – кричит студент, завидя похожего прохожего.

Тот – длиннонос, худ, большеголов – останавливается, оборачивается, улыбается.

-Привет Тиллих, - ответствует невысокому, большеухому, спешащему к нему приятелю. – Привет, как ты?

-Да ничего хорошего, - отвечает мрачный Тиллих, пожимая протянутую – длинную и сухую – ладонь. – После того, как я был извлечён из волшебного сосуда маэстро – куда ни ткнусь: сплошная неразбериха – то со змейками приходится говорить, то убегать от оживщего колеса…

Приятели, не спеша, идут по мощёному узкому переулку; в окнах разных зданий мерцают тени таинственных жизней.

-А ты придумай, - говорит Пауль, - собственный сосуд. Придумай, вырасти в нём свою реальность – и выпусти её наружу. Тогда не будет неразберихи.

-Да? – недоверчиво переспрашивает Тиллих. – Не приходило в голову. Впрочем, можно попробовать…

Они, мерно уменьшаясь, растворяются в узкой горловине переулка.

Большая птица, сидевшая на одном из многочисленных флюгеров, и мнившаяся причудливым изделием, вздрагивает, покачивая головой, и, оказавшись совой, плавно слетает вниз, на брусчатку улицы, - не касаясь которой, превращается в человека – в длинном серебристом плаще и с такою же серебристою и длинною бородой.

Сделав несколько плавных шагов, человек подходит к двери – темной и узкой, открывает её и по лестнице спускается в помещенье маленького кабачка.

 За ближайшим столиком – толстый, как бочка, краснорожий мастеровой наливается пивом, чуть дальше горланят песню два парня:

 

   Алхимик прав? Алхимик прав! –

   Нелеп телесный наш состав,

   И не хватает в нём вина,

   Поэтому – до дна, до дна…

 

Дальний угол кабачка темноват, нововошедший устремляется именно туда, где за перегородкой сидит большеглазый, взъерошенный человек в белой, распахнутой на груди рубахе и узких чёрных панталонах, сидит и, периодически отхлёбывая из кружки  пишет, макая в серебристую солонку, перо.

 Белобородый садится напротив. Гофман не замечает его. Свеча на столе горит ярко, разбрызгивая золото бликов и обеспечивая игру теней. Одна из них – на стене – замирает, помаргивая глазками, но – не превращённая в птичку или карлика – исчезает тотчас.

 -Тебе не надоело, Эрнст? – тихо спрашивает седобородый.

-И Теодору, и Амадею не надоело тоже, - отвечает Гофман, не отрываясь от бумаг.

-А где они?

-Да вот же – не видишь разве? – играются с тенью, обещающей стать музыкой.

-А если твоя солонка опустеет, и…

-Тогда, - вновь обмакивая перо в соль, говорит Гофман – я заменю её чернильницей.

-Фу, как скучно, прозаично…

Гофман отбрасывает перо, глядит на собеседника. В глазах Эрнста Теодора мерцают зеленоватые искры. Одна, легко скользнув по столу, превращается в подобие маленькой морской каракатицы, и ускользает, но краснорожиый, бочкообразный мастеровой у двери ловит её и, крякнув, съедает.

-А, это ты архивариус, - говорит Гофман, отрываясь от бумаг - несколько разочарованно.

-Я. А ты мог бы зарабатывать, превращая искры из собственных глаз в закуску – разную такую, забавную закуску.

-А зачем закуске быть забавной?

-Чтобы есть и смеяться. Представляешь – закуска, выполняющая две функции, будет и стоить в два раза дороже.

-Не дороже, чем моя соль.

Соль в солонке, точно слыша, что говорят про неё, вспыхивает, переливаясь нежно-золотистым оттенком, и гаснет, вновь становясь белой.

Внезапно Гофман смеётся.

-Что ты? - спрашивает архивариус.

-Так. Подумал просто – люди общаются с людьми, а я с солью.

-Что ж – волшебная соль на то и волшебная, чтобы с нею общаться.

А теперь ты пообщаешься со мной.

Гофман смотрит на него, и искры, мерцающие в его очах, произведя занятное коловращенье, выскальзывают, и вот  уже  на  столешнице исполняет кратенький танец небольшая система звёздочек.

-Ну, убери их.

-Сейчас сами исчезнут.

И верно – звездочки, оттанцевав, плывут к двери. Два парня, задремавшие было, вздрагивают, оживая:

-Гляди, гляди, - восклицает один.

Другой вскакивает, пытаясь поймать улетающие звёздочки. Это не удаётся ему – они серебряной пылью протекают сквозь стену.

-Эх, жалко сети нет. Хозяйка, ещё вина.

Архивариус – видевший происходящее в общем зале не оглядываясь, - говорит, улыбаясь:

-У тебя всё, как и всегда. Впрочем, другого я и не ждал.

-Ждать – значит тратить впустую реальность.

-Её предостаточно.

-Не-а…маловато. Поэтому приходится выдумывать свою.

Соль вспыхивает синеватыми лёгкими огоньками, и Гофман хватает перо, и, воткнув его в солонку слишком сильно, выбрасывает несколько крупиц на стол. Соль гаснет.

-Осторожно, - слышится тонкий голосок из солонки. – Больно же.

-Ха-ха, - смеётся архивариус. – Ты не пробовал писать вином? Ему никогда не бывает больно.

Гофман отхлёбывает из кружки.

Дверь кабачка открывается и маленький, недовольный Тиллих, сначала просунув голову и оглядевшись, входит, спускается по лестнице.

Парни горланят:

 

Голова моя пьяна

После литрика вина.

А твоя, дружок, ответь?

С нами пей, царица-смерть.

Не боимся мы тебя –

Не страшней ты, чем судьба!

Оп-ля-оп-ля, оп-ля-ля…

Пусть же пьёт сама земля.

 

Краснорожий мастеровой дремлет, горою заняв мощный основательный стул.

Один из парней машет Тиллиху, медленно пересекающему кабачок:

-Давай к нам, парень. Втроём веселей пить, чем вдвоём. Выпьем – и смерть убоится нас.

Тиллих изображает подобие улыбки и качает головой.

-К тебе гость, - говорит архивариус. – Договорим позже.

Он тает в воздухе, оставляя на миг серебристое свеченье.

Тиллих заглядывает за перегородку, заходит, смотрит на Гофмана.

-Садись, Тиллих. – Говорит тот.

Тиллих садится – осторожно, будто не уверенный в прочности стула.

-Что ты недовольный такой?

-Ну…пожалуй да, недовольный. С тех пор, как вы извлекли меня из вашего волшебного сосуда, у меня одни неприятности. Хочу познакомиться с девушкой – глядь: передо мной змейка. Красивая, конечно, нежно-золотистая, и глазки такие рубиновые, но змейка же, а не девушка. Только окликаешь приятеля – он обращается в огромное, глазастое колесо, и хотя я знал приятеля добронравного, весёлого, колесо это преследует меня, катится, угрожает раздавить. Или вот…

-Подожди, Тиллих, подожди. Тебе интересней было пребывать в небытии?

-Не знаю, было ли небытием моё предшествующее состояние, я там плавал где-то – не в воде, а в мерцаньях, плавал…

-Там ты – не был ты. А теперь – ты определённая субстанция – ходячая, плотная; вот и пиво с мясом любишь небось, и вообще…

-Вот именно вообще меня и не устраивает. Что оно такое это вообще? Крохотный волосок, дёрнув за который, ты получаешь оживающую белиберду.

-Это не белиберда.

-А что?

-Гофманиана.

-Пусть так. Однако, посмотрите на это, - можно ли терпеть?

На стене появляется маленький экранчик, и, чуть расширяясь, играя нечёткими, будто опалёнными огоньком фантазий краями, он представляет зелёную, сочную поляну и куст бузины – явно где-то за городскими стенами – ибо на заднем плане – призрачно и расплывчато – мерцают стены города; и Тиллих, грустный, как всегда, обходя куст бузины, видит красивую девушку, которая тянется к ягодам – девушку в платье белом и с белыми же волосами. – Ой, какая вы… - нежно бормочет он… Девушка тотчас обращается в одну свою, тонкую и изящную, руку, рука, скользнув в дебри куста, блеснув золотистой зеленью, становится змейкой, чьи глаза вспыхивают рубиново, и змейка, легким зигзагом мелькнув, исчезает в системе веток.

Слышны голоса:

-Как вам это, маэстро?

-Всё логично. Ты вовсе не хотел знакомиться с нею. Просто выразил восторг. А маленькие изумрудно-зелёные змейки все очень пугливы.

-А вот это тогда?

 

На экране кусочек города возле лавки, неприятные городские окраины, где свалены бочки, ломаные колёса, рёбра старых телег. Возле этого ненужного деревянного хлама высокая фигура Пауля, и Тиллих, возникающий из проулка, кричит ему – Пауль, Пауль, привет.

Тот оборачивается, и мерно начинает деформироваться, сжимаясь, подрагивая боками, и вот новое, с мерцающими в центре глазами, крепкое возникает колесо.

-Ой! – восклицает Тиллих. –Ой-ёй-ёй.

Он кидается от агрессивно катящегося за ним колеса – глухо ухая, как сова. Колесо вращается само, и вращает неистово открытыми своими, точно всевидящими, никогда не закрывающимися глазами. Тиллих бежит по проулкам старого города, мальчишки, гогоча, тычут в него пальцами, а седобородый архивариус, стоя у дверей кирхи, улыбается, будто знает происходящего суть.

 

Вновь слышны голоса:

-Но ведь ты же не пострадал!

-Нет, колесо разбилось о стену, разлетелось суммой мельчайших деревянных брызг, которые обратились в крохотных таких жучков. Я вынужден был собрать их и поместить в коробку, и ношу её теперь всегда с собою. Но самое главное, что…

 

На экране два студента –Пауль и Тиллих – идут, разговаривают.

Тиллих, обращаясь к Паулю:

-После того, как я был извлечён из волшебного сосуда маэстро – куда ни ткнусь: сплошная неразбериха – то со змейками приходится говорить, то убегать от глазастого колеса…

 

Голоса в кабачке:

-Он ничего не помнил, представляете, маэстро?

-Естественно. Он же и есть колесо. Просто временно ставшее студентом. А как ты хотел? Все хотят учиться – даже колёса.

 

Экран на стене гаснет, закопчённый кирпич оной не красив – точно отрицает собой всякое волшебство…

 

-Но вот что мне предложил этот Пауль. Или колесо, временно ставшее Паулем.

-Что же, интересно узнать.

-А вот. – Лицо Тиллиха, кроме всегдашней мрачности, выражает ещё и напряжение. -А ты придумай собственный сосуд. Придумай, вырасти в нём свою реальность – и выпусти её наружу. Тогда не будет неразберихи. Как вам это понравится?

-А что? – улыбается Гофман. – Неплохой вариант. В конце концов – чем больше реальностей, тем интересней. Ты согласен?

-Может, я и согласен, но как же я осуществлю  сие?

-Очень просто, - отвечает Гофман. – Я тебе помогу. Главное – твоё согласие.

-Пожалуй, я бы попробовал.

-Тогда…

Гофман производит пером в воздухе каббалистическую манипуляцию, и медленно, становясь струистым, Тиллих втягивается в солонку. В воздухе звучит его – точно освобожденный от бремени плоти – голос: Так вот он – алхимический сосуд маэстро.

Гофман улыбается, красноватая искорка, выпорхнув из левого зрачка, превращается в занятную загогулину.

Из ниоткуда соткавшись, напротив маэстро возникает архивариус.

-Ловко у тебя с этим Тиллихом получилось, ничего не скажешь.

Впрочем, другого я от тебя и не ждал.

-А что, - улыбается Гофман, - пускай теперь создаёт свою реальность, может она у него будет получше моей. И солонка, кстати, довольна.

Соль вспыхивает зеленовато, но тут же гаснет, точно ожидая чрезмерного укола пера.

-Однако, – Гофман мрачнеет – коли ты появился тут, значит у тебя ко мне…

-Да нет, просто хотел полюбопытствовать – не засиделся ли в кабачке? Не пора ли пройтись? Реальность она, знаешь, не ограничивается пределами твоих фантазий.

-Пройтись? – и сомнение проскальзывает в голосе маэстро (тонкая змейка возникает, вьётся вокруг взлохмаченной гофмановской головы, но исчезает быстро, растворяется в воздухе). – Да, пожалуй, стоит. Глядишь, встретим подходящее колесо – подходящее для превращение ещё в какого Пауля…

Архивариус делает лёгкие пассы крупной белой ладонью и свеча, бумаги, кружка поднимаются в воздух, соединяются в Сатурново кольцо, кружатся, исчезают. Гофман прикасается к солонке, и она, превратившись в беленькую мышку, забирается к нему на ладонь, после чего маэстро, слегка погладив её, нежно убирает в карман.

Они встают, выходят в зал, уже опустевший – естественно вполне, без магических производных, - поднимаются по лесенке, бормочущей –

 

Вот  опять, вот  опять

Кого-то  надо  поднимать.

 

И выходят  в  город.

 

-Прощайте, маэстро,

Всё было чудесно.

 

Слышится вслед.

-Кто это? – спрашивает архивариус.

-Будто не знаешь, - отвечает Гофман. – Дверь попрощалась.

Сумерки.

Нежные силуэты крыш, флюгеров, шпилей; плавный, готический сад, наполняющий собою воздух.

Матрона, идущая навстречу двоим, обращается в крупный кувшин  с  ножками, наполненный молоком, и замедляет шаг, боясь расплескать содержимое.

-Перестань, - говорит архивариус. – Пусть спокойно дойдёт до дома.

Кувшин теряет очертания, снова становясь усталой матроной.

-А мы куда? – спрашивает Гофман.

-Ко мне домой.

-Ха-ха. Мало мне своего кабачка, ещё в твоих архивах пылится…

-Ну ладно тебе, ты ж знаешь – эта пыль – серебряная пыль будущего. И стоит только прикоснуться к ней пальцем…

-Брось ты, нет никакого будущего.

-А сейчас ты убедишься, что есть.

-Ты и сам в этом не очень-то убеждён.

Два парня из кабачка идут им навстречу, обнявшись, напевая, уже тихонько, не как в кабачке –

 

 Тир-мур-так, тир-мур-так,

Нам самим цена пятак.

А была бы талер –

Серебром бы стали,

Чтоб пропить  его  легко.

Ни  к  чему  нам  молоко.

Быр-ли, мыр-ли, ла-ду-да,

Вот такая ерунда.

 

-А хорошо поют, - говорит Гофман.

Они останавливаются у готических дверей двухэтажного дома – в сумерках  кажется, что  вместо  стен  у  него – сумма  разных  существ, где  таинственно  соединяясь, мелькают  грифоны, лёгкие  змейки, единороги…

-А это не кажется, - говорит архивариус, обращаясь в никуда. – Стены моего жилища и впрямь состоят из многообразья фантазий, уплотнённых алхимическим знаньем….

Дверь открывается сама, без усилий со стороны пришедших, и прихожая впускает их – высокая, готическая.

-Странно, почему твоя дверь не здоровается, - говорит Гофман.

-А ты научи её, - смеётся архивариус.

-Времени жалко, - отвечает маэстро.

Они поднимаются по лестнице, также хранящей молчанье, и только слегка поскрипывающей, и входят в овальную комнату, интересно обставленную – реторты и колбы  на  столе, мерцанье зеленоватых перегонных кубов, а другой стол - поближе к входу - завален гроссбухами, перьями; медные витые чернильницы пусты; два кресла на гнутых ножках около стола…

 Толстый ковёр с причудливым плетеньем узора…

-Разве мы не в архив? – спрашивает Гофман.

-О нет, к чему нам. Садись.

Они размещаются в креслах, и Гофман, слегка поглаживая, вытаскивает из кармана мышку.

-Не можешь без своей мистики? – интересуется архивариус…

-Никогда, - ответствует маэстро, и мышка замирает возле раскрытого гроссбуха, превращается в солонку, и из неё медленно растёт перо…

-Ладно, - говорит архивариус. А такой сюжетец тебя не заинтересует? Кратенько – так сказать выжимка. Погляди. Правда, не в твоей стилистике писан, ну да ладно, подправишь, если что.

 Окно, увитое декоративным искусственным виноградом, ловко сворачивает его кольца, усики, листья, обращаясь в световое пятно экрана.

И возникает на нём  кроваво-красная  надпись:

 

   

               ИЛЛЮЗИИ  АВТОРА

Надпись, померцав, пропадает, и плывёт картинка вполне современного, незнакомого Гофману города, в котором ---

Некто  шёл  вечером  по  городу; шёл, глядя  на  матовые  шары  фонарей, испускавшие  синеватые  струи  света; шёл, выбирая  переулки, не  тронутые  яркой  пестротой  агрессивной  рекламы – и  чувствовал, как  в  груди  медленно  зреет  гроздь  будущего  текста…

 В  одном  из  кривоватых  и  узких  проулков, освещённом  разве  что  квадратиками  окошек – разноцветными, как  монпансье – на-  встречу  ему  двигался  некто  в  помятой  шляпе  и  чёрном  демисезоне; и, когда  сошлись  они, первый  растворил  объятья, воскликнув: Ты  ли?!

 Кривая  ротовая  щель  второго  точно  сигаретный  дым  выплюнула: А  то!..

 Пошли  вместе, в  направленье, угодном  первому. – И  как  ты  после…  нашей  разлуки? – С  тобой  разлучишься, как  же! Ты  же  автор! – это  я  следствие  пролитых  тобою  чернил… - Да  ладно! Я  на  компьютере  печатаю. – Мне-то  что? Хоть  на допотопной  машинке  стучи! Брожу  по  переулкам  нагромождённого  тобою  романа, собираю  пригоршни  грёз, наблюдаю, как  мимо  пролетают  трамваи… - А  не  хочешь  зайти  в  пивную, посидеть, пивком  обрадоваться? – Пожалуй, коли  угощаешь…

 Крутой  винтовой  спуск – будто  в  трюм; брызги  огней  недорогого  заведеньица, столы  под  морёный  дуб; главное – в  подземной этой  пивной  были  уютные  закутки – поглуше, потемней – в  одном  из  которых  и  устроились  писатель  и  его  персонаж, заказали  пиво, креветок. Скоро  поданные  морские  гады  исходили  паром, как  соком ,радовали  розоватостью  тугих  тел, а  чёрные  шарики  их  глаз  тупо  буравили  автора… - Эй, персонаж? – Тут  я! – отозвался, прихлёбывая, не  снявший  шляпы, мрачный  персонаж. – А  ведь  знаешь, - молвил  автор, - это  же  я  в  себя  опускался – поглубже  пивной  будет – чтобы  достать  тебя, снабдить  терпеливой  кровью, вылепить  твою  плоть… - Просил  я  тебя  что  ли? – Аль  по  нраву  тебе  небытие? – поинтересовался  автор, вышелушивая  толстую  креветку  из  мягкой  природной  обёртки. – А  не  знаю. Не  помню  я. Но  и  бытие  моё  условно – всё  в  пределах  страниц… - Ирреальность, запредельность – мои  любимые  понятия, - говорил  автор, закуривая, и  сизый  дымовой  завиток, попав  ему  в  правый  глаз, вызвал  слезу, отчего  персонаж  растёкся, расплылся, будто  стремясь  изойти  дымом…

 На  восьмой  кружке  автор, вознегодовав, хватил  персонажа  толстым  пивным  стеклом,  и, глядя, как  кровь, окрасивши  кружку, пролилась  каплями  на  стол, думал, что  ничего  этого  нет: ни  пивной, ни  персонажа, ни  убийства.

 Может  быть, даже  нет  и его  самого – автора.

 

Экран  гаснет, обращаясь в окно, и архивариус, крутнув пальцами в воздухе и поймав из него графин, наливает в два стакана, ловко вытянувшихся из солонки Гофмана, вино.

-Ну как тебе сюжетец? – спрашивает архивариус, отхлёбывая.

-Да, банальный, - так же отпивая вино, отвечает маэстро. – Сколько раз уже было… Кстати, а во что это они одеты? И где готика в их переулке?

-А это и есть будущее.

-Которого нет?

-То самое…

Гофман допивает стакан, и архивариус услужливо приподнимает графин, но Гофман жестом показывает – хватит, мол, не надо.

-И кровожадный автор какой-то… Зачем же персонаж – и кружкой по голове?

Архивариус – никак не реагируя на это замечание – говорит:

-А что? Не хочешь воспользоваться моим окном? Непростое оно, как ты понял…

-Да? Вместе пойдём?

-А то как же? Один ты заблудишься. Вина на дорожку?

-Не стоит.

Они подходят к окну, приветливо раскрывшемуся, и тонко пропевшему рамой:

 

Добро пожаловать в грядущее,

Хотя оно вполне игрушечно.

 

И видят тугую белую дугу, простёршуюся за ним.

Легко воспарив, делают по дуге несколько шагов, и ворота возникают – тоже белые, лёгкие (а готический, столь любимый Гофманом город, мерцает внизу – нечётко, сквозь белую пелену),

и входят они в ворота, и ступают на асфальт, серая лента которого вьётся между высокими кирпичными домами, домами непривычными для маэстро; стекляшки кафе возникают, горят огни реклам, и сумерки те же, как будто принесли их  с  собою…

-А что это под ногами? – спрашивает Гофман.

-Асфальт называется.

-И чем он лучше брусчатки?

-А ничем. Просто так теперь принято. Ну, куда зайдём?

-А куда можно?

-Может и никуда. А может, куда угодно. Давай к пареньку, возомнившему себя поэтом и сочиняющему в память твою стишки.

-Да неужели?

-А как ты хотел? Гофманиана бушует…

-Ну-ну. Надеюсь, здесь нет скучного Тиллиха.

-Где-нибудь наверняка сидит – в складках времени. Но – к делу.

Они входят в одну из дверей длинного, блочного, розоватого дома, причём архивариус замечает – Не жди, не поздоровается! - и Гофман хмыкает понимающе. Вызывают лифт,  и тот с медленным гудением спускается с верхотуры; и, поместившись в кабину, поднимаются.

-Тебя не удивляет эта штуковина?

-А что тут удивительного? Просто подъёмник. Фантазии, знаешь, поднимают выше.

На шестом этаже выгружаются из кабины.

-Не будем беспокоить, - говорит архивариус. – Пройдём сквозь стену.

Маэстро соглашается, кивнув.

Современная, заурядная, ничем не примечательная комната, с мебелью старой, тёмно-коричневой, и диваном – продавленным и уютным; а за столом, у монитора - лохматый парень в синей майке и синих же спортивных штанах, бормочущий…:

-Так… ладно… не  то  опять… а  если… вот  же  ты  мне: алхимия  строчек, все  мозги  проела! Ладно, ещё  один  вариант…

Он  стучит  по  клавиатуре. Гофман и архивариус стоят у него за спиной. Он не чувствует их, продолжая нервно колотить по клавишам.

-Ладно, ничего вроде. Ну!

Декламирует, не отходя от экрана:

 

ПАМЯТИ  ГОФМАНА

Фантазия  взрывает  ум.

И  Гофман  жив  гофманианой –

Весёлой, в  чём-то  окаянной,

Где  чудеса заводят  шум,

Где  превращается  предмет

В  то, что  совсем  не  ожидаешь.

Ветвится  лабиринт-сюжет,

Куда  ведёт – не  представляешь.

И  Гофман  пьёт. Он  одинок,

Он  в  сад  волшебный  попадает,

Где  одиночества  росток

От  бед  возможных  исцеляет.

 

-Кажется получилось. Или нет? С этими стихами никогда ничего не поймёшь. Сам Гофман вроде их не писал… Или писал, не помню…

-Писал когда-то, - мелодично замечает Гофман, но парень не слышит, увлечённый собственным стишком.

Крохотный  человечек  стишка – тоненький, точно  скрученный из проволоки, соскакивает с экрана, и, исполнив загадочный танец, ловким пируэтом заскакивает к Гофману в карман.

-Ах, - вздрагивает  Гофман, - я же забыл свою мышку-солонку, свой волшебный сосуд.

Человечек в кармане ворочается, тонко пищит –

-Может, я сгожусь, а?

-Нет, - отвечает маэстро, - ты не владеешь её навыками.

Парень снова правит стих, беззвучно шевеля губами.

-Мы не будем с ним знакомиться? – интересуется Гофман у архивариуса.

-Нет, - отвечает тот. – Не стоит мешать человеку сходить с ума.

-Тогда?..

-А также пройдём сквозь стену, и на улицу, на улицу…

Они  стоят  на  улице.

-Отцы, - некто обращается к ним – тяжёлый, пьяноватый, - Закурить не выручите?

-Нет, любезный, увы, трубку я позабыл, - говорит Гофман. – Да и табаку нет.

-Трубку? Табаку? Чокнутые какие-то…

Мужичка, дико озираясь, исчезает под аркой.

-Зайдём во двор, - предлагает архивариус.

Песочница.

Лает собака.

В домах зажигаются огни.

-Скучно, - говорит Гофман. – И готики не хватает.

Человечек стишка в кармане  ворочается, пищит – Тут  дома выше всякой готики.

-Ах, ты со мной, - вспоминает Гофман. – А какие там были стишки?

Можешь воспроизвести?

Он вытаскивает руку из кармана, и проволочный человечек, пляшет на ней, превращаясь в загогулины  слов, вспыхивающие в воздухе.

-Во, оказывается я попадаю в волшебный сад, где одиночества росток…

Из асфальта, пробив его и веерообразно раскидав его лоскутки, поднимается красивый довольно, синеватый росток. Цветок, раскрывшийся на вершине, говорит:

-Привет, Гофман.

-Что за панибратство, - возмущается Гофман.

-А как ты хотел, - изрекает доселе молчавший архивариус. – Это же твоё одиночество.

-Всё же лучше волшебный сад. Пойдём домой. Это будущее жмёт, как неудобный сюртук.

Они, пройдя под аркой, покидают двор.

-Кстати, - спрашивает архивариус, - а тебя не удивил способ письма того парня?

-Горящая белым цветом плита перед ним? Не-а… я много напридумывать разных штук могу. Ну, где она – дорога твоя?

-А везде, - архивариус делает жест рукой, и зыбкая  дуга  дороги, вспыхивая у мостовой, возникает легко и свободно, а быстренькие легковушки ныряют в неё, проносясь мимо…

 

Та  же  комната  в  доме  архивариуса, тот  же  вид  из  окна; архивариус  спускается  плавно, а  Гофман  спрыгивает  шустро, как  мальчишка.

Солонка  на  столе, чуть  померцав  золотисто, издаёт  печально:

 

Где  же  были  вы, маэстро?

И  насколь  там  всё  чудесно?

 

-Вот  и  она  стихами! – раздаётся  писк  из  кармана  гофмановских  панталон.

-А, я  тебя  захватил  с  собою! – спохватывается Гофман, и вытаскивает  крошечного  человечка  стишка. – Вот, - выпускает  его на  столешницу, - может, подружитесь.

Человечек стишка нежно, как тощенькая кошка, сворачивается около солонки.

На подоконнике, мерно соткавшись из воздуха, возникает милая розовая кошечка.

-А ты зачем? – говорит Гофман.

-Ну ты же подумал о кошечке, - отвечает архивариус, удобно устроившись в кресле, - вот и получи.

Гофман садится напротив. Наливает вина.

-Мне бы тоже следовало налить, - говорит архивариус. – В конце концов именно я показал тебе…

-Да ладно, - прерывает Гофман.

Кошечка спрыгивает с подоконника, урча, пересекает комнату, забирается маэстро на колени.

-Сам знаешь, - продолжает Гофман, - мы с тобой единое целое.

-Как Пауль и Тиллих?

-Во-во.

-Интересно, а кошечка у нас говорит?

Кошечка поднимает умненькую, усатую мордочку и ответствует мелодично: Раньше я разговаривала только с грифонами. Но теперь могу и с вами поговорить, маэстро…

-А что рассказывали тебе грифоны?

-О, разное – кстати, один из них заглядывает в окно.

-Неужели?

Гофман оборачивается и видит: круглое, брыластое лицо, и нервно подрагивающие, тонкие, как у эльфа,  ушки.

-Здравствуй, кошечка, - говорит грифон.

-А с нами поздороваться не надо? – изрекает архивариус, ставя на стол опустевший стакан. – В конце концов ты же просто из моей двери.

-Здрасти, здрасти, - спохватывается грифон. – Только вы ошибаетесь – я не из вашей двери, скорей из Фейсбука – там таких гибридов наплодили…

За первой головой грифона растёт вторая – зыбкая, она покачивается слегка, контурами повторяя первую.

-А что это – Фейсбук? – спрашивает Гофман, поглаживая кошечку.

-О, об этом хорошо бы рассказали наши Пауль и Тиллих. Или Пауль Тиллих – если срастить их вместе.

-И всё же что это?

-Если ты не устал, - говорит архивариус, - давай отправимся на лекцию.

-Куда? Что они уже лекции читают – эти Тиллих и Пауль? Они же студенты только.

-Это здесь они студенты. А в другом измеренье – совсем нет. Не студенты в общем. Ну что полетим?

Крошечный человечек стишка, перестав быть похожим на тощенькую кошку, вскакивает, раскручиваясь, оживляется, пищит:

-А они читают лекции в стихах?

-Нет-нет, - отвечает архивариус. – В стихах – это несколько авангардно. А они - редкие ретрограды.

-А как мы отправимся туда? – интересуется маэстро.

-На грифоне, конечно. – Говорит кошечка. – На одном из них.

-Я бы и не повёз никого, - обижается второй. – Я вообще никого не люблю возить. Я сам люблю летать. И растворяться в воздухе.

И правда – он медленно тает, и воздух за головой первого грифона исходит лёгким  свеченьем, а потом делается обычным – сумеречным.

-Всё сумерки и сумерки, - замечает Гофман. – Ночи не будет что ль?

-Нет, - говорит архивариус, поднимаясь. – Ну, кто летит?

-Я точно нет, - отвечает кошечка. – Я пока персонаж проходной. И вообще пора возвращаться в чудесный мир двери архивариуса.

-А я тебе там не пригожусь, - уверенно речёт солонка.

-А я, а я… - пищит крохотный человечек стишка…

-Да ты понятно. Полезай в карман.

Человечек стишка, издав неопределённый звук, ловко ныряет в карман панталон маэстро.

-Итак, - говорит архивариус – несколько более важно, чем обычно, - все готовы.

-Прошу, - столь же важно изрекает грифон.

Он разворачивается в воздухе, у окна, и сначала архивариус, а затем и Гофман забираются к нему на спину…

-А она у тебя мягкая, -  удивлённо говорит Гофман.

-Ещё бы! – довольно подтверждает грифон. – Она же из поролона фантазий.

Они медленно летят над городом – всё также сумеречным, окутанным сероватой световою сеткой, минуют шпили – один, второй, третий, - глядят на черепицу внизу.

-А куда мы? - спрашивает Гофман.

-В волшебный сад, где вместо деревьев растут здания, в каждом из которых люди тщатся постичь истину. Не более и не менее.

Человечек стишка пищит из кармана:

 

 

В  сад летим – волшебный сад

Дарит знанья аромат,

Как я рад, ох, как я рад…

Там увидим мы цветы

Совершенной красоты,

Я  и  ты – О, Гофман - ты…

Там отведаем плоды

Запредельной вкусноты.

Тю-лю-ли и ти-ли-ли…

Запредельной вкусноты.

Ну а если плод гнилой?

Просто выплюнем с тобой –

Плюну я, и плюнешь ты

Несъедобные плоды.

Несъедобные плоды

Плюну я и плюнешь ты…

 

-Ох, замолчи пожалуйста, - говорит Гофман.

Песенка прекращается. Из кармана раздаётся обиженное сопенье.

-И не делай вид, что обиделся. В конце концов сам напросился из этого своего – будущего.

Внизу – сквозь белое, туманное марево – открывается поляна, увеличиваясь по мере сниженья грифона; поляна на которой на огромных – зеленоватых, серых, коричневых стеблях – покачиваются вполне серьёзные дома – иные с готическим колоритом, другие, изъятые из современности.

-Не стоило обижать маленького, - говорит архивариус. – Пусть бы пел свою песенку.

Человечек стишка выглядывает из кармана панталон.

-Уж очень нудно он пел, - говорит Гофман. – Впрочем, ты прав – обижать маленьких – даже если они несут ерунду – плохо.

И указательным пальцем он гладит головку крошечного человечка , и тот улыбается, на мгновенье вновь становясь похожим на кошку – только крошечную.

-А куда нам?

-Выбирай.

-Но ведь надо туда, где Пауль и Тиллих болтают об этом… как его…

-Фейсбуке, - пищит крошечный человечек стишка.

-Вот-вот.

-А они будут везде – куда ни зайдём. Вернее, куда ни влетим. Эй, грифон, - обращается архивариус к их одушевлённому транспорту – ты не разучился делаться невидимым?

-А сами-то… - сопит обиженно грифон.

-Что за день такой, - восклицает Гофман. – Все обижаются.

-Обычный день гофманианы, - отвечает грифон. – Так куда вас?

Дома уже велики, разнообразны, и грифон плавно движется по воздуху – точно плывёт меж стен; огибает медузообразные купола,

 

минует столь привычные Гофману шпили, один  из которых бросает маэстро:

 

Здравствуй, Теодор, - я шпиль,

Что – как твой – изящен стиль.

 

-Вот ещё! – возмущается Гофман. – А впрочем, почему бы и нет? Нечто общее правда имеется – этакий контур сходства.

-Так куда? – спрашивает грифон серьёзно.

-Сюда, - не менее серьёзно отвечает архивариус.

Щёлкнув длинными, серебристыми пальцами, он произносит:

 

Три, четыре –

На три невидимки больше в мире.

 

Из кармана панталон маэстро раздаётся возмущённый писк:

-Как на три? А меня не посчитали?

-Ты прав, - замечает архивариус. И произносит:

 

Три, четыре –

На четыре невидимки больше в мире.

 

 

Аудитория – отчасти современная, отч