Беззвучная лира (на конкурс)

БЕЗЗВУЧНАЯ ЛИРА

повесть

 

Глава первая

 

Девятый учебный сентябрь начался предсказуемо.

«Леночка» с учениками заигрывала, ученики от ее шуток по-тихому шипели, но молчали. Делали вид, что учатся. Особенно те, что в ее французской группе. «Англичанам» же было пофигу. А что оставалось делать. Учебный год только успел стартовать. И до финиша было еще ого сколько.

Башмаков завалил в школу в грязных ботах. Его баба Маша, местная бандерша над уборщицами, чуть тряпкой по морде не отхлестала. По этому поводу долго прикалывались. Но радости почему-то не было. Все покатилось по-прежнему. Так на секунду вздрогнула волна и опять быстро улеглась.

 Мишка даже напугаться не успел. Только вроде забурлило, кто-то из педов начал его прессовать, а тут само все рассосалось. Даже скучно.

В первое воскресенье он решил гульнуть с утреца, вылез на лоджию в одних трусах, а ночью как раз морозец приспел. Чуть хозяйство свое не отморозил. Стоял потом в ванной под горячим душем минут двадцать.

Вышел из дома в легкой куртке, но в мощных бамперах понизу. Двинул к стадиону. Уже проходя возле высотной панельки, задрал опять подбородок и посмотрел на балкон. Знал ведь, что нет там той, что он ждал и надеялся. Знал. Но все равно поднял свое тупое рыло. Светки там не было.

Чудовище. Что ж ты не угомонишься никак? Ругал себя страшно. Даже передать стыдно, как ругал. А уж вслух произносить, и тем более невозможно.

Постоял минуту неподвижно, сел на песочницу. Малышня накопала в ней ям и глубоких рытвин, да дожди промыли дорожки. Ноги ушли глубоко в землю, высоким показался бортик на этой мелкой площадке.

Закутался в длинный шарф, обернутый вокруг шеи раза три. Получился такой толстый крендель из шерсти на широких плечах. А непокрытая голова стала маленькой и никчемной. И если бы сейчас ему кто-то сказал, что он лох, и ни черта не понимает в этой жизни, он бы согласился. Дал бы в рыло, но потом согласился. Потому что, как теперь жить, он не представлял.

Два года пролетели как два дня. Сперва письма были как письма. Светка писала регулярно, делилась планами, хотела приехать, но Мишка ей запретил. Слишком сильна была еще ненависть к ней среди педсостава. Этого ПЕДсостава, блин. Как они взвились, как они ее имя мусолили. Дня не проходило, чтобы какая-нибудь чухонка Клавдия Степановна или повариха Мотя ее не поносили самыми последними словами. А устроила все это истеричка Семеновна. Вот же быдло!

Мишка встал с холодной деревяшки, отряхнул брюки и поплелся к трассе. В киоске купил сигарет и зажигалку, и пока продавщица отсчитывала сдачу, опять тормознул, замер как вкопанный. Уже сыпались в тарелку его монеты, продавщица что-то ему говорила, а Мишка тупо смотрел на нее, не слушая слова, только видел движение ее губ, и по ним определял смысл фразы.

Очнулся также неожиданно, как и замер. Схватил сдачу, и побежал к стадиону. Ноги с утра были тяжелые, дыхалка справлялась с трудом, но Мишка сейчас не щадил себя, все увеличивал скорость, бежал от своих мыслей, от утреннего предрассветного сна, который неделю не давал ему покоя.

Сон был глупый. Там во сне он видел Светку, она сидела на своем балконе, делала бумажные самолетики и пускала их с седьмого этажа. Самолетики были почему-то большие, размером с ее голову, крылья широко расходились в стороны. Снизу казалось, что этими крыльями Светка хочет закрыться от всех, но потом передумывает и бросает самолетики вниз. Но летят они не к земле, а параллельно земле долго планируя, то взлетая вверх, то опять опускаясь.

Что это за сон, Мишка не мог понять, какое время года было, сказать было трудно, Светка сидела на балконе в розовом сарафане и каких-то жуткого зеленого цвета гетрах. А на голове у нее была бумажная шляпа, сложенная из газеты с портретом местного депутата госдумы.

Мишка бежал до тех пор, пока не коснулся рукой ворот стадиона. Припал всей спиной к толстым прутьям решетки, закрыл глаза. И тут опять в его мозгу почему-то возникли эти самолетики из сна. Только сейчас он внимательно вглядывался в них. Он чувствовал, что должна быть какая-то разгадка этим снам. Но какая?

Стояла такая тишина, утренняя, что слышно было, как пролетал комар над ухом. И где-то далеко кто-то гремел жестяным ведром. С краской. Красной краской. Почему с красной краской, Мишка додумать не успел, его озарило. На крыльях самолетиков были красные следы поцелуйчиков. Следы светкиных губ. И посылала она эти самолетики ему, Мишке.

Вот же ж тупица, он не понимал, он не видел этих поцелуйчиков, не обращал на них внимания. А сейчас почему-то они возникли. А может, он их придумал?

Мишка открыл глаза.

Вопрос.

Нет, не этот вопрос его сейчас волновал. Другое его влекло. Да, вот оно, верное слово. Его влекло. К Светке. Он только сейчас это понял. Не тогда в четвертом классе, когда он только пришел в эту школу. Не в седьмом, когда они со Светкой устроили танцевальный бум на удивление всех учеников. Надавал он тогда Седову затрещин. По самое не балуй. Нет. Он понял это только сейчас, в начале девятого класса, когда вся жизнь летит под откос, когда нет смысла ничего делать. А почему? Потому что это «чего-то» он должен делать ради кого-то, ради определенной цели, ради того человека, который ему, Мишке, больше всех нужен в этой жизни. А кто ему больше всех нужен?

Ответ однозначный.

Но ее здесь, в его городе, в его школе, в его сегодняшней жизни нет рядом. И куда она запропастилась, никто ему сказать не может. А ведь она ему как-то говорила, что любит его. А он не услышал, вовремя не понял, не предпринял ничего. И ей запретил приезжать.

Дурак!

Она.. его… любит… Невероятно. Он столько раз в своей жизни говорил это слово, не кому-то конкретно, а так, случайно, но никогда оно не казалось Мишке таким сложным, трудным. Они ведь дружили с ней все это время. С самого его прихода в класс. Она помогла ему преодолеть его немоту. Если бы не она, он никогда сам не решился бы начать говорить. Так и остался бы вечным писарчуком. А к выходу из восьмого класса школы ему бы дали вместо аттестата какую-нибудь справку, что прослушал курс неполной средней школы. И пошел бы он с этой справкой улицы мести. Или ночным директором на склады в Гордеевке.

Светка ему сказала, а он продолжал витать в облаках. Даже когда она уехала, он не кинулся вслед за ней в ее Владимир. Сидел, понимаешь ли, ждал у моря погоды. Дождался.

Мишка встал, откатил створку ворот чуть вбок, пролез в узкий лаз, и вернул створку на место. Сейчас он оказался один на огромном пространстве спортивного сооружения, в котором умещалось почти двадцать тысяч зрителей на трибунах во время матчей или концертов, которые бывали тут намного чаще спортивных состязаний. Тренировки, правда, проводились регулярно, но зрителей на них было немного.

И что ты можешь? Чего ты хочешь в конце концов? Некому теперь подсказывать. Были два человека, которые могли тебя, мелкого пакостника направить и вложить правильные мысли в дурную голову. Но одних уж нет, а те далече. Ни Светки, ни Чапая. Да-а, вот был человечище, хоть и Чапай. После тех танцев его поперли из школы. Дали доработать четверть, и поперли. А класс передали другому учителю. Ах да, у него же не было классного руководства. И передавать-то ему было некого. Как в сентябре отобрали у него их седьмой «б», на них кинули «Леночку», а Васе никого для классного руководства не дали. Пятачки не в счет. Их он недолго учил. Когда его уволили, часы распределили по трем русакам. А Василий Иванович русак был отменный. И театрал.

Ну почему?! Почему?

Мишка побежал к центру поля. Когда коснулся носком дырявой кроссовки центральной отметки на поле, сразу понял, что даже нисколько не запыхался. Вот что значит адреналин. Повернулся к левым воротам, потом к правым. Встал в позу вратаря при пенальти. И заорал:

– Дааааааааааааа-вааааааааааааай!

Задохнулся, закашлялся, зажмурился, упал на колени, обхватив голову руками.

Тишина после крика его как будто стала музыкальной. Где-то прощебетала мелкая пернатая птаха, где-то далеко прокатил автобус, а на стадионе не было слышно ничего. Только трава под рукой Мишки шуршала. Трава была мокрая, поэтому скоро его брюки на коленях стали пропускать влагу. И он поднял голову.

Встал, мелкими шагами приблизился к твердому покрытию на краю поля, нашел белую полосу, опустился для низкого старта, сам себе дал команду: «Пли!». И побежал. Ровно. Методично. Считая шаги. Четыре шага вдох, четыре шага выдох. Четыре вдох. Четыре выдох. И так бесконечно. Не сбиваясь с ритма, не отвлекаясь ни на какие шумы и посторонние движения вокруг, только счет, только цифра четыре и дыхание носом, как учили. Четыре шага на один вдох носом, четыре шага на длинный выдох.

Первый круг, второй, третий… Сколько их было в это утро, Мишка уже не считал. Сбился со счета. Со счета кругов. Важнее был другой счет.

Из-за угла пятиэтажки выглянуло солнце. Набегая на солнечный след на дорожке, Мишка свернул к воротам. Пора на хаус.

 

Глава вторая

 

– Все валяешься? – Мамин голос проникал даже сквозь плотно закрытую дверь. – Света, ты встанешь или мне тебя поднимать краном?

Нет, такое невозможно терпеть.

Светка поднялась, оправила постель, пригладила растрепавшиеся волосы, и снова замерла у зеркала. Мама загремела на кухне какими-то кастрюлями, на секунду затихла, а потом сказала:

– Света, там тебе письмо от твоего Ежа. Ты бы прочитала. Он уже четвертое письмо тебе присылает, а ты не удосужилась их прочитать.

Ёжик опять прислал письмо. Это не новость. Это… тоска…

Светка оттолкнулась от стенки зеркала, показала язык своему отражению, высоко подняла брови, мотнула головой как лошадь из стороны в сторону, вышла из комнаты.

– Привет. Ты из магазина?

– Да забежала по дороге. Но завтра тебе все равно придется самой идти, я же не знаю, какие кроссовки ты выбрала.

– Мам, не начинай.

Светка взяла с холодильника конверт. Письмо шло неделю. Странно, почему так долго? И что в нем может быть?

Распечатала конверт, достала сложенный вдвое листок, ровно обрезанный по краю, прочла:

«Только сегодня понял, что люблю тебя. Никогда не говорил, не чувствовал, даже не думал. Теперь знаю».

Невероятно. Это Ёжик? Светка посмотрела на конверт, может, она ошиблась, и письмо писал не он? Может, письмо адресовано не ей? Конверт подтвердил все предположения. Ёжик писал именно ей, Светке. Сомнений не могло больше быть. Но это так на него не похоже. Это не он писал!

Мама что-то говорила, какие-то продукты доставала, какие-то наоборот прятала в холодильник, начала резать помидору и огурцы для салата…

– Что?

– Ты меня, дорогая, совсем не слушаешь. – Мама хмурилась. А когда она хмурилась, значит, после ужина она закроется в своей комнате, и до завтра Светка ее не увидит. Мама делала это каждый раз, наказывая дочь за какие-то проступки актом необщения. Знала, как ее пронять, знала, что Светка без этого не может, ей постоянно надо, чтобы мама что-то ей подсказывала. Мама – наркотик. Звучит дико, но на деле, Светка это сама понимала, так и есть. Мама заменила все и всех. И когда она закрывалась в комнате на ночь, это значило, что утром Светка встанет с головной болью, потому что большая часть ночи пройдет без сна и покоя. Этого допустить нельзя.

– Представляешь, мам, Ёжик мне признался в любви. Первый раз.

Губы у Светки дрожали, и голос стал срываться уже на втором слове. Мама подняла голову, отложила нож, вытерла руки о фартук.

– Дай посмотреть.

Анна Ильинична буквально выдернула листок из цепких пальцев дочери, быстро пробежала строчку глазами.

– Что думаешь делать?

– Что делать? – Светка подняла зареванное лицо на мать. – Я ничего не понимаю. Он никогда, мама, никогда мне ничего не говорил. И теперь такое…

– И что это меняет? – Анна Ильинична стала жесткой, голос ее отвердел и леденил сознание дочери.

– Мне надо к нему. Мама… Мне надо к нему…

– Не говори глупостей. Садись, ешь.

Чем закончился вечер, Светка помнила нечетко. После ужина что-то смотрели по телевизору, уже около одиннадцати часов мама пошла готовиться ко сну, а еще через десять минут выключила весь свет.

«Только сегодня понял, что люблю». Строчка из письма стояла перед глазами, она застряла в горле, давила на стенки желудка, от этой фразы чесались пятки и потел лоб.

Светка откинула одеяло, взяла с тумбочки часы, отодвинула край занавески и при свете уличного фонаря посмотрела на циферблат. Без двадцати час.

«Только сегодня понял…» Значит, чтобы понять, что он любит, ему потребовалось пять лет. Не слишком длинный срок? Нет? Пять лет они знают друг друга, это треть их жизни. За эти пять лет столько всего произошло. И он только сейчас понял…

Светка встала, прошла к окну и завернулась в занавеску. Теперь она стояла, смотрела на темную ночную улицу. Вспомнилось, как они провели ночь у Ёжика дома, за стенкой лежала его бабушка, лежала, слышала все их шорохи, а она, Светка в ту ночь даже не соображала, где она. И Ёжик был такой заботливый, внимательный, трепетный. Такой дурачок. Ёжик.

Что же мне делать, Ёжик?

Утром Светка собрала рюкзак и рванула из города Владимира в город ее детства. Туда, где ждал ее любимый, только ее, такой родной Ёжжжжик!

 

Глава третья

 

Город Светку встретил пасмурным небом. Сентябрь не зимний месяц, но небо было белым и пушистым как в метель. Сойдя с поезда, Светка даже поежилась от сырости и белого мрака. Лица людей соответствовали погоде. От неуютной встречи  светкин рюкзак сразу стал тяжелее. И даже яркие огни у Макдональдса не привлекали, а скорее вгоняли в депрессию.

Знакомой тропинкой Светка пробежала от остановки до дома, где жила раньше. Теперь это был не ее дом. Но она помнила здесь каждую травинку, каждый куст, каждую зазубрину на стене подъезда. Что было делать? Куда идти? К кому?

Был, конечно, самый простой и самый очевидный ответ. К Ёжику. Но как он ее примет? И примет ли? Она не писала ему уже долгое время. Может быть, он настолько разочарован, что не захочет ее видеть?

Как все-таки странно складывается жизнь. Дружили, общались, сколько времени провели вместе, а прийти просто так, без предварительной договоренности, без предупреждения она сейчас не может.

Не могу? Или могу?

Светка стояла в нерешительности.

У Ёжика дома должна быть бабушка. Даже если его нет, она может переждать какое-то время у него, пока он придет и скажет свое веское слово. И тогда… А если он скажет, что я не нужна ему? Если сразу выставит меня за дверь?

Мысли путались. Машинально Светка поплелась к дому Ёжика. Уже у самого подъезда очнулась, еще раз глубоко набрала в легкие воздух, с шумом выдохнула и нажала звонок.

Тишина в коридоре была зловещей, не предвещающей ничего хорошего. Так ей казалось. Но вот послышались шаркающие шаги за дверью, слабый голос спросил: «Кто?»

Светка опешила. Она не ожидала услышать такой слабый голос. Она всегда представляла, что бабушка Ёжика будет бодрой, веселой, такой же приветливой и энергичной, как и два года назад. Но что же случилось за эти два года.

Надо было что-то ответить. За дверью человек ждет ответа. Светка посмотрела на лестницу, уже хотела сказать первые слова приветствия, и тут дверь распахнулась.

Мария Семеновна стояла в дверях, щурилась, пытаясь определить на глаз, кто перед ней.

– Здравствуйте, Мария Семеновна.

– Здравствуй, девочка. Давненько тебя не было видно.

Дверь откинулась шире. Мария Семеновна раскрыла объятия.

– Проходи, девочка моя, проходи.

Мария Семеновна отступила чуть назад, впуская гостью, закрыла дверь и, наконец, обернувшись, поцеловала Светку в лоб.

– Дай-ка я на тебя погляжу. Не вижу никого. На улицу не выхожу. Мишенька все бегает, бегает. И в магазин, и в школу, и на работу.

– Миша работает?

Света насколько могла, перевела дыхание.

– Работает, что ж ему. Подрабатывает. Как-то надо существовать. Вот он и трудится. Устает… Я ему говорю, побереги себя, а он меня уж и не слушает. Ты, бабуля, говорит, не переживай, все наладится.

Светка помнила, что Миша всегда звал бабушку коротким «Ба». Никогда не говорил «Бабушка» или «Бабуля». Теперь для нее, для Светки, это стало новым откровением.

Да… Что же с нами творится, подумала Светка. И она теперь не Света, а Светка, да и он, ее Ёжик, уже давно не Ёжик, а Мишка. Даже не Миша, а Мишка. Весомо, грубо, зримо. По уличному понятно, просто. И в то же время неприятно. Он и в письмах последних так и подписывался.

Что же с нами происходит? Почему мы становимся такими грубыми? Куда уходит наше детство? Страшно подумать, что еще через два года закончится школа и все. Мишка уже сейчас подрабатывает. А я? Я точно также как ломовая лошадь вкалываю на тренировках, ничего не вижу. Ни с кем не общаюсь. Даже с последним другом, почти братом перестала переписываться. Бросила его.

Бабушка суетилась на кухне. Передвигалась она теперь тихо, по чуть-чуть, но руки шевелились быстро. Тут же нагрела чайник, поставила на стол вазочку в вареньем, достала мягкие булочки с маком.

– Миша меня балует, – сказала Мария Семеновна.

– А где он? – наконец-то решилась спросить Светка.

– Да где ему быть? Сейчас в школе. Придет днем, перекусит и опять бежать. Футболом увлекся. Его, помнишь, Миша Фомичев приглашал в секцию, так вот он потом пришел, да так и остался. Теперь вот играет.

Светка пила горячий чай, смотрела на мишину бабушку, слушала ее неторопливую речь, и было ей так уютно, не хотелось никуда бежать. А Мария Семеновна подслеповатыми глазами следила за девочкой, все пыталась вспомнить, кто перед ней? Лицо удивительно знакомое, знала Мария Семеновна эту девочку, бывала она в их с Мишей доме, но давно не заглядывала, давно не появлялась она. Стыдно признаться, что забыла, опять же не чужой человек, что подумает? Совсем старуха сбрендила, никого не помнит. Видит Мария Семеновна девочку, помнит ее лицо, а имя… Бог с ним, с именем. Не так это важно. Придет Миша, назовет ее, вот и вспомнит она эту красотку. Ровесница Мише. Лицо не яркое, не броское, а что-то есть в нем, в этом лице. Чем-то оно берет. И складка у рта горькая, чуть заметная, но все-таки бросающаяся в глаза. Нелегко тебе, девица пришлось в этой жизни.

Светка допила чай, поставила чашку в раковину, прошла в прихожую.

– Можно?

– Конечно, проходи. – Мария Семеновна махнула рукой. – Мишенька-то сейчас придет. Подожди его в комнате, а я пока чашки намою.

Дверь в комнату была открыта. Сразу бросилась в глаза гитара на стене над кроватью. Кровать заправлена по-военному. Ничего лишнего, одеяло, подвернуто под матрас, подушка маленькая, чуть высовывается впереди. В ногах одеяло тоже подвернуто. На спинке кровати – полотенце, как в армии. Он что, в армию собрался? Он не писал ничего такого. Впрочем, спорт дисциплинирует. Об этом не надо много говорить. Об этом помнится каждую минуту, не задумываясь. А если это длится долго, то переходит в область подсознательного.

Мишка, Мишка, где твоя улыбка? Комната стала какой-то угрюмой, недружелюбной. Раньше здесь чувствовалось тепло, любовь к бабушке, а сейчас от комнаты веяло одиночеством. Хотя…

На письменном столе из-под учебника физики выглядывал белый угол фотографии. Что на ней было изображено, Светка не видела, фотография была повернута вниз, изображением к столу.

Рука сама потянулась к белому уголку. Светка вытащила и тут же пожалела. На обороте было написано мишкиной рукой: «Мы с Веркой». И дата – 25 августа 1983 года. На фото Мишка с девушкой, обнявшись, смотрят в объектив, на лицах улыбки, погода солнечная, но фотография не четкая, размытая.

С Веркой. Мишка. Ёжик. Мой Ёжик?

Светка бросила фотографию на стол и села на кровать.

С Веркой. А это кто? Верка? Она не училась с ними в классе. Ее там не было. Откуда он ее знает? И почему он с ней? Ведь писал, что любит ее, Светку. Ну как же так? Почему?

Бежать. Ни минуты больше тут не оставаться. Никогда не возвращаться.

Схватив рюкзак, Светка скороговоркой попрощалась с Марией Семеновной и буквально слетела с лестницы. Быстрым шагом добралась до своего дома, бросила рюкзак на скамейку и чуть не разрыдалась.

Очень хотелось рыдать, но спортивная форма требовала сдержанности, а постоянный тренинг и психологическое давление со стороны тренера и мамы тут же остановили слезы. Нельзя. Нельзя расслабляться. Никогда нельзя расслабляться. Надо быть сильной. Преодолевать препятствия и идти вперед, к победе.

К победе… Сейчас Светка не знала, к какой победе она должна стремиться. Почти всегда у нее получалось, почти всегда ориентиры были ясны, а если что-то было непонятно, рядом обязательно оказывалась мама, которая словом и делом могла подсказать, отругать и направить куда надо.

А что делать сейчас? Как поступить?

Остановиться есть где. Если не у Ёжика (всякое могло случиться, и вдруг он не сможет ее принять), то мама дала телефон и адрес бывшей своей сослуживицы. Когда-то в детстве Светка там была пару раз. И вот наступил следующий, тот самый форсмажорный случай, когда надо воспользоваться этим адресом.

Порывшись в рюкзаке, Светка достала записную книжку, нашла нужную страницу и вошла в будку телефона-автомата.

Как-то все-таки странно получалось у нее в жизни. Были у нее подруги? В началке, до четвертого класса она вроде бы дружила со всеми девочками. Особых коренных подруг у нее не было, но отношения были со всеми ровные. Никого не выделяла, ни за кем не бегала, и за ней никто не бегал. Пока не появился в их классе Ёжик. Вот он-то и стал ее настоящим другом. Первым и единственным. Но сейчас его нет дома, она сбежала из его квартиры, трусливо сбежала, не дождалась, не разобралась. И сбежала. А куда бежать? К кому? А вокруг тишина… И покойнички с косами стоять. Смешно.

Пока в голове тревожно мешали друг другу мелкие трусливые мысли, рука набирала номер в телефоне-автомате. Послышался гудок, а потом и голос:

– Алло!

– Здравствуйте, Надежда Михайловна?

– Я слушаю.

– Это Света Вилкова, дочка Анны Ильиничны. Помните?

– Как же помню, помню. Мама твоя вчера мне звонила. Ты в городе?

– Да, вот только приехала. Можно мне у вас остановиться на пару дней.

– Конечно, приезжай. Только давай до вечера. А то сейчас я убегаю на студию. Буду дома после шести. Договорились?

– Договорились.

– Адрес у тебя есть?

– Да. Мне мама сказала. Я приеду вечером. Спасибо.

Гудок означал конец разговора. Светка повесила трубку.

И что теперь? Времени хоть отбавляй, куда-то его надо использовать. Но куда сейчас идти? В школу? Ни за что. Чтобы потом еще полгода полоскали мое грязное белье? Не хочу. Хотя если подумать, в школе можно было бы встретить Чапая. Вот кого она сейчас хотела бы видеть кроме Ёжика. Она и ехала сюда не просто так, не только к Ёжику. Да и плевать ей на Ёжика. На этого толстого ежа в колючках, на этого ухажера Верок и Недоверок.

Вася бы меня принял, он многое понимал. Хороший был человек. Только из школы ушел почему-то. Почему? Из-за них? Из-за их танцев до упаду. Да. Они с Ёжиком виноваты, что Вася ушел из школы. Ведь они его подвели. Где он сейчас? И у кого можно это узнать?

А что если… Что если пойти к школе, дождаться кого-нибудь там и спросить про Васю. И Ёжика увидеть хоть одним глазком. Хоть на минуточку. А, может быть, он знает, где Василий Иванович? Может, скажет мне?

Светка направилась к школе. Путь этот Сетка проделывала сотни раз, но не сейчас, а в прошлой нездешней жизни. Где-то там во Владимире, она сотни раз во сне проходила этим знакомым с детства маршрутом, помнила каждый поворот, каждую горку, каждый подъезд и скамейку. И сейчас видела этот путь, но казался он ей новым и незнакомым. Все так и не так.

Вон там, у хлебного магазина появился пункт раздачи детского питания, а у пятиэтажки сделали новый заборчик в полметра высотой. И выбивалку сломали, стоит теперь покореженная. А ступеньки в клубе сбоку раскрошились. И никто их не спешит ремонтировать. И никого знакомых нет. Никого…

– Света?

Это как гром среди ясного неба.

Ёжик.

Ее Ёжик собственной персоной.

И не один. С барышней. С той, с Веркой.

Конец света.

 

Глава четвертая

 

Они оба замерли, окаменели, потому что среди них был третий лишний. Как они хотели сейчас броситься друг к другу, но этого делать было нельзя. Оба это понимали, чувствовали, каким-то звериным чутьем, что нельзя показывать настоящие эмоции. Этот лишний человек был не просто лишним. Эта самая лишняя Верка разделяла их, отбрасывая друг от друга на два полюса, настолько далекие и непримеримые, что руки сводило от боли и бессилия.

Наконец, Мишка повернулся к Верке, хлопнул ее дружески по плечу, сказал:

– Верок, ты подожди меня в кафешке. Я минут через пятнадцать подойду, хорошо?

– Мишка, ты чего? Это кто? Пойдем вместе.

– Нет, вместе мы не пойдем. Мы сейчас поговорим, а ты подождешь меня в кафешке. Иди, Верка, иди.

Он подтолкнул все еще упирающуюся девушку в сторону кафе, что виднелось в ста метрах от дороги, проследил, чтобы она отошла от них на десяток шагов, только после этого повернулся к Светке.

– Привет.

– Значит, поэтому ты не хотел, чтобы я приезжала, да?

Светка вызверилась на Мишку, стала колотить его кулаками в грудь, причитала как маленькая:

– Ты же обещал, что будешь ждать меня, что приедешь ко мне, что я приеду к тебе сюда, я специально приехала к тебе, а ты негодный мальчишка, ты смеешь с кем-то при мне вот так разговаривать, шуточки шутить…

Мишка прижал Светку крепко-крепко  к груди, схватил ее руки, все пытающиеся вырываться, уткнулся губами в ее макушку. Он вымахал на целую голову и стал выше Светки.

Вернулась Верка.

– Миш, ты чего? Я не поняла. Ты куда меня послал? Зачем? Я в кафешку, а ты тут с другой девкой обниматься. Да пошел ты…

Верка замахнулась и хотела ударить Светку, но Мишка подставил свое плечо, вовремя повернувшись спиной.

– Ну и обнимайся. А ко мне не подходи больше. Кавалер!

Мишка смотрел на Светку, на ее макушку, которая то приподнималась, то снова опускалась к его подбородку, но глаза Светки как будто не могли подняться и встретиться с его глазами. Что-то мешало им встретиться. Что-то не пускало их друг к другу. Верка давно ушла, а они все стояли посреди улицы, обнявшись. Мишка несколько раз порывался погладить Светку, но так и не решился.

– Ёжик, ты Ёжик?

Макушка вновь качнулась вверх-вниз, мягкая рука опять сжалась в кулачок, который готов был ударить, но тут же разжался.

– Ты глупый Ёжик. Ты не стал догонять свою барышню Верку. А почему-то остался с незнакомой девчонкой из другого города.

– Ты откуда про Верку знаешь?

– Дома у тебя была, фотокарточку видела.

– И сразу все, все, все поняла?

– Ага.

– Глупый маленький мышонок. Ничего не понявший спросонок.

– Я приехала к тебе, а ты… Я же…

Мишка поднял лицо Светки, заглянул в ее заплаканные глаза, поцеловал, чуть прикоснувшись, ее мокрый нос, сказал:

– Пойдем домой.

Подцепил одним пальцем светкин рюкзак и повел ее к своему дому.

Только когда вошли в подъезд, Светка вдруг задержала Мишку рукой, спросила:

– Ты не считаешь меня дурой? Я не зря приехала? Скажи.

– Нет, нет, сейчас придем, бабуля нам чаю с тобой сделает, попьем чаю, отдохнешь с дороги. Заходи.

Светка еле передвигала ногами, когда они наконец-то достигли квартиры. В прихожей она упала на стул и, уже ничего не понимая, глядела на суетящегося Мишку. А он развязал шнурки на ее ботинках, осторожно разул ее и снял с нее куртку. Бережно поднял со стула и отвел в комнату на диван. Мария Семеновна наблюдала за всем издали, не суетясь и не мешая важному делу. Только когда Мишка все закончил и сам сел к столу, она поставила на стол три чашки с чаем.

Сидели, пили чай, медленно тикали часы на стене, никто не говорил ни слова, слышно было только сопение, звук втягиваемой жидкости да легкий звон чашек о блюдца.

Наконец, бабушка встала.

– Ладно, детки, не буду вам мешать. Вы поговорите. Вам есть, что сказать друг другу.

Бабушка направилась к двери, но сразу остановилась:

– Миша, а ты на тренировку-то сегодня пойдешь? Тебе ко скольки?

– Не пойду, бабуль, не волнуйся. Я разберусь. Иди. Чашки я уберу.

– А на дежурство тебе когда?

– А на дежурство мне вечером. К семи часам. Давай, пока.

Мария Семеновна вышла.

Еще была видна ее тень на дверном стекле, минуту она стояла у двери, прислушиваясь к разговору тишины с немотой, но так ничего и не услышав, ушла в свою комнату.

И вновь повисла пауза.

Мишка встал, собрал пустые чашки, отнес их на кухню, вернулся.

– Может, приляжешь, отдохнешь?

– Ты хозяин.

– Что?

– Хозяин, – повторила Светка. – Распоряжаешься по-хозяйски, команды почти как приказы отдаешь. Мне, бабушке, Верке. Еще кому?

– Что ты мелешь?

– А знаешь, я не так представляла нашу встречу. Я размечталась как последняя дура, что ты мне скажешь: «Светик, я тебя люблю», обнимешь покрепче и поцелуешь по-настоящему, в губы. А ты меня целуешь как…

Светка остановилась. Ее пауза заставила Мишку повернуться к ней и усиленно вглядываться в каждое движение ее губ.

– Как куклу, как бездушное какое-то чучело, как будто не два года прошло, а всего лишь день или два от силы.

Мишка приподнялся, протянул руку в сторону Светки, но она его оттолкнула:

– Не трогай меня. Ты не рад мне. Ты даже не смог меня поцеловать нормально.

Слезы текли по ее щекам, она не замечала их, лишь теребила в руках схваченную со стола салфетку. Бумажная салфетка уже совсем размохрилась и клочки ее сыпались на пол.

– Ты даже не хочешь сказать мне то, ради чего я приехала.

– Света…

– Не хочешь? Или не можешь? Не чувствуешь? Ты сам себе врешь, ты чувствуешь, только боишься сознаться себе в этом. Ты трус, Башмаков. Ты трус.

Слезы на щеках девчонки высохли. Удивительно быстро повзрослели эти дети.

Светка резко встала с дивана, пригладила растрепавшиеся волосы, спросила:

– Где Чапай живет, знаешь?

Мишка тоже встал.

– Не знаю.

– Ладно. Я сама его разыщу. Пока.

– Света, да погоди ты.

– Не провожай меня, Башмаков. Я найду дорогу. Все же это и мой город тоже, помнишь?

Светка вышла, тихо прикрыв дверь. Мишка не услышал ни хлопка, ни даже скрипа. Была и испарилась. Прошла сквозь стену. Была, и вот ее уже нет. И вещей ее нет. Ни человека, ни номера телефона, ни-че-го. Как и не было.

Только бабушка показалась в дверях, долго смотрела на внука, потом и она махнула рукой и ушла к себе.

Мишка остался один.

 

Глава пятая

 

Если бы знать, что так все обернется, Светка ни за что не поехала бы в этот