ОТПУСК ИЛИ ОДНАЖДЫ ПОД САЛАМАНКОЙ

Теща в возрасте Мафусаила тихо ушла в страну теней. Петя Щукин решил, что пришло время им с женой пожить для самих себя. Все вокруг, у кого не было тещ, путешествовали, только Щукины никуда не выезжали и не набирались впечатлений. Заботы о старушке не позволяли. Пете захотелось романтического отпуска в какой-то европейской стране или лучше сразу в нескольких: надо было наверстывать упущенное. Осталось убедить скупердяйку жену. Зина считала, что романтика должна быть дешевой и находила такую в своих любимых сериалах на бесплатных каналах. Другой ей не надо было. Поразмыслив, Щукин совершил морально нечистоплотный поступок: разбил драгоценную семейную реликвию — любимую миску тещи. Из нее мамашу кормили кашей.

Осколки сунул жене в руки.

— Это не я, она сама.

— То есть? — грозно поинтересовалась Зинаида. Надвигались Варфоломеевские сумерки.

Петя невинно вознес взор к небу. Пожевал губы. Молвил со значением, стараясь не сфальшивить:

— Это твоя мама нам знак подала.

Жена суеверно вздрогнула:

— Какой еще знак?

— Ну, мол, пора и вам, значит, собираться.

— Куда собираться? — Зина побледнела. Схватилась за правый бок, где у нее всегда покалывало.

— В отпуск, — веско произнес Петя.

Зиныны руки взлетели белыми дородными птицами и уперлись в бока.

— Ах так. Может она и деньги на это дело оставила? Если да, то давай их сюда. Мне имплант вставлять.

Петя обиделся.

— Деньги сам заработал. Сверхурочно вкалывал. Помнишь, приходил весь потом пропахший.

— Женским, негодяй!

— Тебе бы сыскной собакой в аэропорту работать. Потрачу всё на удочки и блесны. Не будь дурой, соглашайся на романтику.

— Руки выкручивает. Просто руки выкручивает, Ирод. Мама, зачем ты так рано ушла?

И вот одним весенним утром самолет доставил их в Мадрид. Уломать Зинку на всю Европу не удалось. Только на Испанию.

В номере Зина первым делом включила телевизор и стала проверять каналы.

Огорчилась.

— Ни одного российского сериала. Зря приехали. 

Петя ободрил:

— Музеями наверстаем. Их здесь больше, чем серий в твоем любимом «Деньги исчезают в полночь».

— С таким мужем, как ты, деньги исчезают круглосуточно. Ты зачем швейцару на чай дал?

— Ладно, не расстраивайся. Сейчас пойду и заберу, — пообещал Петя.

Вернулся он с разбитым носом. Объяснил:

— Не отдал. Русским оказался.

Отмыв Петину сопатку, они пошли в Прадо.

— Не Прадо, а Крадо, — ворчала Зина, узнав сколько стоит вход в музей.

Она обегала все этажи, обследовала все закоулки, боясь пропустить хотя бы одну картину. В номере сразу схватила ручку и принялась высчитывать что-то на бумаге. Закончив, радостно сообщила:

— Вот разделила стоимость билетов на количество картин в этом Прадо и оказалось, что просмотр одного полотна обошелся нам в какие-то копейки.

— А в Лувре картин еще больше, — начал Петя, но сразу осекся под ее строгим взглядом.

Утром выдалось обычным, но совсем не таким, как дома. Хотелось чего-то. Петя воскликнул:

— А не махнуть ли нам в Саламанку?!

— Какую еще Саламанку?

— Ну которая в стихах. Помнишь, Саламанка, Саламанка, ты одна в моей судьбе, — продекламировал Щукин.

— Из Пугачевой, что ли? — вяло поинтересовалась Зина. — Я вообще-то собиралась испанские сериалы смотреть.

— Так ты же по-испански не понимаешь.

— Сериал он и есть сериал. Язык в нем понимать не обязательно, — веско заметила Зина, но все же согласилась на Саламанку.

На вокзале она тщательно изучила цены, попыталась поторговаться с кассиршей и купила самые дешевые билеты в вагон для курильщиков.

Петя с детства не переносил папиросного дыма. Попробовал напомнить, но был остановлен презрительным окриком:

— Ну что ты за мужик!

Вагон выдался пахучим, словно в нем прятались испуганные скунсы. Похоже, испанский табак выращивался для травли клопов. Через десять минут Зину стошнило. Пришлось перетаскивать ее в вагон для некурящих. Там сразу, недружелюбно возник контролер и сделал им избитое предложение всех железных дорог: доплатить или отправиться топтать перрон.

— Деньги верните. Я буду жаловаться, — кричала Зина вслед уходящему составу.

Они оказались одни на маленькой станции посреди голых холмов. Расписание на стене аннулировало Саламанку — сегодня рейсов уже не будет. До мадридского поезда оставался час.

Петя предложил:

— Давай устроим пикник на обочине. У меня в сумке кое-какие продукты имеются.

— Где взял? Сколько потратил?

— Да не волнуйся ты. Это еще из дома. Сухой паёк.

Сытые Щукины расслабленно лежали на теплой земле и смотрели на глубокое до самого космоса небо.

Петя прервал молчание:

— Голубое, как в кино.

— Чистое. «Над всей Испанией чистое небо». Кто это сказал? — задумчиво спросила Зина.

— Никто. Это был позывной для начала гражданской войны. Не видать нам, очевидно, Саламанки.

— Саламанка! Саламанка! Ты навек в моей судьбе. О, кастильская чеканка мысли вызревшей в тебе, — неожиданно продекламировала Зина.

Щукин застыл, переваривая услышанное.

— А ты откуда это знаешь?

— Забыл, как мы с тобой в молодости на поэтические вечера бегали? — спросила Зина.

— И на театральные премьеры, — встрепенулся Щукин.

— И сами стихи писали. Мне твоя лирика нравилась.

— Ну да. Неужели я когда-то писал стихи? — не поверил Петя.

— Писал, писал. Мне писал, — вздохнула Зина.

— Замечательно, что мы вырвались в отпуск, — сказал Петя.

— Здесь хорошо, — подтвердила Зина, укладывая свою голову на мужье плечо.

Щукин обнял ее. Их постаревший персональный купидон лениво посмотрел вниз.

Щукин прошептал жене в ухо:

— Я хочу тебе кое в чем признаться.

— Да? И в чем же? — игриво спросила Зина.

— Деньги на отпуск я не заработал. Я продал ювелирные украшения твоей мамы. Она завещала положить их в гроб, а я подумал, зачем добру пропадать.

Зина откинула мужскую руку. Пружинной взвилась вверх. В бешенстве выпучив глаза, заорала:

— Подлец! Мама была права насчет тебя. Как ты посмел нарушить ее последнее желание. Ты просто ограбил ее и меня, когда потратил деньги на эту дурацкую Испанию.

— Я же хотел, как лучше, — растерянно оправдывался Петя.

Зинка стонала:

— Заткнись, урод! Видеть тебя не хочу.

Она отбежала в сторону и повернулась к мужу спиной.

Щукин опустил голову. Стал говорить тяжело, с горечью.

— Урод, всегда урод. Я ведь для нас старался. Чтобы мы вместе немного побыли. Я на работе целый день. Ты на работе. По выходным у меня рыбалка, у тебя уборка. Так порознь и жизнь закончится. Ты всё о деньгах. Я понимаю, квартира невыплаченная, дети учатся. Замоталась ты совсем. А я вчера в музее на картину Рубенса «Tри Грации» смотрел. Так та что слева, вылитая ты после того, как Таньку родила. Такая красавица была, а сейчас... Даже не знаю. Давно не видел.

Зинка не отвечала. Угрюмо молчала всю дорогу до самого Мадрида.

«Ночью меня зарежет», — решил Петя.

Утром жена куда-то исчезла. Щукин, с усиливающимся волнением, бродил вокруг отеля. Проклинал себя за то, что у него в телефоне нет ни одной Зинкиной фотографии, чтобы показать полиции. Наконец, вспомнив о ее паспорте, прибежал в номер.

На постели кровавым кирпичем возлежал их бордовый чемодан из кожезаменителя. Щукин дрожащей рукой откинул крышку. Внутри аккуратно покоились вещи жены.

«Ах вот оно что. Ну что ж, — подумал он с грустью. — Вот и отпуск закончился.»

Он полез за своими рубашками, стопками сложенными в стенном шкафу.

Сверху Зинкиными трусами была придавлена какая-то бумажка. Он развернул ее. Знакомым почерком было написано: «Я сейчас опять в Прадо. Не все, оказывается, посмотрела. Вылетаем ночью в Париж и сразу в Лувр. Там, говорят, Рубенс тоже есть. В перспективе Амстердам. Целую. З.»

Купидон вздохнул и стал искать стрелу.

— Вот куда деньги теперь будут уходить. Не видать мне ни удочек, ни блесен, — усмехнулся Петя и стал энергично швырять рубашки в чемодан.