Важнее мира и жизни. Часть I

 

 

Вечер.

 — Расскажу, коли будете слушать, — говорит небритый проводник, подбрасывая толстые поленья в общий костер. — А скептики брысь по палаткам и спать!

 Десяток голосов вразнобой заверяют, что они не скептики. Олька молчит. Скептик она или нет? Плевать. Ей внезапно хорошо среди людей, она рада, что случай свел их вместе — на одну ночь, но больше и не надо.

 — Врете небось, — проводник усмехается, но видно, что он просто набивает цену.

 Его помощница, такая же худая и коротко стриженная в неброском камуфляже и удобных горных ботинках, дотягивается и легко шлепает его по затылку.

 — Давай уже, рассказывай.

 — Ну ладно. Только чур, не перебивать! Об этом много кто знает, мало кто скажет, а уж кто скажет, те все по-разному. Я слышал эту историю от одного старика, что жил на краю Саратана, да помер…

 Проводник замолкает и чешет затылок. В костре рассыпается горка поленьев, к небу летят искры — ало-золотые бабочки на фоне темноты. Туристы провожают их глазами, а Олька смотрит на туристов. Она полюбила смотреть на людей. Они кажутся похожими — небритые мужчины в куртках цвета хаки, усталые, но спокойные женщины. Хорошая группа. Олька повидала всяких за эти недели на Алтае — неужели их прошло всего три? А кажется, целый год.

 Все молчат, не торопят продолжать историю. Наверно, привыкли уже к этим театральным паузам. И проводник рассказывает дальше:  

 —…Да вот уж восемь лет как помер, дела-а. А из молодых никто не помнит, как оно там по правде было. Повезло вам, что меня-то встретили, ха-ха. Так вот история. К востоку от Саратана, за перевалом Калкак и еще дальше, в глуши, куда просто так не доберешься, — а точнее вам никто не скажет, даже я. Есть там, говорят, пещера, но на картах она не отмечена, вроде как и нет ее. Но есть. Размером как большая палатка, вон та, желтая. Найти ее трудно, и даже кто раз нашел, потом не сможет, как будто прячется она от глаз, пещера-то. Только кому очень уж надо, у кого желание такое, что даже смерть побоку, сможет найти. Да не просто так — прежде поскитается в горах, может, месяц, а может, год. Проверяют это его так. Точно ли больше всего на свете он хочет. И скажу вам, таких, кто замерз или сорвался в пропасть, а то и ноги поломал и помер без помощи — больше, чем таких, кто ее нашел.

 — Да что в пещере-то? — не выдерживает кто-то из туристов.

 — Кости, — театрально шепчет проводник.

 — Чьи?

 — Девочки, — отвечает проводница прежде своего спутника. — Которая то ли умерла от голода, то ли замерзла насмерть.

 — Жуть какая, — говорит одна из туристок.

 — Не жуть, а легенда. Давай я сама расскажу? Как-то у тебя невнятно получается.

 Проводник насупился, но не спорит. Женщина продолжает его рассказ:

 — Рассказывают, что в той пещере давным-давно умерла юная девушка, не дождавшись того, кто назначил ей встречу в горах. Лет пятьсот назад или тысячу. Где-то говорят, что это был ее отец или брат, но я больше верю, что любимый. Он обещал, что придет и заберет ее, что они всегда будут вместе, что он позаботится о ней. Девушка ждала, а он не пришел. Она могла спуститься обратно в деревню, где был ее дом, но не захотела, потому что любила и верила так сильно, что даже смерть не могла ее остановить. Она умерла в той пещере, и ее кости высохли прежде, чем их впервые нашли.

 Повисает молчание. Его перебивает проводник:

 — Ты главное не сказала. Померла-то она не просто так, а от желания своего, что больше жизни. А в этих местах кто не просто так помер, совсем-то не уходит, хоть верьте, хоть нет. Вот и девчонка та стала духом. Желания исполняет, коль найдешь ее. Да не все, а только истинные. Такие, чтоб важнее всего мира и самой жизни. Если кто хочет чего вот так сильно, идет в горы и ищет пещеру, бывает, месяц ищет или год. А может и не найти, пещеру-то. А коль найдет, должен он приношение оставить прямо там, на камне, где девчонки той кости. И ночевать у входа в пещеру, но не внутри, внутри-то святое место. И ночью придет к нему девчонка, и про все спросит, прямо в самое сердце глядит и все выведает. И коль желание-то истинное, важнее мира и самой жизни — исполнит.

 — Любое желание? — не выдерживает Олька.

 — Любое, — откликается проводница. — Но только самое сильное. Серж, расскажи им про Славика.

 — Про Славика… Ну есть такой мужик, каждое лето приезжал, ходил с нами. Че-то медитировал малость, а так нормальный мужик, из Подмосковья, мастерская у него там по мотоциклам. А потом беда случилась. Дочка его попала в аварию, восемнадцать лет. Кома. Врачи сказали — мозг поврежден сильно, ничего не сделать. Коль не помрет, останется растением, а лучше бы померла. И Славик… Приехал он сюда. Выспросил у меня все про ту историю и рванул в Саратан. И ушел в горы. Один с рюкзаком. Долго я про него не слышал. А потом мужиков встретил оттуда — видели, говорят. Пару раз был — обросший, грязный, глазищи бешеные… но точно он. Закупался в магазине и обратно. В горы. Искать, значит. Тронулся умом мужик совсем. Ясно было, что помрет зимой, я уже думал искать, что ли… да где там искать. И все. К весне помянули мы его с мужиками, кто знал, думали, конец.

 А на будущий год приехал он. Живой, довольный весь. Дочь у него живая. С головой все нормально, и с руками, одно что в инвалидном кресле ездит. Но, говорит, не навсегда это, какая-то шибко умная йога у них там, чтобы, значит, все восстановилось. Вот так.

 У Ольки стучит сердце, сильно, больно, прямо у горла. Кто-то из женщин — она не смотрит, кто — спрашивает:

 — Получается, нашел он ту пещеру? И мертвую девочку? И она ему помогла?

 — Выходит, помогла.

 Туристы молчат, обдумывают историю, только с дальней стороны костра двое тихонько спорят о своем. Олька утыкается лбом в колени. Год назад посмеялась бы и забыла. Полгода назад и слушать бы не стала, не до того было…

 Позже, когда туристы расползаются по палаткам, тихонько подходит к проводнице. Касается рукава.

 — Можно я вас спрошу?

 Та пожимает плечами:

 — Да запросто, спрашивай.

 — Где эта пещера, с мертвой девочкой? Я запомнила название — Саратан. А там? В какую сторону идти?

 У проводницы с лица сползает улыбка.

 — Ты ведь не из нашей группы?

 — Нет.

 — С кем? Кому сказать, чтоб силком тебя домой уволок, пока не убилась по своей дури?

 — У меня рак, — просто говорит Олька. — Неоперабельный. Несколько месяцев или до полугода, сказали, осталось. Потом резко станет плохо и… все. Мне все равно уже, я сюда приехала, чтобы… чтобы не в больнице ждать. Скажите, где искать пещеру?

  

 Утро.

 Дребезжащий, как жестяная банка, уазик наконец останавливается, но Олька все еще будто слышит тарахтение и железный скрип, и мир перед ее глазами трясется и подпрыгивает в дорожной тряске.

 — Приехали! — говорит водитель и тянется назад за Олькиным рюкзаком.

 Приятель Сержа-проводника, такой же худой, небритый и хитро-улыбчивый, он весь покрыт узорами татуировок. Индийские и китайские иероглифы вперемешку со скандинавскими рунами густо покрывают его шею, плечи, бугристые от вздутых жил руки и уходят под полосатую майку-тельняшку, не прекращая своего хаотичного танца. Никакого смысла в письменах нет, но смотрится, надо признать, сногсшибательно. При первой встрече Олька так растерялась, что забыла поздороваться.

 Она принимает рюкзак, кивает:

 — Спасибо вам!

 — Серж сказал тебя не отговаривать. Так надо, сказал. Но, бля, стремно мне. Хоть сам с тобой иди, дык работа…

 На секунду Олька представляет, как легко и нестрашно было бы ей с таким спутником. Улыбается:

 — Вы и так очень помогли! Спасибо, честно, я знаю, что делаю!

 — Ни фига я не знаю, вру ведь, разве не видно? — добавляет она шепотом, когда УАЗ, взревев мотором и обдав ее бензиновой вонью, разворачивается и уезжает прочь. 

 Олька остается одна. Снова. Привычно. У ее ног рюкзак, до отказа набитый пакетиками сублиматов мяса и овощей — татуированный друг Сержа привез их целый мешок. Из собственных Олькиных запасов остались печенье, какао и шоколадки. Теплый спальный мешок проводники одобрили, а тяжелую палатку, посовещавшись, забрали и дали взамен совсем маленькую, надувную, весом всего в полтора килограмма — Олька и не знала, что такие бывают. К палатке прилагалась огромная и очень толстая куртка: «Надевай поверх своей, если что». А еще — малюсенькая газовая плитка и четыре баллончика: «Газ экономь, это на крайняк!»

 В кармане ее собственной куртки — самый ценный подарок. Олька достает ее, разворачивает — подробную карту местности. Красным фломастером на ней отмечена точка за перевалом, где ей предстоит свернуть с нахоженной тропы и идти… неведомо куда.

 — Точнее никто не скажет, — переглянувшись, сказали ей тогда проводники.

 Олька улыбается, вспоминая их — своих неожиданных друзей. Улыбается пыльной дороге, монументальным зеленым колоннам по обе ее стороны — как ворота на въезде в село. Безлюдной поутру улице. Взгляд притягивают, маня и пугая, громады горных вершин.

 «Я могла бы лежать в больнице», — говорит себе Олька и приседает, втискиваясь в лямки рюкзака.

 Выпрямляется. Ох… Ну ничего. Потихоньку.

  

 Вечер.

 Камни дышат холодом, не нагрелись за день. Между Олькиной палаткой и тропой, где днем она трижды встречала шумные группы туристов — поросль невысоких елок. С другой стороны шумит, торопится горная речка, ее серебристый голос ни на миг не оставляет Ольку одну. Толстые ветви засохшей осины стали костерком — ярко-красной точкой в сердце темноты. Весь день над головой клубились облака, но к ночи раздуло, и крупные бриллианты звезд вывесились в небе, как в витрине ювелирного. Выбирай любую, желание покупателя закон… Когда-то ведь мечтала себе кольцо с бриллиантом и свадьбу, как у лучшей подруги Машки. И даже знала — с кем. А потом…

 Вода вскипает. Олька прихватывает рукавом горячий маленький котелок, наливает в кружку. Размешивает пахучее какао. Неосторожный глоток обжигает рот, и кружка отравляется на камень — остывать.

 В костре тихонько трещат и пляшут огоньки. Кажется, что они живые, дружные, что им весело там, в горячем алом мире. Интересно, есть такой мир на самом деле? Должен быть. Олька даже помнит название — саламандры, вот кто живет в огне. Может быть, после смерти она станет саламандрой? Жаркой, яркой, огненной, никогда не одинокой, вечно танцующей среди тех, кто на нее похож.

 Так и было раньше, в мире до болезни. У нее были друзья, и однокурсники, и веселье до послезавтрашнего утра. Ее считали простой и веселой, ее любили. И, впервые узнав о диагнозе, она не осталась одна — рядом были дорогие люди, ее держали за руки, обнимали, поддерживали. И любимый парень — был. Сколько ночей он просидел рядом, держа за руку, пока Олька приходила в себя от известия? Вместе искали хороших врачей, вместе читали толстые медицинские журналы. Лучшая подруга вышла на германскую клинику: новый курс лечения, вероятность семьдесят процентов, но все-таки… Сумма нужна была астрономическая — подруга открыла в интернете сбор. Да, тогда Олька не была одна.

  

 Но время шло. От суммы собралось меньше половины, четыре банка отказали в кредите. Банковские работники, узнав о диагнозе, неловко отводили глаза. Подруга забеременела и спешно готовилась к свадьбе. Олька рада была отвлечься счастливыми хлопотами. Но стоило ей войти в комнату, смех стихал. В сочувственных улыбках не было раздражения, нет! Олька сама поняла, что ее бритая голова плохо сочетается с кутерьмой, где списки гостей перемешаны с моделями детских кроваток, фасонами платьев, веселым перебором имен — а если девочка, то Святослава или Василиса, а если мальчик…

 Никто не говорил Ольке, что она бросает на праздник тень, будит не к месту плохие предчувствия. Сама так решила. Сама отошла в сторону, отстранилась и… никто не заметил.

 Через месяц, опять сама, бросила парня, устав смотреть на его виноватое беспомощное лицо. Тот хотел ее вернуть — но не слишком старался.

 Универ она бросила еще раньше. Как-то резко измельчала в ее глазах мечта о карьере юриста, да и сидеть на парах с приступами тошноты — побочным эффектом «химии» — то еще удовольствие.

 К моменту, как стало ясно, что лечение результата не дало, и все, что могут предложить врачи — поддерживающую терапию, Олька была решительно и бесповоротно одна. У нее оставались деньги от того неудачного сбора. Она отказалась от новой госпитализации, провела неделю с мамой и рванула блаблакаром на Алтай. В горы. Пока еще может сама решать, где и как проводить последние дни.

 Остывшее какао приторное и землистое на вкус. Олька плюется и выплескивает его на землю.

  

 День.

 Такой пасмурный, что не поймешь, то ли уже темнеет, то ли еще не рассвело. Видно всего на пару шагов, дальше сплошной белесый туман. Рюкзак полегчал — должен был полегчать, ведь в нем почти не осталось еды. Почему же кажется, что он набит камнями? Большими серыми камнями, как эти, скользкие, каменная река впереди и сзади, и кто ее знает, сколько еще она тянется там, в тумане. Олька пробирается по камням, тяжело дыша, и думает только о тяжести рюкзака и еще о том, как неудачно было бы сломать ногу. Свернуть некуда, с обеих сторон, похожие на развалины великанского города, поднимаются скалы. Если бы не туман, Олька нашла бы пролаз и ушла в сторону, отыскала бы другой путь. Если бы не туман и не магнит в груди, что тянет ее куда-то уже много, много дней. Заставляет сворачивать с тропы в бездорожье, карабкаться по крутому склону, пробираться через заросли колючек. Она давно и безнадежно заблудилась. Но с утра и до вечера, и даже ночью во сне она чувствует это — как будто ее тянет и подгоняет к какой-то неизвестной цели, как будто у нее с этой целью физическая связь. Как будто в грудь ей вставили магнит, и далеко впереди ждет его вторая половина. И пока не дойдет, Олька не сможет остановиться.

 Она не помнит, когда впервые его ощутила и почему решила слушаться. Она слишком устала и слишком слаба, чтобы думать о таком. У нее болит все, болит она сама, на ногах ее держит только притяжение магнита и еще страх — страх остаться здесь, в тумане, одной навсегда.

 Когда больше не может идти, Олька падет и отдыхает там, где упала. Не глядя залезает в рюкзак, нашаривает что-то сухое и жует, запивая остатками воды из бутылки. Вкуса не чувствует. О воде можно не думать, здесь всюду ручьи. О еде… В последний раз она зажигала газ и ела горячий суп из сублиматов несколько дней назад.

 Воспоминания вызывают не голод, а тошноту. Ольку долго и мучительно выворачивает на серые камни. Когда рвота кончается, она отодвигается обратно к своему рюкзаку и замирает, положив на него голову. Туман окутывает ее как холодное белое одеяло.

 Проходят часы, прежде чем он отступает и в просвете облаков появляется выцветшее до белизны солнце. Олька просыпается, дрожа от холода. С трудом встает и взгромождает на плечи рюкзак. Медленно, перебираясь с камня на камень, идет дальше.

  

 Вечер.

 Иногда она бредит — так кажется ей самой. Разве этот парень, веселый, насмешливый, в широкой мексиканской шляпе, ее новый друг и спутник последних дней — настоящий? Почему тогда он то идет рядом, болтая о какой-то ерунде, то вдруг исчезает? Почему Олька никак не может запомнить его имя, и каждый раз, встречая, знакомится заново? А даже если он — настоящий, то рыжая длинноухая рысь возле его ноги уж точно галлюцинация.

 Вчера Олька отдала рыси последний пакет сублиматов. От печенья рысь отказалась, и Олька доела его сама. Палатку она бросила давно, по совету веселого парня из бреда оставила на месте одной из ночевок. Там был след костра, напиленные бревна и навес из пленки. Парень — как же его все-таки зовут? — сказал, что там часто ночуют туристы, палатка точно им пригодится. И газовая плитка — все равно баллончики к ней закончились. И котелок — что в нем теперь готовить? В рюкзаке остался спальник, запасная куртка, аптечка, разряженный телефон, фонарик и бутылка с водой. И туристская пенка сверху. Пенку парень тоже уговаривал бросить, но Олька не послушалась.

 Рюкзак теперь легкий, но ей все равно тяжело. Она бредет вдоль каменной стены, местами зеленой от ползущего вверх можжевельника, местами — лысой и разноцветной от лишайников. Под ногами стелется незнакомая кудрявая трава. В десяти шагах по другую сторону от скалы — обрыв. Пологий склон, что привел ее сюда, остался далеко позади. Как и где она сможет спуститься, Олька не знает.

 Далеко за обрывом видны темные вершины, и тучи, надетые на них бугристыми пузами, и закат, красящий тучи в темно-багровый. Небо над головой темнеет слишком быстро для наступления вечера. Скоро хлынет дождь.

 И не просто дождь — Олька опасливо смотрит вверх. Тучи все ближе, они спешат прямо сюда, как стадо сердитых небесных слонов. Ой, мамочки…

 И Мать всех гроз обрушивается на землю сплошной водяной стеной, треском и грохотом, хлещет ее бичами молний, рвет на части. Темнеет мгновенно, от вспышки до вспышки — непроглядная темь. Вмиг промокшая Олька, от испуга забыв о слабости, бежит вдоль скалы, не видя, спотыкается, шарит перед собой руками, кричит, глотает воду — и вдруг рука не находит опоры, скальная стена расступается и Олька всем телом проваливается в темноту пещеры.

 Встает, застонав — здорово приложилась коленом и локтем. Вспышка молнии выхватывает из тьмы плоский, похожий на ложе, камень впереди и на нем — человеческие кости в остатках истлевшей одежды. Вокруг, жутким обрамлением — ржавые кольца, монетки, чашки и обрывки ткани. Две банки сгущенки и тронутый ржавчиной мобильный телефон.

 Олька замирает, еще не понимая. Новая вспышка — и она без сил опускается на каменный пол. Размазывает по мокрому лицу слезы. Она пришла.

Гроза понемногу стихает, как будто выполнила свою задачу и может идти домой. Небесные слоны разбредаются кто куда. Темнота остается, но теперь она обычная, ночная. Выглянув наружу, Олька видит иссиня-черное небо и огромные, как электрические фонари, звезды.

 В рюкзаке не находится подходящего дара — ни еды, ни украшений. Олька оставляет на камне фонарик, комплект запасных батареек, разряженный телефон и последние сухие носки. Сидит рядом, кутаясь в запасную куртку, до глубокой ночи, ждет, сама не зная — чего. Но слышит лишь сухую тишину.

 Соседство с древними костями не пугает — смерть давно уже стала ее привычной спутницей. Но все-таки Олька не решается ночевать в пещере. Раскладывает спальник снаружи, на узком сухом участке под козырьком нависшей скалы. Залезает в него и долго стучит зубами, замерзшая, голодная, обессиленная. Не замечает, как проваливается в сон.

  

 Ночь.

 Ее будит треск костра. Олька открывает глаза. Нет, не показалось. Перед входом в пещеру пляшет огонь; сложенные горкой сухие дрова почти не дают дыма, но к небу то и дело поднимаются снопы искр. Олька пытается вспомнить, видела ли она поблизости деревья, но, конечно, не может.

 У костра сидит девочка. Олька видит ее отчетливо в пляшущем свете: худые до прозрачности руки, тонкие пальцы подкладывают в огонь новые ветки, босые ноги на холодных камнях. Рваная накидка на плечах — не то остатки плаща, не то просто старое одеяло. Растрепанные светлые волосы не достают до плеч, золотятся от пролетающих искр. Тонкое треугольное личико серьезно и грустно, но вот девочка встречается с Олькой взглядом и робко улыбается.

 Сколько ей лет, пятнадцать? Тринадцать?

 — У меня так давно не было гостей, — говорит девочка. — Привет!

 — Привет, — шепчет Олька. — Ты мне снишься?

 Девочка пожимает одним плечом.

 — Можно и так назвать. Мне здесь нечем заняться, только сниться и вспоминать. И ждать. Редко кто-то приходит. Ты за желанием пришла, да?

 — Да…

 На миг кажется — по ее лицу пробегает грусть, но тут же девочка улыбается и дружелюбно машет рукой:

 — Садись к костру, холодно же! Я его нарочно для тебя развела. Ты ведь меня не боишься?

 Олька не боится. Она выпутывается из спальника и садится у огня, вытягивает к нему руки. Костер настоящий, жаркий, он мигом выгоняет из ее тела холод, сырость и остатки сна. Девочка одобрительно кивает и ворошит ветки. Олька видит ее боковым зрением, совсем рядом — не призрак, не прозрачную тень. Живую девочку, исхудавшую, грязную, оборванную и веселую. Можно протянуть руку и коснуться ее, но Олька, конечно, не смеет.

 — Теперь ты должна мне рассказать о себе, — девочка ловит Олькин взгляд и смущенно поясняет: — правила такие. И еще мне интересно, по правде интересно. Ко мне так редко приходят!

 — Я… даже не знаю, с чего начать.

 — А хоть с чего! Мне все интересно.

 — Ладно… Меня зовут Оля, мне двадцать лет. Я… обычная, на самом деле. Живу в Ижевске, учусь… училась на юриста. Музыку лю… любила. Книжки. Собак.

 — А почему любила? Больше не любишь?

 — Я…

 И Олька рассказывает все.

 Как будто прорвало — так откровенно она не говорила ни с кем. Диагноз. Лечение. Страх. Неудача, смущенные лица врачей. Друзья, постепенно уходящие от нее — в жизнь, в будущее, которых у нее нет. Мамины слезы. Страх, одиночество, снова страх… Любимый человек, с которым она рассталась по своей воле. Здесь, единственный раз, девочка перебивает:

 — Почему?

 — Почему я его бросила? Ну… чтобы он мог дальше жить, а не мучиться со мной. Он все равно ничем помочь не может, а…

 — Почему он тебя отпустил?

 — Я…

 Костер трещит и пышет жаром, но Ольку трясет. Она обнимает себя за плечи, пытается не стучать зубами и не может. Девочка смотрит сквозь искры, глаза широко распахнуты, в них недоумение:

 — Когда кого-то любишь… Если даже можешь быть вместе всего один день… Одно мгновение. Просто увидеть ненадолго. Ради этого все что угодно сделаешь! А ты — ты ведь живая еще. Ты здесь. Почему же он тебя отпустил?

 — Наверно…

 Голос срывается. Олька молчит, медленно, с усилием расправляя сведенное судорогой тело. Поднимает глаза. Пересохшие губы выталкивают слова:

 — Наверно, это не такая любовь, как… Как твоя.

 К небу взлетают искры, одна из них падает Ольке на руку — мгновенный укол боли. Олька даже не вздрагивает. В глазах мертвой девочки крошечными огоньками блестят слезы.

 — Тогда это не любовь.

 — Нет. Не любовь.

 Почему-то от этого признания становится легче. Олька потирает обожженную руку, отводит глаза. Простыми короткими словами завершает рассказ.

 — Чего ты хочешь? Какое твое самое сильное желание, такое, что важнее всего мира, самой жизни?

 Олька знает ответ, знает, что для нее важнее всего мира. Не знает только, что значит — важнее самой жизни. Ведь она и хочет всего-то — жить! Вот ее желание, и оно важнее всего мира, важнее этой дурацкой любви, будь она неладна, важнее…

 Она не надеялась, не мечтала о чуде. Приехала в горы — умирать. Незнакомый проводник походя заразил ее надеждой, и ради этой надежды Олька бродила в горах так долго, что потеряла счет дням, отчаялась, ослабла, немного свихнулась — и вдруг нашла. Чудо свершилось, посрамив всех скептиков мира, осталось протянуть руку, чтобы взять. Свое спасение, свою жизнь. Из груди рвется крик, стон, хрип, он слишком сильный, надежда слишком страшна, Олька не может сказать это вслух…

 Она говорит:

 — А ты? Можно мне узнать твою историю? Ведь мою ты теперь знаешь.

 Девочка вздрагивает от неожиданности. Ольку пробивает мгновенным испугом: она все испортила! Но девочка уже улыбается, на лице благодарность:

 — Меня еще никто об этом не спрашивал!

 — Я спрашиваю. Я знаю… мне говорили, что ты ждала кого-то в этой пещере, а он не пришел. И ты ждала, и отказалась возвращаться домой. Пока не… умерла. Это правда?

 — Почему — ждала? Я и сейчас его жду. И всегда буду.

 От этих слов, таких спокойных и будничных, пробирает ужасом.

 — Но ведь он… он не пришел?

 — Он не смог, — спокойно объясняет девочка. — Погиб. Я тогда этого не знала.

 — Но ты могла уйти? Вернуться домой? И осталась бы жить?

 — Осталась бы, да.  

 — И ты… сама выбрала это? Ждать, пока не умрешь? Почему?

 Девочка уже знакомо пожимает одним плечом.

 — Я его люблю. Когда любишь, ждешь сколько угодно, даже после смерти.

 — Я не понимаю! Если бы ты вернулась домой, и он бы потом все-таки пришел, а тебя нет. Разве бы он не понял? Разве он не мог потом найти тебя дома?! Если уж он так тебя любил! Зачем, зачем такая дурацкая жертва?! Думаешь, он хотел бы, чтобы ты… вот так…

 Олька соображает, что кричит на девочку, кричит и машет руками, а та смотрит и кутается в одеяло — древняя, мертвая, юная, заплаканная, настоящая…

 — Прости, меня, пожалуйста, прости, прости, — шепчет Олька. — Я сама не знаю, что на меня нашло. Прости за мои слова!

 Вытирает слезы рукавом, повторяет:

 — Прости…

 — Если бы я вернулась… Если бы пришла в деревню, а потом он пришел бы за мной, они бы его убили. Они за ним охотились… долго. Я не могла вернуться домой.

 — Прости меня…

 — Ты меня не обидела. Я рада, что ты спросила. Ты добрая. Ко мне всякие люди приходят. Я должна выполнить одно желание, если оно настоящее, важнее всего мира и жизни. Так получается, когда умираешь, не выполнив свое — становишься духом и исполняешь чужие. Такое правило, и неважно, что приходят не все хорошие, все равно приходится исполнять. А твое я выполню с радостью.

 Олька сглатывает застывшие в горле слезы. Закрывает глаза, но все равно видит худенькое треугольное личико под шапкой растрепанных светлых волос. «Когда любишь, ждешь сколько угодно, даже после смерти». Каждый день. Каждую ночь. Пятьсот лет или даже тысячу…

 Так, не открывая глаз, спрашивает:

 — Ты все что угодно можешь выполнить? Любое желание? Если оно настоящее и важнее всего вот этого, да?

 — Да.

 — Только одно или можешь больше?

 — Одно. Самое-самое…

 — Хоть о чем, о будущем… о прошлом тоже?

 — Хоть о чем.

 Только теперь Олька открывает глаза и смотрит девочке в лицо. Говорит отчетливо, как будто все решила заранее:

 — Я хочу, чтобы прошлое изменилось. Чтобы ты не умерла здесь. Чтобы тот, кого ты ждешь, не погиб, а вернулся за тобой. Чтобы… чтобы вы были счастливы. Это мое самое сильное желание, оно для меня важнее всего мира и важнее жизни. Клянусь.

 Тишина. Звезды над головами. Жизнерадостный треск костра. Долго-долго Олька и мертвая девочка смотрят друг другу в глаза.