Олигарх (на конкурс)

Глава 1

Герман за всю прошедшую ночь не сомкнул глаз, наверное, и на полчаса. И дело не в грубой мешковине, заменяющей ему простынь, – к такой постели он привык. Дело было даже не в низкой температуре воздуха, которую специально поддерживали в помещении бункера, где он ночевал вместе с остальными ребятами. Бывало и хуже, иной раз, когда группа уличалась в непослушании или несоблюдении положений, в качестве наказания их робы мочили в холодной воде, после чего ребята должны были спать в них всю ночь. Снимать запрещалось – за это грозило ещё более страшное наказание. На выбор: десять ударов розгами или, что ещё хуже, урезка и без того скромного бюджета на дипломный проект – финальное задание, собственно, от результатов которого зависела вся твоя дальнейшая судьба. Немудрено, что большинство выбирали розги, и иногда их почти бездыханные тела притаскивали надзиратели и кидали прямо на холодный бетонный пол в назидание остальным.

Германа, к счастью, миновала такая участь. Но даже она его не пугала так, как то, что предстояло ему уже совсем скоро, как только солнце взойдёт над грешным миром и сирены возвестят молодым жителям бункера о наступлении нового дня. Оттого он не мог сомкнуть глаз. Впервые он чувствовал, что находится на пределе сил, что, быть может, не сможет вынести грядущего теста. И тогда… Тогда жизнь его станет горше соли, наполненная бессмысленностью и беспросветным ужасом, которому библейский ад не ровня, даже хоть сколько-нибудь.

Молодой Герман тихонько ворочался в постели, и редкие слёзы текли по его впалым от скудного питания щекам. Было ему горестно так, что хотелось выть громко и самозабвенно, чтобы весь страх и боль, накопленная в его побитом, тщедушном теле, извергалась прочь вместе с протяжным скулящим воем. Наверное, шестнадцатилетние отроки не должны знать такого страха. Юная ситцевая душа их не предназначена для таких мук, не отягощена делами греховными, а ум не покрыт ещё язвами, гнойными, кровоточащими. Но именно таковы безнадёжно суровые реалии этого места, куда уготовано от рождения было попасть Герману и равным ему. Высшее учебное заведение капиталистического резерва или по-простому – школа олигархии. Хотя по-простому в этих стенах ничего не бывало с того дня, когда огромный подземный военный бункер, построенный в послевоенные времена для политической верхушки, решили переоборудовать в училище для воспитания сверхлюдей, которые должны были впоследствии взвалить на свои плечи огромную неповоротливую страну со всеми её бестолковыми жителями и нести в надёжное, экономически стабильное и культурно развитое будущее.

Стоит ли говорить, какие большие надежды и ответственность возлагались на юных воспитанников, избранных из претендентов по всей стране. Это были не просто люди – а будущие столпы цивилизации; киты, удерживающие на себе человеческий прогресс. А по сему, разумеется, что и подготовка к столь ответственной миссии происходила самая первоклассная по качеству, а значит, по сложности и строгости.

Будущий олигарх должен был пройти всестороннюю подготовку и приобрести столь широкие, систематизированные и упорядоченные познания во всех сферах жизнедеятельности к концу обучения, что позволят сформировать в его голове максимально объективное мировосприятие, к которому он сможет приложить наиболее эффективную методологию для разрешения любого рода стратегических, тактических и прикладных задач. Постановкой такого сложного нейронного контура занимались лучшие отечественные учёные, совместная многолетняя работа которых увенчалась созданием рабочего проекта абсолютного сверхразума, позже получившего название – «Божья искра».

Обратной стороной эффективности комплекса методов обучения была его чрезмерная жестокость и сложность освоения. Из двадцати учеников до конца программы доходили два-три, остальные же погибали, не выдерживая психологических или физических нагрузок.

Высокий порог прохождения обуславливался тем, что комплекс «Божья искра» имел целью натурально выжечь из подверженного всё, что делает его гомо сапиенсом, а после, на руинах психики, создать качественно новую личность, не завязанную на устаревших и ненужных биологических инстинктах и свободную от стереотипов, консервативных воззрений и влияния общества в целом. Такая личность не зависела от мнения толпы, не страдала от ненужной эмпатии, не поддавалась на провокации и стадному чувству, думала непредвзято и оторвано от животных эмоций, собирала информацию и находила закономерности, просчитывала всё наперёд, действовала решительно. Таким должен был стать олигарх. Волю и мотивацию олигарха нельзя было расшатать ложными представлениями, затуманить страхами или жалостью, подкупить лестью. Олигарх всегда разбирался в ситуации и видел картину в целом. Он точно знал своё дело и никогда не отступал от своих интересов. Олигарх не страдал от псевдоморальных дилемм, потому что чётко понимал – его миссия заключала в себе все миссии этого мира, а потому являлась приоритетной, можно сказать, абсолютной. Олигарх – эталон человека, икона разумности и производительности, венец человеческого саморазвития в стремлении к идеалу.

А посему никакого снисхождения к подверженным «Божьей искре» не было, слишком важна была эта программа для будущего, чрезмерна ответственность, заключённая в ней перед отечеством и народом, да и всем человечеством в целом.

С десяти лет Герман исправно обучался науке концентрации сверхмассивных финансовых средств, подчинению своей воле движения денежных потоков и практикам замыкания их на собственных психо-энергетических полях. Матчасть, разбавленная спартанскими условиями проживания (в целях укрепления духа), хоть и была сложна, но завораживала своей первоначальной силой космоса, которая угадывалась во всех общественно-экономических и психо-политических отношениях и явлениях. Герман видел в этом чистое, концентрированное влияние на материю, на пространство и время. Мальчик словно бы оказался в некой магической академии, где, вместо дурацких абракадабр, его обучали реальным математически-биологическим заклинаниям и формулам влияния на мир вокруг себя. Из этого знания он черпал небывалые силы, которые позволяли ему делать буквально всё, что он захочет. Касаясь разумом чего угодно, он может заставить это что-то расцвести пышным цветом или же наоборот – обескровить, задушить в зародыше. Одним помыслом велит создать материю из ничего, буквально из воздуха, и обратить горы чего-то в небытие, в тень, заставив исчезнуть под ковром ткани мироздания от нежелательных взглядов посторонних наблюдателей. Всё было в его власти, и это оправдывало тяжесть и лишения, которые он понёс во время обучения. Так было до недавних пор. Когда подверженным исполнилось по шестнадцать, они перешли на финальную стадию обучения – самый сложный и бесчеловечный этап развития ученика, в котором закалялся «стержень» будущего олигарха.

Глава 2

Вчера был первый день новых испытаний, после чего Герман всё ещё не мог сомкнуть глаз. По неровному дыханию товарищей он понимал, что многим из них тоже было не до сна. От этого становилось немного легче.

Он знал, что чувство, которое он испытывает – это слабость. И если он хочет стать однажды грандмастером капитала, то эту слабость нужно во что бы то ни стало преодолеть. Но мысль, что уже совсем скоро раздастся протяжный вой утренней сирены, и по истечении одной минуты он должен быть умыт, одет и решительно настроен на новый день, заставляла от страха липко потеть конечности и сжиматься кишечник. Он испуган, словно простой смертный. «Что может быть недостойнее для подверженного Божьей искре?» – думал Герман. И ему становилось стыдно за себя. Чувство стыда было ещё одним табу в школе олигархии.

«Поддавшись одному пороку, мы поддаёмся им всем», – Герман вспомнил слова преподавателя по тендерно-договорной этике, реальным смыслом которых проникся только теперь.

Стыд, страх, колебания – это признаки слабых людишек, не способных вести хоть какие-то мало-мальски важные дела. Ум олигарха же свободен от смятений души, от иррациональных эмоций, и вообще от всего того, что мешает делу. Из ощущений дозволяется лишь решительность и умеренное чувство собственного достоинства. В остальном чистоту разума великого капиталиста не смущают вибрации лишней чувствительности. Ведь она ослабляет и расходует психическую энергию, которая так необходима для решения деловых вопросов.

Холодности ума в школе тренировали годами. Поэтому Герман осознавал, что если он не разрешит эту проблему прямо сейчас, как обычную рабочую ситуацию, то она покатится, словно снежный шар, и в конце концов приведёт его к неминуемым убыткам, что строго недопустимо.

Думая об убытках, Герман невольно вспомнил о единственном уроке антикризисных мер, который состоялся на первом году обучения. Урок длился от силы минут десять. Собственно, весь он состоял в том, что строгий мужчина в дорогом костюме грубым командным голосом велел заучить ученикам несколько положений. Впоследствии на сеансах мотивационных медитаций они использовались на манер мантр.

 

Положение 1. Кризис для олигарха – добрая мачеха.

Положение 2. Если ты не поднял активы во время кризиса – ты не олигарх.

Положение 3. Не дожидаясь кризиса, создай его на своих условиях.

Положение 4. Убыток – смертный грех. Нет ничего в этом мире, что стоит того, чтобы терпеть абсолютные убытки.

Положение 5. Хуже убытков – только малая маржа.

 

Вот и всё, что стоило знать будущему олигарху об антикризисном управлении. Вообще закон о недопустимости убытков красной строкой шёл через все годы обучения и крепко прижился в голове Германа. Положительное сальдо остаётся не только в бухгалтерских отчётах капиталиста, но и в любых делах. Даже тех, которые прямо не относятся к сфере финансов. Любой подверженный с первого года обучения знал, что таких сфер в жизни человека было всего две. И обе они относились к мыслительным процессам. Первое – воспоминания о детстве. Втрое – сравнивание собственного внутреннего образа с эталоном «правильной» личности, взятой в вакууме. Второе олигарху неведомо, потому как он обязан считать себя эталоном для прочих людей – и это норма. Значит, остаются лишь воспоминания – и это, пожалуй, единственная слабость некоторых из учеников.

Воспоминания из детства неизбежно влекут за собой ностальгию. А она всегда пагубно сказывается на объективности мироощущения – значит, не способствует, а иногда явно вредит бизнесу. Это неминуемо приводит к убыткам. А убытки, как уже сказано, – вещь недопустимая. Оттого и существует правило о положительном сальдо, которое относится к любым отвлечённым мыслям, чувствам и прочей суете. Олигарх – победитель. И в первую очередь – победитель своих слабостей и независимых обстоятельств. Всё остальное априорно существует под его контролем.

Стыд же и страх, которые испытывал Герман, были настолько недопустимыми явлениями в жизни подверженного, что узнай кто-нибудь из преподавателей, Германа ждало бы неминуемое изгнание и последующая утилизация. Это он знал точно.

Герман также знал, что в стенах бункера повсюду спрятаны камеры. И они круглосуточно снимают учеников, в том числе на предмет нарушений дисциплины и эмоциональной нестабильности. Вероятно, где-то там сидела группа психологов, внимательно вглядывающихся в мониторы, анализируя записи, отмечая непроизвольные жесты и мимику подверженных, выискивая слабые звенья в группе. Многие попадались, не в силах совладать с собой. Таких учеников отправляли на интенсивы коррекции поведения, после которых они либо не возвращались вовсе, либо возвращались исправленными. Но никто из ребят не рассказывал о том, что с ним происходило на интенсиве, хоть правилами это не воспрещалось. Что само по себе говорило о многом.

Потому сейчас, лёжа на кровати в кромешной темноте, Герман старался не ёрзать, и никаким другим образом не выдавать своё волнение.

«Это лишь минутная слабость, просто помеха, – говорил он себе. – Я не буду с ней бодаться, я должен просто поглотить её, возглавить и заставить приносить мне прибыль».

Это была классическая, проверенная временем стратегия, которую использовал любой уважающий себя капиталист. Но прежде следовало очистить ум от переживаний и настроиться на деловой лад. В случаях, когда необходимо было справиться с «постыдной тахикардией» – так в застенках школы называли волнение или страх – можно было использовать особые дыхательные техники с длинными фазами выдоха, одновременно нараспев повторяя про себя мантры капиталистов. Их было бесчисленное множество – каждая годилась в конкретных случаях. Например, мантра «фас, прочь от нас» помогала настроиться на конкурентно-преимущественное мышление. Ментальная установка «два стула» помогала принять взвешенное решение по поводу рискованных инвестиционных вложений.

Герман не знал точно, какую именно мантру стоит использовать в сложившейся ситуации. Потому он прикрыл глаза и стал повторять про себя «молитву олигарха», призванную укрепить волю подтвержденного в минуты сомнений и бессилия.

 

Я – олигарх.

Всё необходимое есть во мне.

Я имею преимущество в себе самом.

Я не могу проиграть, потому что не имею конкурентов.

Я не боюсь ничего, кроме убытка.

Но и его не опасаюсь, а лишь всегда помню.

Я стал олигархом не для себя, но для нуждающихся.

Я стою столпом для слабых и алчущих.

И, думая о себе, я представляю их.

Моё поражение – это голод и нищета для народа.

Обездоленные дети, угнетаемые женщины –

Цена ошибки.

Всё позволено мне, над всем простёрта моя рука.

И только слабость человеческая не дана мне, не позволена.

Ибо жертва то, во имя благополучия прочих

Я отдал то на откуп миру ограниченного ресурса.

Чтобы не истощались рабочие места, и ширились закрома.

Изобилие всюду, куда глядят глаза мои.

И скорбь там, где умыл руки свои.

Я суров и непреклонен в мыслях и делах,

Но имею лишь благие намерения для каждой твари.

Дела мои велики, оттого непонятны неразумным, коих легион.

И по сему до краёв испиваю чашу гнева неправедного день за днём.

Такова участь моя, но не печалится сердце моё.

Ибо я выше толков и пересудов, и у меня есть миссия –

Нести на плечах своих равно врагов как друзей

Ради будущего, ради жизни безбедной, сытой.

Я помню об этом каждый миг жизни моей.

Не боюсь и не устрашаюсь.

Всё необходимое есть во мне.

Я имею преимущество в себе самом.

Я – олигарх.

 

Учитель по кредитно-потребительскому просветлению любил напоминать, что олигарх не живёт сам для себя и для себя ничего не ищет. В этом его можно сравнить с какими-нибудь восточными монахами, только не в духовном плане, а в финансовом. Хотя для олигарха это, конечно, одно и то же.

Олигарх – это аккумулятор и перераспределитель экономических ресурсов. Его задача упорядочить финансовые «кучи», которые неизбежно возникают в результате бессистемных взаимоотношений между малограмотными народными массами. Являясь центром притяжения, олигарх стягивает к себе все неорганизованные, а значит, малофункциональные и неэффективные финансы, и благодаря своей мудрости умело распоряжается ими на благо всего общества. Именно эта мысль является основной в молитве, которую сейчас раз за разом повторял Герман, чтобы обрести внутреннее равновесие. Понимание этой истины должно было даровать подверженному облегчение и достаточное количество смирения для продолжения своей непростой миссии.

Всё суета для настоящего капиталиста. Всё, кроме реального дела. Усталость – ничто. Боль – ничто. Счастье – ничто. Есть только миссия, чётко прописанная в уставных документах организации.

Отречение от своего человеческого «Я» и полное отождествление себя с бизнесом, даже не с каким-то конкретным, а с самой идеей, – и есть единственно верное состояние ума олигарха.

Подверженный должен чётко понимать, что он не человек даже вовсе, а скорее общественная функция, созданная служить простому народу. Создавать для него достойные условия жизни сегодня, чтобы тот в свою очередь смог трудится над построением светлого будущего вместе с остальным человечеством.

Все эти учительские заметки невольно всплывали у Германа в голове. И понемногу ему становилось легче. «Что же, будь что будет, – думалось ему. – Пришло время проверить себя по-настоящему. Ведь если я окажусь слаб в малом сейчас, завтра я подведу надеющихся на меня по-крупному». Не успел Герман окончательно сформулировать для себя эту мысль, как вдруг звонкая протяжная трель донеслась до его ушей. «Подъём», – промелькнуло в голове, и сердце мальчика вновь сжалось от ужаса.

Глава 3

Герман был чрезвычайно худ и неказист. Неказистость эта являлась не природной чертой парня, а следствием тяжёлой жизни: плохого питания, минимального ухода, а также фактом бесконечного умственного и психологического напряжения. Лицом своим Герман хоть ничем не выдавался, но и не отталкивал. А умные, чуть с горчинкой, тёмные глаза сразу выделяли его на фоне остальных. Он был среднего роста, и если бы не катастрофическая худоба, то и телосложение оставалось бы вполне порядочным. Иссиня-чёрные мешки под глазами, расслоённые ногти и бледную сухую кожу запросто можно было поправить хорошим питанием, свежим воздухом и ласковым обращением, которое только и заслуживает ребёнок его лет.

Брили всех ребят одинаково коротко – почти под ноль, – оттого Герман даже не знал, вьются ли у него волосы, да и какой их истинный цвет. Впрочем, зеркал в бункере всё равно не было, и посмотреть на себя можно было лишь в отражении белой кафельной плитки на полу или вглядываясь в тёмную рябь воды в ладонях во время утренних умываний.

На первый взгляд постороннего человека, окажись он здесь каким-то чудом, все ребята, наверное, выглядели бы на одно лицо – бледные, лысые и иссушённые, с вечными следами побоев на теле. В то же время такого человека наверняка сильно удивило бы то, что эти ребята совсем не выглядели подавленными, сгорбившимися или испуганными. При схожем образе жизни они вовсе не были похожи ни на каторжников, ни на военнопленных. Осанка их была пряма и горделива, глаза горели решительностью и внимательностью, а лица не выражали смирения и скорби, а лишь готовность и сосредоточенность. Такой была эта двадцатка. По крупицам найденные на просторах огромной страны, прирождённые альфа-хищники, лишь закалившиеся тяготами, которые любого другого свели бы в могилу меньше чем за отчётный год. Впрочем, не выдерживали даже они.

Герман с уважением относился к каждому из подверженных, но даже он иной раз видел, что тому или иному не суждено дойти до своего первого миллиарда, так как тело его или психика сгорят в огне «Божьей искры» раньше, чем тот успеет покинуть школьные стены.

В то же время здесь никто никого не жалел. Никогда. С первого года обучения в подверженных культивировалась простая идея – жалость необходимо презирать. Жалость – это болезнь, которая делает сильных слабыми. Это не призывало отказывать в помощи кому-либо вовсе, но приучало ребят принимать жизнь такой, какая она есть. Если человек упал и не смог подняться сам или же попросить о помощи, то дальнейшая судьба его известна, и не стоит об этом печалиться и переживать. Следует сделать выводы на примере его неудачи и просто забыть о бедолаге.

Хотя дружбы как таковой среди подверженных не могло быть, Герман больше остальных симпатизировал мальчику Альберту, который подкупал Германа живым и нестандартным мышлением. Альберт даже среди всеобщей худобы ребят выделялся своим скелетоподобным видом и невысоким ростом. Иной раз с трудом верилось, что человек столь тонкий и хрупкий вообще может выживать в таких жёстких условиях. Тем не менее, лицо его всегда выражало доверительное спокойствие и ни разу не омрачилось гримасой жалости к себе. Несмотря на более чем слабый, если не сказать ущербный, вид, в Альберте чувствовалась некая внутренняя сила и холодная решительность. Не мнимая или напускная, как у дворовой шпаны, а реальная, тяжеловесная, опирающаяся на высокий интеллект, врождённые задатки психолога и способность при необходимости идти до конца. К тому же Альберт имел уникальную и редкую способность – говорить лаконично и доходчиво. Одной-двумя фразами он мог изящно описать любую мысль или же привести в порядок сумбур речи другого человека. Из-за этого умения создавалась почти мистическое впечатление, что этот маленький человек знает тебя гораздо лучше, чем ты сам. Это невольно вызывало почтение.

Неизвестно почему, но Альберт в свою очередь относился к Герману так же лояльно, как будто и сам подмечал в нём некие похвальные черты личности. А быть может, Альберт лишь тонко манипулировал чувствами других подверженных, посылая каждому только те эмоциональные сигналы, которые тот желал получить. В таком случае авторитет Альберта только возрастал в глазах Германа. Проверить в застенках школы это было невозможно. Ученики никогда не разговаривали по душам. Не то чтобы это запрещалось правилами, но негласно считалось проявлением слабости.

Олигарх всегда один, всю свою жизнь он будет одинок и должен уметь справляться с этим. И если олигарх кому-то изливает душу, то лишь в целях дезинформации промышленных шпионов. Но на самом деле всё сокровенное хранится внутри его чертогов разума, и никому, абсолютно никому, нет туда хода. Никто не знает, каков олигарх на самом деле: ни жена, ни любовницы, ни дети, ни даже деловые партнёры. Для окружающих олигарх ровно такой, каким он необходим в текущей экономической и культурной обстановке. Ядро же, суть, душа, называйте как хотите, жарким пламенем горит глубоко внутри олигарха, к которому он обращается лишь в редкие минуты ментального уединения.

Глава 4

Сам же бункер был для ребят целым миром. И хоть они точно знали, что где-то на поверхности есть большой и свободный мир под высоким голубым небом, они его давно забыли и, казалось, уже никак к нему не относились.

Герман ничего не помнил о времени, предшествующем обучению в школе олигархов. И никто из ребят не помнил. Казалось, что все они однажды просто материализовались здесь и минутой позже стройной шеренгой двинулись изучать основы экономической доминации. Об этом, разумеется, никто не говорил вслух, но в тяжёлом неподвижном воздухе бункера висел вполне однозначный вопрос на эту тему. Но размышлять Герману, да и другим ребятам, об этом было некогда. Слишком много занятий, слишком голодно и слишком болели кости после наказаний.

Хотя как-то раз Альберт проговорился, что иногда перед глазами у него встаёт воспоминание: «Луг, заросший травой, жердяной забор и кромка тёмно-зеленого леса вдалеке. Крепкий мужчина в клетчатой рубахе с красным и суровым лицом орудует самодельной косой, да так ловко, что стебли травы ложатся ровненькими рядами друг поверх друга, аккуратным ковром застилая землю под ногами». Альберт упомянул, что даже ощущает горький запах травы и сыроватой земли, когда мысленно обращается к этому воспоминанию. А больше ничего. Но лицо его, обычно напряжённое и сосредоточенное, явно просветлело, когда он рассказывал об этом. И судя по мечтательному рассеянному взгляду, Альберт много чего не договаривал остальным, что, конечно, было разумно.

Альберт вообще считался самым рассудительным из ребят, за что имел негласное уважение. Низенький и сутулый, с неправильными и немного комичными чертами лица, он всё же внушал уважение чёткими и взвешенными фразами, которые уверенным альтом выходили из его рта. Но не только грамотная и выверенная речь позволяла Альберту выглядеть достойно. Его отличало особое умение понимать настроение собеседника, отчего он тонко чувствовал, как нужно общаться с человеком, а когда лучше и не лезть с беседами вовсе. Исключительное качество, которому по-доброму завидовал Герман.

Планета подверженных – это одинаковые учебные классы с тёмно-синими стенами, серым потолком, с которого ослепительно ярко излучали холодный свет длинные люминесцентные лампы, а ещё узкие светло-серые извилистые коридоры, плохо освещённые, испещрённые различными техническими коммуникациями.

И единственным личным пространством являлась койка учащегося – железный каркас с натянутой металлической сеткой и тоненьким полосатым матрасом поверх. Именно лёжа на ней, после отбоя, когда свет гас, и в спальне воцарялся мрак, у каждого из двадцати мальчиков появлялась возможность побыть наедине со своими мыслями, пока накопленная за день усталость не перенесёт их сознания в мир снов, которых, впрочем, почти не бывало. Будущие олигархи спали крепко, без сновидений.

Глава 5

«"Божья искра", вложенная в ваши умы, дарует знания и видение проистекающих в мире событий и взаимосвязей. Все силовые линии, протянутые от начала времён сквозь измерения, сплетаются для вас в единую картину… Точнее даже сказать, в поле, на манер шахматной доски». – Профессор сделал паузу, давая время ученикам проникнуться его словами. Он поправил узенькие очки на носу и, глядя куда-то сквозь учеников, выстроившихся перед ним по струнке, продолжил:

«А фигуры на этой доске – это ресурсы. Не думайте, что это только какая-нибудь нефть или алюминий…» – профессор презрительно скривился.

«Ресурсы эти самого разного толка – совокупность многообразия форм и состояний чистой энергии, грубой физико-математической силы, конвертируемой во Влияние». – Профессор выразительно поднял палец, как будто говорил о самой важной вещи во вселенной.

«Влияние – это всё для олигарха. Умение эффективно преобразовывать энергию и материю в собственное влияние – и есть главное отличие олигарха от человека. Человек подчиняется материи и отдаёт энергию в пространство. Олигарх властвует над материей и забирает энергию из пространства. Обретя таким образом влияние, далее он уже из собственного ума транслирует в материальный мир различного рода ценности, котируемые в обществе людей. Это может быть что угодно, но главное из них – деньги. Потому как деньги – это суррогат влияния. Самый близкий по составу продукт». – Преподаватель снова замолк, задумчиво поглаживая аккуратную бородку.

«В любом случае всё это имеет значение только для людей. Для олигарха – это мишура. Его заботит только победа на доске. Как я уже сказал, пользуясь ресурсами как пешками или коням, его задача поставить мат». – При этих словах профессор впечатал кулак в открытую ладонь другой руки.

«Должно быть, вам интересно, с кем играет олигарх, и кто его соперник по другую сторону доски. Так вот – само бытие! Самый древний соперник, с которым бьётся человечество, ход за ходом то отыгрывая, то проигрывая позиции на вселенской шахматной доске, – медленно и вкрадчиво произнёс учитель, попеременно вглядываясь в серьёзные и внимательные лица ребят. – Иногда людям кажется, что шах уже поставлен, и вот ещё чуть-чуть и… Но нет! До окончательной победы ещё далеко. Именно поэтому миру нужны такие стратеги, такие лидеры, как вы. Это ваша работа, ваше бремя и ваша честь, – пафосно закончил профессор, а затем быстро глянул на часы. – На этом прервёмся. Уже обед».

Без промедлений профессор направился к выходу, а класс остался стоять на месте, украдкой оглядываясь, пытаясь ненароком не выказать никакого внешне считываемого волнения.

Глава 6

Столовая на вид была самой обыкновенной – четырёхугольной формы и вместительной настолько, чтобы каждый из подверженных мог сидеть отдельно. Обычно, когда они стройной колонной входили в зал, за каждым столом их уже ожидала миска либо гречневой, либо перловой каши – абсолютно пресной на вкус.

Приём пищи всегда был рядовым и скорым делом. Ребята погружались в свои думы и на автомате поглощали краюшку чёрного, прилагающуюся к каше. А затем так же дисциплинированно строились и шли на следующие занятия или процедуры. Так было до вчерашнего дня. Теперь, когда обучение ребят вышло на финальную стадию, многое из того, что раньше давалось лишь в теории, стало вводиться и на практике, чтобы подверженные на деле могли усвоить знания. Потому как олигарх – в первую очередь человек дела, экспериментатор и активист. Но сейчас эти практики переходили всякие, казалось бы, разумные пределы.

Герман и остальные шеренгой стояли в коридоре перед закрытой дверью столовой, ожидая сигнала, когда можно будет войти внутрь.

Герман склонился к парню впереди него и тихонько сказал.

– Альберт, пусти меня вперёд, хочу первым сегодня. Пожалуйста.

Альберт, не оборачиваясь, едва заметно пожал плечами и сделал маленький шажок назад и вбок, уступая Герману место в очереди. Затем Герман повторил ту же манипуляцию ещё с двумя ребятами и в итоге оказался первым. Теперь он впритык оглядывал большую железную дверь, набираясь мужества совершить то, что должно.

Кто бы что ни говорил, но между подверженными, несмотря на взращиваемый в них индивидуализм, оставалось тонкое понимание ближнего и почти бескорыстная взаимопомощь собрату-олигарху. Быть может, каждый из молодых ребят осознавал, что, несмотря ни на что, их маленькая группка – это единственные люди, кто будут понимать друг друга, и им необходимо держаться вместе, ведь их так мало в этом огромном суровом мире. А потому большинство ребят часто шли на уступки друг другу, несмотря на правила, которые не рекомендовали будущему олигарху допускать, чтобы кто-то сделал, прошёл или успел раньше тебя.

Наставник по оффшорному делопроизводству любил повторять: «Олигарх везде и всегда первый, кроме как в очереди в налоговую. Но и там он первый, только с другого конца». Шутка, конечно. Олигарх первый даже в налоговую, потому что, как известно, врагов нужно держать даже ближе, чем друзей. К слову, друзей у олигарха нет, только партнёры… деловые или сексуальные, по игре в теннис там или ещё что... Но олигарх всегда помнит, что любой партнёр завтра легко и естественно может обернуться врагом – и это норма. Это так же естественно, как гусеница оборачивается бабочкой, или милый щенок вырастает в злобного пса. Но пока они в застенках школы, они верные товарищи, готовые подставить плечо. Конечно, при условии, что это ничего для них не будет стоить, и уж тем более если это не чревато убытками. Тут работает главное правило – недопустимость убытков. Этот закон возвышается, словно незыблемая скала посреди житейского моря, на вершине которой стоит олигарх и сверху вниз смотрит, как об эту скалу в щепки разбиваются корабли любви, доверия, упования, обещаний и прочей чепухи, чем прин