ДВЕ МОСКВЫ (на конкурс)
Москва первая – постолимпийская, 2014 г
Глава первая
А ближе к полудню мне позвонила Римма.
- Я не вовремя? - спрашивает.
- Почему же, - говорю, - ты всегда вовремя. Сирену слышишь?
- Так ты в бомбоубежище?
- Ну да.
- И как?
- Пока не знаю, ракета ещё не упала...
- А нас вот утром отбомбили, – не то пожаловалась, не то похвасталась она. - Шейна вышла на автобусную, а через три минуты её снесло.
- Шейну?!!
- Остановку.
Снаружи прогрохотало.
- Ну вот, - говорю, - теперь можем говорить.
- Так я и говорю, - как ни в чём не бывало продолжила моя собеседница, - есть предложение слетать в Москву, на книжную ярмарку. Поедешь в составе делегации?
- Как кто?
- Как член Союза.
- Как член - в Москву?
- Да. Делегации.
- Ну, если в этом смысле…
- Так, полетишь?
- А ты?
- А я-то чего там не видела?
- А я?!
- А тебе стоит.
- Ну, не знаю, - говорю. - Думаю, я всё-таки пас.
- А ты ещё раз подумай, предложение-то выгодное.
- Что?! Оплачивают дорогу и проживание?
- С ума сошёл?! Это же союз писателей! Разумеется, всё за свой счёт.
- А, ну тогда, да, выгодное.
***
В общем, через месяц приземляюсь в Домодедово.
На паспортном контроле разделение: граждане России и Белоруссии в одну очередь, граждане Узбекистана и прочих станов - в другую.
Нам - этажом выше.
- Проходим, не задерживаем! – встречает нас дежурная Клавдия Васильевна. Так указано на её бейдже. – Не задерживаем, проходим!
Судя по отёкам, утром Клавдии Васильевне не особенно хорошо. А мы, как назло, утром.
- Ну что, вспоминаешь? – спрашиваю свою спутницу, Лику.
- Вспоминаю, - улыбается.
- Видишь, а говорила: четверть века прошло, всё чужое...
Молоденькая девочка в погонах долго сверяет меня с паспортом - просвечивает синюю книжицу ультрафиолетом, ковыряет мою глянцевую физию ноготком, внимательно вчитывается в печати.
Я втягиваю щеки, расправляю брови, поправляю уши.
- Что-то не сходится? – спрашиваю.
Девочка молчит. Погоны на её плечах важно топорщатся.
- Может профилем встать?
Ни звука.
- Снимку лет пять, - говорю, - не больше.
Вместо ответа девочка снова суёт меня под ультрафиолет.
- Да я так и загореть могу! – ухмыляюсь я, наблюдая в окошке гладкое, непроницаемое, как фарфоровое блюдце, лицо. - Я писатель, – поясняю. - На книжную ярмарку. Открытие через три часа...
- Хорошо, проходите.
- Ну вот! А ещё говорят: культура упала.
- Проходим! Не задерживаем!
Прохожу.
И начинается сальса с багажом.
- Лика, - спрашиваю, — это твой чемодан?
- Нет, не мой.
- Уверена?
– Абсолютно.
Чемоданы кружат. Пассажиры выхватывают их, как каштаны из костра: торопливо, сноровисто, перебрасывая из одной руки в другую.
Облюбованный мной чемодан, сделав круг, вновь приближается.
- Лика, присмотрись, по-моему, это твой.
- Нет, не мой.
- Но цвет, размер...
- Похож, но на моём бирка.
- А если она отпала?
- Но там ещё надпись.
- А вдруг стёрлась?
- Нет, - вздыхает, - это не мой.
Провожу багаж тоскливым взором.
Чемоданы, меж тем, тают, пассажиры расползаются.
- Лика, да это точно твой чемодан! – уже почти кричу я.
Но моя спутница непреклонна.
- Твой, говорю тебе, твой!!
- Почему ты настаиваешь?
- Да потому что, он последний! – подсекаю я ношу, и тащу.
- Я же говорила, – равнодушно оглядев выловленную мной добычу, констатирует Лика.
- А ты присмотрись хорошенько!
- Увы, - разводит она руками.
- Но он должен быть твой! Давай откроем!
- Зачем? Это чужой чемодан!
- А вдруг ты вспомнишь! Других-то нет!
И тут к нам подбегает Шейна.
- Что случилось? Что-то случилось? – частит она. - Я так и знала, что что-то случится. Что случилось?!
- Мой чемодан не пришёл, - говорит Лика.
- Поздравляю! Я так и знала. Поздравляю!!
Объясняем Шейне суть дела, и она, вырвав из моих рук добытый чемодан, устремляется к выходу.
- Я его догоню!
- Кого? – переглядываемся.
- Этого козла!
- Кому-то сегодня определённо не повезёт, – говорю я, разглядывая осиротевшие ладони.
***
Молоденькие пташки из отдела пропаж невыносимо учтивы.
- Так у вас не прибыл багаж? – в пятый раз спокойно спрашивают они.
- Прибыл, - в пятый раз неспокойно объясняю я. - Но его забрали.
- Так у вас не прибыл багаж?
- Он прибыл, - замедляю я ритм повествования, - просто до нас не дошёл! Потому что кто-то, приняв наш чемодан за свой, взял наш, а свой оставил.
- Если ваш багаж не прибыл, - так же размеренно отвечает мне пташка, - заполните форму.
Возвращается Шейна - кепка набок, брови вразлёт, шарф на плече.
- Ушёл, гад! – раздосадовано цедит она.
- Вот, – показываю я пташкам. - Видите, это тот самый чемодан.
- Так вы нашли свой чемодан?
- Да не наш это! Он, как две капли, наш, но не наш!
- Если не прибыл багаж, заполните форму.
- Какую ещё форму?! – сходу включается в переговоры Шейна. - Объявите по громкоговорителю: пусть этот козёл вернёт нам наш чемодан!
- Сперва оформите неявку.
- На козла?!
- На чемодан!
- Так он, тем временем, уйдёт!
- Кто?
- FIDORCHIK! – радостно выкрикиваю я, разобрав, наконец, фамилию владельца багажа на сопроводительной наклейке.
- Я же говорила - козёл! – злорадно восклицает Шейна, и требует немедленно объявить Фидорчика в розыск.
- Оформите неявку и мы привезём его к вам в номер, – обещают пташки.
– Прямо в номер? - удивляемся мы.
- Да, - щебечут, - у нас такой сервис.
- Подходящий сервис! – в предвкушении потирает ладони Шейна. – В номере я этому Пидорчику такое устрою…
И тут на сопроводительной наклейке, я вычитываю: «KAZAN».
- Господи! – обмираю. – Да он же летит в Казань!
- Вот же, козёл! – выкрикивает Шейна, и бросается к пташкам:
- Где тут у вас Казань!
- В Татарстане, – оторопело бормочут те.
- Посадка на Казань где?!
- В центральном зале.
Шейна срывается.
- Ты куда? – кричим мы ей.
- На Казань!
- А вдруг Фидорчик вернётся?!
- Не вернётся! Он уже никогда и никуда не вернётся, обещаю!
И скособоченная кепка исчезает за поворотом.
Пока Лика оформляет неявку, я разглядываю прибывших из Анталии.
Шортики, маячки, длинные загорелые ножки. В Москве тринадцать градусов и проливной дождь. Но ножкам, похоже, нет до этого никакого дела. Они - из Анталии!
Полюбовавшись на белокурых «турчанок», отправляюсь изучать ещё одну местную достопримечательность - сортир.
Конечно, я не Державин, но дым отечества, а точнее, его запах, мне, как и великому поэту эпохи Просвещения, также сладок и приятен.
Очистительно-дезинфицирующие ароматы воскрешают во мне давно позабытые казарменные переживания.
Вернувшаяся с оформления Лика застаёт меня в глубокой задумчивости.
- Что с тобой? – спрашивает она. – Где Шейна?
- Не знаю. Наверно, берёт Казань…
Лика понимающе вздыхает.
Проходит десять минут… пятнадцать… полчаса…
Звоним.
- Я тут, на Казани... - слышим возбуждённый голос Шейны. - Ловлю эту дуру...
- Кого?!
- Да, эту... Стойте, вот, кажется, она!
Связь обрывается.
- Надо, – говорю, - идти, спасать.
- Шейну?
- От Шейны!
Перезваниваем, чтобы договориться о месте встречи.
- Я этой мымре!.. - слышим. - Я эту мерзавку!..
- Ты где?
- Я ей...
- Шейна, где ты?
- ...такой чемодан устрою!..
- Скажи, где, мы подойдём!
- ...руки пообрываю, чужое хватать!
- Всё, надо спасать, - говорю.
Лика понимающе вздыхает.
Шейну мы находим в позе парижской коммунарки. Кепка на ушах, брови на переносице, шарф на коленях, тело преграждает вход на посадку.
– Вы на Казань? – наскакивает на проходящих Шейна. – Вы Ира?
- Кто такая Ира? – спрашиваю.
- Да Фидорчик этот...
- Так он ещё вдобавок и Ира?
Все таможенники Шейну уже знают.
- Вот, это Виталик, – знакомит она нас с рослым детиной. – Ну что, Виталик, не проходила?
- Никак нет! - вытягивается в струнку таможенник.
- Ну гляди, не пропусти!
Шейна поворачивается к нам и доверительно поясняет:
- Над этим делом мы работаем вместе. Я дала ориентировку. С минуты на минуту Фидорчика должны взять.
- И что ты им сказала?
- Сказала, что мы писатели, и что - к чертям разгромим их богадельню, если они не вернут нам наш чемодан с книгами!
Коварного Фидорчика, в конце концов, выявляет Лика.
- Ой, это же те гимнастки! – вскрикивает она, завидев идущую на посадку стайку девчушек.
Действительно, - припоминаю я, - из Тель-Авива с нами летели гимнастки. Помню, ожидая рейса, они спали на полу в шпагате, обмотавшись лентами.
- Вы из Тель-Авива? – набрасываюсь я на бедняжек. – Среди вас есть Фидорчик?!
Стайка, вспорхнув, рассыпается, являя передо мной строгую поджарую тренершу.
- Ну, я Фидорчик, и что?!
- Вы взяли не свой чемодан, – говорю. - Верните нам наш!
- А мой где?! – плотоядно обнажает зубы тренерша. - У меня там булавы!!
- А у нас книги!
- Плевать на ваши книги! Где мои булавы?!
- На таможне!
Фидорчик делает кульбит и колесом срывается в сторону таможни.
- Стойте! – мчусь я следом. – Верните нам наши книги!
- Сами возвращайте! Я - за булавами!
Через какой-то час всё, наконец, улажено. Булавы отправляются на Казань. Книги на ярмарку. Чудом уцелевшее Домодедово прощается с нами нежно.
Нам пожимают руки и просят не навещать.
Шейна выносит всем устные благословения и письменные благодарности. Виталик, разомлев от проливающегося на него иврита, благодарственно крестится.
Глава вторая
Если все парикмахеры - психологи, то все таксисты, несомненно, политологи. Наш - не исключение. Крупный, упитанный, с широким лицом и пышной шевелюрой.
- Из Израиля? - оглядывает он нас через плечо. – Слышал, слышал... У вас там арабы, да?
- Есть немного, - соглашаемся.
- Но беда-то вся в американцах, верно? – развивает диалог водитель. – Это же они же всю воду мутят? Нефть, экономическая экспансия... Бомбить их вам надо!
- Американцев?!
- Арабов! Чего цацкаться. Разбомбил, и дело с концом.
- Ну-у… - мнёмся мы.
- А что - ну? Империалисты они – империалисты и есть.
- Кто, арабы?!
- Да америкосы! Им же везде надо. Всюду лезут, как тараканы. Нас вон с Украиной поссорили, вас - с арабами.
- Ну-у… - мнёмся мы.
- А чего ну-то? Всё ж ясно, как вилами по воде. У арабов – нефть, а нефть - это бабосы. И какой напрашивается вывод? Экономическая экспансия!.. Бомбить вам их надо, так и передайте.
- Передадим, – бормочем, - обязательно.
Обычно, людей, разбрасывающихся словами: экспансия, экстрадиция и экзистенциальный, я сторонюсь. Но тут выхода нет.
- А Израиль я уважаю, – продолжает шоферюга. - У меня и бабка еврейка!
- Чудесно, – говорит Шейна, - приезжайте с бабкой к нам.
- С бабками?
- С бабушкой.
- Не, я православный.
- Всё равно приезжайте, и бабушку привозите.
- Так, померла, царство ей небесное. Но за приглашение спасибо, передам.
Мы переглядываемся.
- А про бабку я только неделю, как узнал.
- Сочувствуем, - говорим.
- Да не, померла-то она давно. Неделю, как узнал, что еврейка.
- Сочувствуем.
- Как иконы выносить стали...
- Слушайте, - говорю, - а мы из аэропорта, вообще, когда выедем?
- Так, пробки же. Час пик.
- И долго у вас этот час?
- Всегда – это же Москва!
Наконец, трогаемся.
- Так вам куда? – всё же удосуживается поинтересоваться водитель.
- Сперва в Газетный переулок, - говорим, - затем, на ВДНХа. «Золотой колос» знаете?
- А как же! Гостиница животноробов и хлебоводов? Хорошенькое местечко. Чабанам и дояркам социалистический привет!
- Передадим.
- А что в Москву? Ностальгия?
- Нет, на ярмарку.
- Торговать-покупать?
- Представлять.
- Кого?
- Союз Писателей Израиля.
- Члены, значит? Благородно!.. А я вот Москву за так люблю. Год жил в Париже, и вернулся. Не смог без Белокаменной. Люблю заразу, скучаю. Верите, по ночам снилась... Не, Париж, конечно, тоже городишко неплохой, но Москва... Да вы сами гляньте вокруг!
Мы послушно вращает головами, цокаем языками. Лика безостановочно фотографирует.
Столица и вправду впечатляет. Мне она чем-то напоминает немолодую статную даму после дорогого сеанса в элитном салоне красоты. Подтянута, накрашена, уложена. Вся в золоте церквей, и в мехах мультибрендовой сети «Снежная королева». Вот только пахнет...
- А окошко прикрыть можно, – морщусь, – чтоб гарью не тянуло.
- Прикрыть можно. А чтоб не тянуло нельзя. Москва же!
- Понятно, - вздыхаю. - Ну, а криминогенная обстановка у вас как?
- Да нормальная криминогенная, – дергает плечами водитель. - Организованную преступность мы прихлопнули. Теперь она в руках полиции и ФСБ.
- В смысле, преступники в руках полиции?
- Не, эти теперь бизнесмены. Выглядят солидно. Никаких тебе «адидасов», только «армани».
- То есть, по закону всё?
- Ну да, дела мутят, откаты отстёгивают...
- В смысле, взятки?!
- В смысле, смазки. Шестерёнки же вращаться должны, - жестами помогает себе таксист, - прогресс же движется...
- А как же борьба с коррупцией?
- Само собой. Только Путин жаль один, а коррупционеров вон сколько. Что он в одиночку может? Вот если бы его клонировать... Вы мне лучше другое скажите: вот, правду говорят, будто в синагоге можно беспроцентную ссуду взять?
- В синагоге?!
- Ну да, у меня же бабка еврейка.
- Не знаем… – мнёмся, – не слышали...
- Жаль, - вздыхает водитель, - такая бабка за зря пропадает.
- Сочувствуем.
***
На подъезде к Кремлю дождь прекращается. Небо неожиданно светлеет. Проступает солнышко.
Глядя на кремлёвские стены, Лика говорит: «Вавилон».
- Чего? – переспрашивает водитель.
- Я говорю, Вавилон - архитектура, энергетика. Никогда не задумывалась, а вот сейчас, увидев эти башни, и вдруг отчётливо поняла: зиккурат, типичный шумерско-ассирийский зиккурат.
- А что это?
- Зиккурат-то? Ну, это обитель бога. Храм жрецов. Дворец царей.
- Так, так и есть! – соглашается водитель. – Это же Кремль!
***
Гостиница «Золотой колос» представляет собой пять разрозненных корпусов, с пятью отдельными стойками регистрации и администраторшами.
Лика получает свой номер без промедления, а со мной случается заминка.
- Вы проживаете с Григорием! - пробегая глазами поданный ей ваучер, заявляет регистраторша.
- Помилуйте, - говорю, - какой Григорий? Я женат.
- А у нас так записано, – кивает она на отвёрнутый от меня экран компьютера.
- Уверяю, ни с каким Григорием я не проживаю.
- Теперь проживаете.
И снова кивок на экран.
- Во-первых, я не вижу, что вы мне там показываете, - твердею я голосом, - а во-вторых, повторяю: ни с каким Григорием я не проживаю, у меня четверо детей.
- Ужас какой! - слышу.
- Девушка, послушайте, я заплатил за отдельный номер.
- А Григорий оплатил общий.
- Ну и причём тут я?
- Но он же заплатил, чтобы жить с вами...
- Сколько?
- Что, сколько?
– Сколько он заплатил? Я переплачу!
- Вряд ли вам это поможет. Впрочем, бухгалтерия на втором.
Бегу по лестнице. На втором меня уже поджидают.
- Да, - вздохом встречает меня миловидная женщина лет тридцати пяти, - мы слышали, и нам очень жаль...
- Чего вам жаль? – спрашиваю.
- Ну, вы такой симпатичный…
- Послушайте, - говорю, - я оплатил отдельный номер...
- А он оплатил общий, - протягивает она мне какую-то бумажку. – Вот, разнарядка.
- На кого? – не глядя, отстраняю документ.
- На вас с Григорием.
- Да нет никаких нас с Григорием! Это недоразумение!
- А чего вы такой нервный? – пытается взять меня за руку бухгалтерша.
- Да не нервный я! – отстраняюсь. – Просто с Григорием жить не хочу.
- Ой, - кривится она, - было бы о чём... Всего-то одна ночь.
- Но я заплатил за отдельный номер!
- Когда получим другую разнарядку, переведём.
- А когда вы её получите?
- Может завтра. Факс уже всё равно не работает.
- И поэтому я должен спать с каким-то Григорием?!
- Ой, было бы о чём! – снова пытается взять меня за руку бухгалтерша, и на сей раз, я не сопротивляюсь.
Так бывает. Споришь, доказываешь, и вдруг осознаёшь полную бессмысленность собственных потуг.
- Всего-то одна ночь, - нежно пожимая мне пальцы, шепчет женщина.
- И что, ничего нельзя сделать? - бормочу я сломлено.
Бухгалтерша безысходно вздыхает.
- Но я не хочу с Гришей…
- А вы думаете, я хочу? У каждого свой Гриша.
- Да нет у меня никакого Гриши.
- А разнарядка? И, вообще, что случается в Москве, остаётся в Москве.
- Да я его даже в глаза не видел. Как он хоть выглядит?!
- О, это уже мужской разговор.
- Просто я очень устал, понимаете. Не спал всю ночь… Потом мы теряли чемодан… Я уже просто хочу лечь…
- Так, ложитесь.
- Но там же…
- Стерпится, слюбится...
Спускаясь по лестнице, слышу её сочувственный вздох: «а на вид такой симпатичный».
Лика поджидает меня на рецепции.
- Давай, позвоним Ефиму, – говорит она. - Он организовал, пусть и расхлёбывает.
- Ефим! – кричу я в трубку. - Меня укладывают с Гришей!
- Кто это?
- Не знаю. Я его ещё не видел.
- Кто вы такой?
- Я ваш член. У меня аккредитация!
- Подождите, - слышу, - так этот тот Григорий, что записан с Виталием?
- С каким ещё Виталием?
- Не важно. Виталий остановился у родственников, а Григорий теперь живёт с Владимиром. Так что идите себе спокойно в номер.
Иду. Молча беру у администраторши ключи, и совершенно обессиленный плетусь в свой корпус.
Захожу в номер. Не включая свет, швыряю вещи на постель, и та вдруг оживает.
- Кто тут?! – вздрагиваю.
- Григорий.
- Здравствуйте! - оседаю.
- Проходите, – слышу, - укладывайтесь…
Дрожащей рукой нащупываю выключатель. Щёлкаю, и с полминуты таращусь на расстеленное ложе для молодожёнов… и на Григория в нём.
- Совместная?! – выдавливаю.
- Да вы располагайтесь, – похлопывает по матрасу мой сожитель. – Я вас, по правде сказать, уже заждался.
- А Владимир где? – невольно отступаю я.
- Какой ещё Владимир?
- Не важно… – вздыхаю. - Уже не важно.
В голове шумит. Сказываются полторы суток без сна.
В самолете я спать не умею. Да там и не дают. Ежеминутно что-то предлагают. Ходят взад-вперёд, задевая бёдрами уши.
Пока перевожу дыхание, пытаясь утихомирить головной шум, Григорий скидывает ноги с постели, и приглаживает волосы руками.
- Вымотался, – виновато улыбается он, - вот, прилёг вздремнуть. С этой ярмаркой такая неразбериха – три часа пробегал по ВДНХ в поиске 360-го павильона - так и не нашёл.
- Семьдесят пятый, – говорю.
- Что?
- Павильон семьдесят пятый.
- Нет, это наш стенд - семьдесят пятый. А павильон - триста шестидесятый.
- Наоборот.
- Да у меня же записано…
Григорий берёт с тумбочки очки и клочок бумажки. Долго рассматривает.
- Действительно, - бормочет, - вот же чёрт…
- А почему кровать общая? – спрашиваю. – Вы сдвигали?
- Нет, а что?
- Да так...
- Да вы, ложитесь, – слышу, – укладывайтесь.
***
Корпусная администраторша проявляет симптомы понятливости. Быстро входит в положение, и вручает мне ключи от номера для разведённых, так что наш с Григорием медовый месяц заканчивается так и не начавшись.
Лечу вселяться. Вернее, тащусь, сил уже нет ни на что.
- Вы куда? – разочаровано справляется у меня Григорий, глядя, как я выволакиваю из номера свои пожитки.
Он уже причёсан и даже переодел майку.
- Переселяюсь, – говорю.
- А я?
- А вы спите.
В гостиничном ресторане встречаюсь с Ликой. От запаха съестного вспоминаю, что с ночи не ел. Сдуру заказываю обед из трёх блюд – суп, рагу, морс. Лика просит чашечку кофе. Поражают расценки. Её кофе стоит ровно, как весь мой обед.
- Ну и как тебе Григорий? – отщипывая творожный сочник, аккуратно интересуется Лика.
- В возрасте, - говорю, - но ещё крепкий.
Она понимающе вздыхает.
После обеда кровь как-то слишком резво откатывает от моего лица и приливает к желудку. Пока Лика рассказывает мне про арткафе «Гнездо глухаря», что возле станции метро «Цветной бульвар», я украдкой прощупываю себе пульс.
- Сегодня там выступают мои близкие друзья - барды, – говорит моя спутница. – Чудесная пара. Может, сходим?
- Ещё бы… - киваю, – обязательно…
Пульс прощупывается слабо.
***
Московское метро поражает новшествами. Во-первых, карточки. Во-вторых, антитеррористические объявления на каждом шагу - устные и письменные. Наклеенные на колоннах памятки о поведении в случаи террористической угрозы, написаны мелко, но густо.
Глава третья
В «Гнездо» нас пропускают без вопросов.
Полуподвальное помещение заставлено столами, столы – закусками. От запаха съестного меня начинает мутить. Употреблённое в гостинице рагу требует сатисфакции. Причём незамедлительной.
Жующая публика выглядит, как единый организм. Слаженно позвякивает бокалами, виртуозно бренчит столовыми приборами.
Мы занимаем пустой столик в углу.
- Ты ничего не перепутала? – шепчу я Лике. - Это же явно корпоратив. Какие тут могут быть барды? Скорее уж гармонисты в шароварах.
Ответить Лика не успевает. Среди жующих происходит движение, и между столами вырастает сухопарая фигура в дорогом костюме - черты кавказские, акцент соответствующий. По свободной манере, видно - руководитель.
- Коллеги, коллеги! – восклицает оратор, постукивая вилкой по бокалу.
Призыв слышится, как «калеки, калеки».
- Говорю тебе, мы не там! – шепчу Лике. – Ну, разве что теперь барды исполняют лезгинку.
Между тем, шум в зале стихает. На лицах присутствующих проступает внимание.
Затем, следует «спич».
Из витиеватой, изобилующей эпитетами речи, запоминается лишь первое предложение:
«В уэтот свэтлый, празднычный, благоуханный день, - дирижирует вилкой оратор, - пэред лицом уэтих сочных, ароматных кушаний, хочу поздравить вас, маи дарогие, маи горячо лубимые, маи глубоко уважаемые соратники, со всеми теми дастижениями и успехами, что привели нас к уэтому вэликому и радостному моменту, в уэтот маленький, но такой райский уголок…»
Я уже медленно схожу с ума, когда на сцене вдруг возникает человек с гитарой, и всё сразу обретает смысл.
Вилки-ножи откладываются, публика преображается.
Между песнями исполнитель общается с залом.
Например, вспоминая свою молодость, он восторженно говорит:
- А имена-то какие в те годы были! Ни какие-нибудь там: Ивановы, Петровы, Сидоровы... А Визборн… Галич… Окуджава… Только вслушайтесь! Визбор… Галич… Окуджава!
Имена великих он произносит с искренним обожанием, и зал отвечает ему горячими аплодисментами.
Окидываю взором присутствующих. В большинстве: Ивановы, Петровы, Сидоровы. Но, на удивление, у всех доброжелательные улыбки, и неподдельное внимание. Каждое слово барда жадно ловится, каждая песня с восторгом подпевается.
«Что за чудо? – думаю. – Чей же это корпоратив?»
- Это издательство, – шёпотом поясняет мне Лика. – Они бесплатно издали сборник его стихов. Поэзию, понимаешь? Поэзи-ию! В наше-то время.
- А-а, - тяну я, чувствуя начинающиеся сбои сердечного ритма. Недосып мне противопоказан категорически, иначе со мной может случиться косинус.
***
Первый раз он случилось со мной лет двадцать назад. И началось всё с толчка супруги.
- Твоя очередь! – толкнула она меня, и я подчинился.
Это был мой шестой вылет за ночь. Столько же вылетов совершила и жена.
К люльке я брёл вслепую. Так же вслепую нашарил и соску. Когда же в кроватке, наконец, восторженно зачмокали, вдруг понял, что кислорода в комнате нет, лишь темнота и удушье…
Дальнейшее происходило в ускоренном режиме, будто кто-то невидимый поставил мою жизнь на перемотку.
Помню, как рвал на груди майку, лихорадочно ища сердце. Потом… А вот потом не помню.
Очухался, когда в кроватке уже посапывали. Оглядевшись, догадался, что лежу на полу.
- Я там, кажется, в обморок падал… - растормошил я супругу.
- Спи, – заворочалась та.
- Я бы рад, но воздуха нет...
- СПИ!! – пробежали по моему лицу её заботливые пальцы, и я, подумав: «а вот это уже точно к покойнику», поднялся.
Полчаса я провалялся на диване, тщетно пытаясь отыскать затихший орган. Затем ещё два часа гулял по ночной улице, натужно насыщая лёгкие, и отгоняя навязчивый анекдот про ёжика, который забыл, как дышать, и умер. А потом, не приходя в сознание, ушёл на работу. И полдня, на вопрос: «отчего ты такой бледный?», отшучивался, что умер.
Лишь после обеда, решился зайти к коллеге.
- Кажется, я умер, – сказал я доктору, и услышал:
- С бодуна и не такое бывает.
Действия развернулись уже после кардиограммы. Эскулап вдруг помрачнел и засуетился.
- Да, не надо «скорую», – вяло бравировал я. – К чему эта какофония?
- Молчи, - торопливо перебирая ампулы, бурчал коллега, - у тебя нет синуса.
- А что есть?
- Косинус!
***
В общем, в «Глухаре», я тихо молюсь. Все подпевают, а я шепчу:
- Только бы не косинус, только бы не косинус...
- Ты тоже знаешь эту песню? – спрашивает Лика.
- Да, - натужно улыбаюсь, - знакомая мелодия.
А в голове уже звучат протяжные завывания неотложки.
В свой номер возвращаюсь ближе к полуночи.
Захожу. Не включая свет, бросаю вещи на постель и, та вдруг оживает…
- Кто здесь?! – вздрагиваю.
- Григорий.
- Здравствуйте! - оседаю.
- Проходите… - слышу. – Укладывайтесь...
***
А утром Григорий меня спрашивает:
- Вы, вообще, кто?
- Странно, - говорю, - такое слышать после совместно проведённой ночи.
- Нет, я интересуюсь, почему я вас раньше не знал?
- Ну, вот же, - говорю, - теперь узнали.
На завтраке встречаю Ефима. Присаживаюсь к нему за столик и вкратце рассказываю о своих перипетиях.
- Непорядок, – жуя блинчик, изрекает Ефим, и далее нечто уж совершенно философское: - Григорий должен жить с Владимиром!
- И где этот ваш Владимир? – вздыхаю.
- С Виталием.
- А Виталий где?
- Надо полагать, у родственников. И вообще, не влезайте вы в эти тонкости. Просто скажите Григорию, чтобы перебирался к Владимиру.
- Но где мне его найти?
- Кого? Григория?
- Владимира!
- Понятия не имею. Спросите у регистраторши.
- Узнать, где проживает Владимир?
- Да не знают они никакого Владимира, и не Владимир он вовсе.
- То есть, как?!
- У нас он аккредитован, как Зеэв.
- Так мне их про Зеэва спросить?
- Вы их ещё про Мафусаила спросите! Не знают они никакого Зеэва. И Владимира не знают. Просто выясните, где живёт Виталий.
- Вы же сказали: у родственников.
И тут лицо моего собеседника неожиданно осветляется.
- Слава аллаху! – радостно восклицает он. – Наконец-то я смогу спокойно позавтракать.
Слежу за его взглядом, и вижу входящего в столовую крашеного шатена с большими перепуганными глазами.
- Вот, ваш Владимир! – указывая на вошедшего, говорит Ефим. – Только, ради бога, называйте его Зеэв - так он аккредитован.
Направляюсь к аккредитованному.
- Здравствуйте, Зеэв! - приветственно протягиваю ему руку.
- Владимир! - сдержанно принимает рукопожатие.
- Так всё-таки Владимир?
- Для вас, Зеэв.
Острый настороженный взгляд медленно изучает моё лицо, затем бегло ощупывает тело. Не выпуская его сухую руку, я деликатно подступаю к щекотливому.
- Тут вот какое дело…
- Не утруждайтесь, – вздыхает Владимир-Зеэв. – Я готов.
- Прекрасно, – чуть теряюсь я. – Вам помочь собраться?
- Вещи не проблема.
- Отлично, – говорю. – Тогда после завтрака?
- А что, вы и позавтракать мне позволите?
- Разумеется, – смущённо отступаю я. - Мы же не торопимся.
- Ну да, ну да… – бормочет Владимир-Зеэв, и после паузы: - Кстати, как к вам обращаться, по званию или по имени отчеству?
- Ко мне?
- Ну, я же не знаю, как у вас там, на Лубянке?
И тут я ему всё объясняю. Упоминаю Виталия, Григория, и даже зачем-то приплетаю утерянный, и впоследствии найденный чемодан Лики.
Мой рассказ Владимир-Зеэв выслушивает сдержанно.
- Ну что ж, пойдёмте? – говорит он, когда я иссякаю.
- Но вы же ещё не позавтракали.
- А что на Лубянке уже не кормят?
Странная штука юмор. Когда шутишь ты – это всегда смешно. А вот когда с тобой…
В общем, через полчаса мы всё же переезжаем.
Я перетаскиваю свои пожитки к Владимиру-Зеэву. Владимир-Зеэв свои - к Григорию.
- Так всё-таки, что вы пишете? – ловит меня в дверях мой бывший сожитель, Григорий. Он уже в отутюженном костюме, выбрит, уложен. Я же по-прежнему в поту.
- Да вот, это всё и пишу, – смахиваю со лба испарину. – Так сказать, юмор жизни.
- А-а, - вздыхает Григорий, - ещё один хохмач.
- Ну, что-то вроде.
- Нате вот лучше литературу почитайте, - извлекает он из сумки небольшую книжицу. – Этот роман удостоился премии Нагибина.
- Роман, говорите? – взвешиваю на ладони подарок. – Нагибина?
- Почему Нагибина? Роман мой.
От гостиницы до нашего павильона ходьбы минут двадцать. В нагруженном состоянии полчаса. Мы же все перегружены. Из разрешённых к перелёту двадцати килограммов писателя, восемнадцать приходятся на его творческое наследие, остальное на носки, блокнот и ручку. Поэтому заказываем грузовое такси. Наследие отправляется моторизовано, наследники - пешком.
Я иду налегке. В руке пакет из «дьюти фри», в нём бутылочка воды, бутерброд, очки, и три шариковые ручки на случай автографа.
Глава четвёртая
Москва шагает резво. Особенно дамочки. Эти обставят любого спринтера. Каблуки, как швейная машинка. Бёдра, как ткацкий станок. Лица направлены строго к метро. Гнаться за ними бесполезно, вернее - бессмысленно. Эти гонки я проиграл уже около четверти века назад.
Возле семьдесят пятого павильона обнаруживается скопление. Большинство скопившихся, судя по бейджикам, аккредитованы.
Различаю знакомые аббревиатуры: АСТ, ЭСКМО, ЛДПР.
«При чём, тут ЛДПР? – думаю. – Вроде не издательство».
На моём бейдже крупно выведен: «ИЗРАИЛЬ», и мелко – моё имя.
«ИЗРАИЛЬ» охрану настораживает, но не слишком.
Охрана тут, надо отметить, непростая. Словно не книгами торгуют, а чем-то межконтинентальным. Все коротко стрижены, двухметровы, трехстворчаты, в одинаковых ладно скроенных костюмах. Чувствуется дружный пошив и единая рука… или ещё какой орган.
Блюстителей десятка три. Один десяток на входе, остальные рассеяны. И это, не считая держащихся наособицу пятерых с седым аккуратным ёжиком. Эти будто всё время к чему-то внутри себя прислушиваются. Складывается впечатление, что кто-то через что-то им непрерывно о чём-то докладывает.
Прохожу. Отыскиваю наш стенд. Палатка – два на два. На рынке в таких торгуют петрушкой. Читаю заглавие: «Союз русскоязычных писателей Израиля». С удивлени