Зов

        Временами душа моя, что казалось, должна была прочно держаться в теле, привязанная к нему тысячью цепей, покидала его без всякой видимой на то причины, в самые не подходящие моменты. Оставляя дышащее, но лишённое всяческого контроля тело, то в подъезде, вызывая у соседей сначала шок, а после стойкое презрение к моей, без всякого сомнения, проспиртованной туше, то на обочине, совсем рядом с колесами катящих куда-то в туманное утро машин.

Везло…   

Пока ...

    Спасибо, что  не прям под этими колесами, честное слово. А разум мой, что как уверяли ученные, прочно связан с мозгом, и никуда от него отдаляться не может, тем временем блуждал впотьмах. Покуда не находил выход из бесконечных лабиринтов, как мне порой казалось рождённых не столько по природе моей, сколь наоборот супротив нее, благодаря стараниям все тех же учёных в моем, чтоб ему не ладно было просвещении. А найдя, устремлялся вперёд, жадно вбирая себя, картины мира, порой до боли обыденные, такие, что аж хотелось плакать по возвращению в изрядно одеревеневшие и болящее за это время тело. От переполняющей скорби по бездарно потраченному, драгоценному времени, на чужие склоки в соседней квартирке или тумаки, что получал какой-то мальчик, за тысячи миль от меня. Но временами, разум мой устремлялся далеко-далеко, к тонкой  накинутой на тело мира вуали, что заполняла собой все обозримое пространство, предназначенная, кажется, лишь единой цели, удерживать мысли наши, как мух, за тонкой вязью плетения. Однако же, душа моя, настолько, видимо, преисполнилась толи жажды познания, толи свободы, а может и вовсе, ведомая зовом, который не ясно, почти не ощутимо окутывал все и вся там, где заканчивалось тело, и начинался мир, видимый лишь духу. Что даже это, казалось непреодолимое препятствие, было ей не более чем задержка, на пути к картинам, что открывались пред ее очами, картинам иных, не здешних миров и жизней. Описать их словами, по крайней мере, доступными мне, отнюдь не филологу, а скорее технарю, обычному сталевару и инженеру, в маленьком провинциальном городишке, что по всем параметрам соответствовал скорее деревне, нежели чему иному, было попросту не возможно. Но зов, отдающийся во мне, с того мига, как впервые был вычленен разумом  из сотен иных звуков. Зов, что наполнил мое естество изнутри, тонким перезвоном невидимых глазу колоколец, песней ветров, запахом утренних туманов и морской пены. Он просил, нет, даже скорее требовал, запечатлеть его лик, вписать в историю мира, расчертить как по нотам, тонкую вязь безумной, абсолютно чуждой, но при том неотъемлемой для всего живого вечности.

    Кажется, именно тогда я  и начал писать, замирая с содроганием сердца перед белым холстом, долго не решаясь оставить первый мазок на его девственной плоти. Картины, признаться, мои были ужасны, как и полагается, впрочем, тому, что рождалось под дрожащей от отсутствия опыта рукой человека, который до этого тридцать с лишним лет и не задумывался даже о карьере художника. Но бросить все и перестать марать своей мазней прекраснейшие холсты, стоившие мне целого состояния, не хватало духу. Идея сохранить, запечатлеть в вечности лик миров, холодный, фарфоровый, лишенный и намека на эмоцию или одухотворённость лик. Ужасающе прекрасный в своей замершей в какой-то неестественной, лишённой живости позе, укрытый, словно невесомым плащом, чернильной вечностью безвременья. И холсты множились, росли горками у стен, наполняли шкафы и кладовые, заполняя меня даже в те, становящиеся все реже моменты, когда я был прочно привязан к телу, образами иными, чуждыми, но с каждым днём всё более знакомыми. Признаться, я и сам не заметил, как к исходу весны, окончательно потерял ту грань, что спрятана где-то глубоко в наших умах, сковывающую, но меж тем оберегающую, от падения в широко распахнутый навстречу всему новому, незнающий сна и покоя глаз вечности.  Путаясь в том, что происходило в то время, когда дух мой отдыхал в клети плоти, а что, было навеяно воспоминаниями о блужданиях, в мирах прежде неведомых.

   С новой силой увлекся я оккультными учениями и всяческими махинациями, что использовали люди древности, подчиненные одной лишь идеей, объять не объятое, и постичь не постижимое. К середине лета, мой работодатель ( святой на деле человек), уставший входить в мое «тяжелое положение» и терпеть на заводе человека, большей частью бессознательного, нежели дееспособного, отправил меня в неоплачиваемый отпуск. Красивое, но признаться абсолютно бессмысленное словосочетание, говорящее лишь о том, что как минимум один из нас, так и не смог признать ужасающую реальность, моего все более скоротечного пребывания в твердой материи, предпочитая вместо увольнения, закрыться ширмой из красивых слов. Впрочем, я был не в обиде, нет, не так, я к стыду своему, даже не обратил хоть сколько ни будь внимания, на этот жест, со стороны человека, которого знал добрую половину своей жизни, переполненный затаенной радости от того, что от ныне, более ничем не оторван от познания мира, во всех его искривленных, но от этого не менее прекрасных ликах. Лишь споро перебрался в подвальные комнаты, сдав два этажа дома  постояльцам, сноровистым ребятам, приехавшим покорять наши заводы откуда-то из далека, в надежде, что тут их будет ждать будущее, лишенное той бедности, к коей они, если судить по их внешнему виду и впалых щеках, привыкли у себя на родине.

    Теперь, когда у меня образовалась целая прорва свободного времени, я лишь сильнее ударился в путешествия, по множеству дней не поднимаясь с матраса, который я бросил прямо на пол, здраво рассудив, что коль разум мой блуждая не ощущает страдания тела, так и нет надобности тратиться на покупку того, что будет услаждать плоть. С каждым новым путешествием, дух мой устремлялся все дальше и дальше, за пределы известных мне по учебникам астрономии галактик и даже за пределы тех дивных миров чувств и мыслей, что воспевали в своих мистериях, великие учителя древности. Пробуждаясь, я тот час брался за кисти, выводя уже не хаотичные образы, а невиданные доселе деревья, моря, заполненные до краев хрустальной крошкой и озера в недрах которых поднималась волнами не вода нет, но кислота, силы не виданной, способной в единое мгновение разъесть наш мир до самого центра, где (теперь уж я точно это знал) покоился змий из нефрита и магмы, спящий в ожидании, когда вскипев, испарятся с земной тверди океаны и поднимутся алеющие шапки к почерневшему небесному свободу, оранжево-красных пламенных грибов. Он ждал, ждал в нетерпении, первого снега, что укроет растрескавшуюся землю черным ковром, и вот тогда, пришло бы ему время проснуться и расколоть планету, что являлась в сути своей не большим чем яйцо для первозмия, дабы отправить привычный нам мир в геену огненную, развоплотить, низвести до молекул и сгинуть, вновь создавая плоть, что укроет его сон, до следующего пробуждения. Я так погрузился в труды мои, в темных недрах подвала, что потерялся в ходе времени, сам не замечая, что в какой то момент утратил чувство голода или жажды. Превратился в слепок, пародию на человека, лишенную под чистую простых, но таких важных в вопросах человечности желаний и потребностей. Сам по себе, идеально написанный холст, переполненный образами того естества, что я так жаждал запечатлеть.

     Яркий свет, пробравшийся от распахнутой настежь подвальной двери, больно ударил по моим глазам, отрывая от лучшего из полотен, что я, когда-либо создавал. Недовольно бросив кисть на пол, я с неохотой отвернулся от змия, который  не менее недовольно чем я, сонно щурился со стены подвала на пришедшую. Но та не обратив ни малейшего на меня внимания, ( о времена, о нравы) светлым вихрем, пронеслась мимо, припадая на колени у матраса и скорбно заламывая руки. С ужасом, я узнал в заметно стареющей гостье Эльзу, девушку, что любил совсем недавно, до первого приступа, но о которой напрочь забыл, затянутый в круговорот познания. Подойдя поближе, я хотел было опустить ладонь на ее содрогающиеся в рыданиях плечи, погладить по седеющим, чуть вьющимся волосам и спросить, что за горе или быть может невиданная ранее болезнь, постигла ее за те полгода, не более, что мы не виделись. Так ужасающе иссушившая, вытянувшая изнутри живительные соки, из совсем еще молодой девушки, которую я знал, кажется, мы были ровесниками. И так и замер, с поднятой рукой на полпути от чужого плеча, с матраса на меня смотрел  порядком разложившийся труп, в котором я ,может быть, и не признал бы себя, да вот только, дух, узнает свое пусть даже от плоти лишь остов и останется. Ноги мои ослабли и я упал на колени, а со стен смеялись, кричали, выли на сотнях голосов, существа, живые куда более чем я, мои пленники, мои пленители.


    В подвале холодно и старческие мои кости, порой ломит, от долгого пребывания за холстом, но я так поглощена идеей воплотить то, что начало рождаться внутри меня, стоило мне лишь ступить на его порог, что сама идея выпустить из сведенных судорогой пальцев кисть, кажется мне почти кощунственной. Меня зовут Эльза, но это больше не важно, ничего не важно, кроме картин что лежат у моих ног...