Конструктор (на конкурс)

1.

 

Около вокзала в Чапаевке собирались бездомные. Или уличные, как некоторые себя называли. Те, кто привык обитать снаружи домов на всеобщем обозрении, не скупились на простонародное “бомж”., Все они были ведомые одной мысли — выжить, и ради этого уже давно отказались от таких понятий, как стыд или гордость. Под накалом июльского солнца их грызла жара и утренние невзгоды вчерашнего дня. Журавлик валялся в траве, пока Братик и Изольда гнулись над своими сумками в поисках съестных остатков со вчера.

— Нихуя не осталось! — выл Братик.

— Все сожрал, сука, — винила его Изольда.

— Пизда ты, тупая.

Стоило человеку выйти с вокзала, как его отступали попрошайки. Кто какой — целые, слегка пьяненькие, с жуткой вонью изо рта, не бритые. Обойдя их человек сталкивался со вторым эшелоном — калеками, кто без руки, кто без ноги, без глаз и носов, а кто-то вообще без конечностей, ютился в рюкзаке собрата, как детеныш кенгуру. Но так как у каждого была голова на плечах — никто к ним жалости не проявлял.

Изредко, конечно, более удачливые по жизни люди делились остатками наличностями из карманов. Одиночки радостно сжимали в руках купюры и быстро топали как можно дальше от вокзала, пока другой, кто посильнее, или компания какая не отнял. Маленькие же группы, по три-четыре человека, собирали наживу в общак.

— Господи ради, помогите! — кричал на прохожих Паршивый, прозванный так за болезнь, съевшую половину его лица. Он катился на своей повозке, от шашлычной до выхода с вокзала, и каждому незнакомому лицу напоминал о жестокости мироздания.

Другие бездомные Паршивого не любили, как и никто, кроме него самого. Состоятельных членов общества своим уродством он отпугивал, да так что они бежали, как можно дальше от вокзала, игнорируя тех, кто пытался выжить.

— Сдохни, тварь! — крикнул Паршивому из травы Журавлик.

— Хуй тебе! — вопил сквозь скрип повозки Паршивый.

— Не соберем ни черта, Володя! Все из-за тебя! — пыталась пробиться Изольда к разуму Паршивого. Но разум — удел человеческий, а Паршивый давно перестал воспринимать себя таковым. От того он страдал чуть меньше остальных и чужие невзгоды веселили его. 

— Бля, — зарычал Братик. 

Голод сильно тяготил, как умел. У Братика не было сомнений — вчерашние остатки кто-то ночью подло свистнул и оставил как насмешку фантики от конфет и вылизанный начисто полиэтилен. Тогда Братик подключился к другим попрошайкам и сообща к вечеру они смогли набрать внушительную сумму.

— На бутылку хватит, — бурчала Изольда.

— Иди, купи! — приказал Журавлик и лег обратно в траву. 

— Почему я-то?

— Иди, блять, кому сказал.

И она ушла, ковыляя культой бывшего бедра. Вернулась совсем скоро с бутылкой бесцветного спиртного в руках. Запотевшая, будто марафон пробежала. Мужики поднялись из травы. Полурадостные, полуживые. За дни на солнце их кожа обрела коричневый румянец. Пока Изольда боролась с крышкой бутылки, Журавль достал из карманов кусок колбасы и несколько ломтиков хлеба. Прятал свое добро он в куртке, на ней же и спал. Мысль о еде грела сердце и успокаивала. Распитие провели там, где и всегда — во дворе, подальше от памятника Ленину и полицейских машин. 

К ним подъехал Паршивый и протянул пластиковый стаканчик.

— Налейте мне.

— Нет, — сказал Журавль. — Заебал.

— Охуел что ли? Изольда, наливай давай.

— Нет, — Журавль протянул единственную руку между Паршивым и бутылкой. — Ты, бля, только на нервы действуешь. Пугаешь всех! Иди отсюда нахрен!

— Вот и уйду! Чтоб вас, падлы, забрали нахуй! 

— Кто забрал? — недоумевал Братик.

— Как Паштета, как Велика, — Паршивый пробубнил еще несколько имен сквозь обиду и ярость.

— А куда их забрали?

— Хуй его знает. 

— Пропали они и все тут, — вставила Изольда, — и все тут. Выдумываешь что-то. 

— Забрали, и вас всех заберут! — завыл Паршивый. Это окончательно взбесило Журавлика. Он поднялся с лавочки и сбросил Паршивого со своей повозки в на асфальт. — Ах-ох!

— Получай, нахуй, — кричал Журавлик, пиная ногами Паршивого.

— Ау! — крючился от боли Паршивый. Когда Журавлик устал и вернулся к бутылке, Паршивый поднял тело обратно на карету. — Отомщу тебе, мразь! Отомщу!

Угрозы Паршивого вызвали у остальных только смех.

 

2.

 

Каким-то чудом они дожили до августа. Паршивый все так же катался от шашлычной к вокзалу, пугая прохожих. Изольда облизывала десны Братика, а Журавлик сидел у теплых труб и не думал. Никто кроме него не заметил, как исчезали другие бездомные. Сначала Рудик, потом Алеша — значения этому не придавали. Ушли за лучшей жизнью или на небо, какая разница? Одним ртом меньше — чем не радость!

Но когда люди стали пропадать каждый день — скрывать волнение у Журавлика не получалось. В любой момент и он мог исчезнуть. Он не боялся перерезанной ночью глотки или буквального распада на атомы — об этом Журавлик никогда бы не узнал. Заскрипели за ушами колеса повозки.

— Боишься, да, пидор? — спросил Паршивый.

— Отвали.

— Вижу — боишься. Меня боишься! Убью тебя, не заметишь как убью.

— Болтай, болтай, — Журавлик спрыгнул с труб и хотел было уйти подальше, но вспомнил слова Паршивого. — Ты это, говорил, что забирают всех…

— Говорил, и что?

— Это правда? Алеша ушел, Рудика нет… Странно это.

— Забрали! Забрали! — с безумием в глазах говорил Паршивый. — Убивать их увезли, на потеху богачам! 

— Да ну?

— Отвечаю! Всех нас, калеченных, увезут. Чтобы глаза не мозолили. Я сам видел! Пока вы храпели под трубами, видел, как машина остановилась, вышли из нее, взяли первого, и уехали! 

— Врешь ты все, чурбан ебанный! — не хотел Журавлик верить словам Паршивого.

— А что мне врать-то? Сам спросил! Тебя не заберут — я сам тебя ночью прикончу! — Паршивый оттолкнулся от земли и покатился дальше под солнечные лучи, чтобы еще сильнее людей ненавидеть.

Утром Журавлик через силу открыл раздраженные глаза. Он поднялся, ощутил боль в спине и понял — его не забрали, он на свободе. Значит, есть еще один день для жизни. На обратном пути из центра, отмыв тело от багровых наростов в фонтане, Журавлик встретил Братика, рыдающего над вещами Изольды. Его и без того отрешенное лицо покрыла печаль. Толстыми руками он сдерживал слезы, а потом перестал, обнаружив плюсы от исчезновения любимой.

— Говорю тебе, — мычал он сквозь сопли, — это она у меня еду пиздила.

— Куда она делась? — спросил Журавлик.

— Да ночью что-то она ворочалась, я ее нахуй послал и вот… Ушла.

Они обошли ближайшие места, где по их мнению могла быть Изольда. В притоне, где ютились еще не потерявшие социальных связей, уличных презирали и ненавидели. Слишком много они внимания привлекали, пока обитатели притона пытались ускользнуть от привычного мира. Полицейские шипели в ответ на мольбу о помощи. Ее не оказалось и в заброшенных бараках, ни у студенческого общежития, ни на другой стороне железной дороги. По итогу — никто ничего не видел и никто ничего не знал. Неохотно Братик шел за Журавликом. Он смирился с непоправимым фактом.

— Как сквозь землю… — говорил периодически Братик. — Ее нет.

Журавлика охватил ужас — скоро и его могут утащить неизвестно кто и неизвестно куда, а там что с ним будет — одному Богу и виноватым известно. За годы жизни без крышей над головой, переводя дух в больницах и шарашках, он отточил инстинкт выживателя. Близилась опасность — органы в теле скручивались в предупреждении скорых трудностей. Оставив Братика заливать горе оставшимися после Изольды плюсами, Журавлик ушел в сторону заброшек. Ни одной души там не вилось, там его искать не стали бы. Он укутался куском линолеума и смотрел, как сквозь веки падает за горизонт солнце.

На следующей день исчез и Братик. Вчерашним маршрутом ковылял Журавлик и спрашивал прохожих, не видели ли они его друга: безглазый, худой, с гематомой на плече и куском дерева вместо стопы. Прохожие отвечали как один:

— Нет.

— Простите, мелочи нет.

— Все на карте.

— Мужик, отстань.

Без эмоций, как будто хрустнуть костью и забыть. Они проходили мимо, не оборачиваясь, на секунду лишь ускоряя шаг прочь. В словах их не было ни сострадания, ни злости. Попросту — ничего не было. И у Журавлика никого не осталось, кроме него самого и скрипа кареты Паршивого в ушах. 

— Убью, обязательно убью! — шептал за спиной Паршивый.

— Владик! — впервые Журавль был рад видеть Паршивого. — Изольда пропала, Братик тоже. Их реально забрали! И за нами придут?

— Придут! Придут! Ха-ха! — маниакально засмеялся Паршивый и укатил прочь, чуть не попав под машину на переходе.

В ту же секунду Журавль решил покинуть город. Взяв остатки еды, что Братик прятал у себя в сумках, он пересек железную дорогу и направился в сторону южного выезда. Там, по пути, Журавль встретил других уличных, с которыми приходилось пересекаться на выходных у храма. Те пригласили его выпить с ними, но он отказался.

— Бегу.

— От чего?

— От смерти. Изольда исчезла! Братик исчез! Алеша и Рудик тоже.

— Оставайся с нами, — согласились бездомные. — Так тебе спокойнее будет, а всех сразу — не заберут. Чушь все это. У них жизни имеются, нахера им наши, животные, нужны?

На том и порешали. Клонился вечер и толпа бездомных побрела в свои владения. Хоть они никому и не принадлежали, но другие люди — цивилизованные — туда не лезли, а бездомных боялись. Образовался привал, около памятника поэту, покрытого фекалиями голубей. Кто лег в траву, кто на лавки, кто ушел справлять нужду. Их было пятнадцать человек, похожий как один друг на друга — с дефектами плоти и души. Отторженные от прежней жизни, и пытающиеся ее не вспоминать.

Журавлик присел рядом с другими, кто готовился распивать, протянул мятый пластмассовый стаканчик и в гуле разговоров о том о сем уснул. Забыв про страх и надвигающиеся беду. Заодно и пропал скрип повозки Паршивого в ушах.

Ночью всех разбудил тяжелый топот. Шуршали листья деревьев и кустов. Парк заполонили люди в оранжевых жилетах. Они бросались по двое, хватали каждого под руки и уводили во мрак. Такая же участь постигла и Журавлика. Сначала он сопротивлялся, но несколько ударов по печени успокоили его пыл. Другие же шли по своей воли. Когда властный крик прорывается сквозь сон — как ему не подчиниться?

Лица людей закрывали балаклавы. Они вывели бездомных к дороге и выстроили в колонну. Через несколько минут подъехал серый автобус, без опознавательных знаков, с закрытыми занавесками окнами. Открылись двери и один из людей в оранжевых жилетах крикнул:

— Всем живо внутрь!

Пока колона лениво ползла в машину, Журавлик отошел от боли. Он вырвался из колоны и побежал, так быстро, как только мог. Подгонял его очнувшийся от недавнего сна ужас. Настигли Журавлика быстро, после чего бросили на землю и снова избили, чтобы другие не вздумали взять с него пример.

— А это уебище бросьте в багажное! — крикнул тот же мужчина.

Долго Журавлик не мог открыть глаза. Били его сильно, как надо, чтобы человек не решился вновь сопротивляться. Он не чувствовал то, что не болело раньше; а что болело — мучилось вдвойне. Когда у Журавлика все таки получилось раскрыть веки, он трусливо встретил темноту. Под ним было что-то мягкое и бесформенное. Он пытался улечься поудобнее, но то что-то устрое кололо, то тупое не давало выпрямиться. Скорчившись в более или менее терпимом состоянии, Журавлик стонал и звал на помощь. 

Автобус мчался через ночь без остановок. Сорок минут или час, если не больше. По асфальту, а затем по грубой земле. Журавлика качало в стороны, к глотке подступала рвота, отдавшая кислотно-желчной отрыжкой. Ехали они в неизвестность и оставалось Журавлику только ждать того, что будет дальше.

А дальше в багажное отделение прорвалась ослепительная вспышка. 

— Вылезай! — крикнули из света.

Журавлик попробовал подняться, но тело охватила знакомая боль. Он согнулся пополам и закричал. Тогда несколько мужчин вытащили его наружу и вновь бросили на землю. 

— Прошу, не надо! — просил Журавлик.

— Вставай! — кричал свет. Посыпались по ребрам знакомые удары и он поднялся, боясь потерять сознание. 

Их собрали в небольшую кучу. Вблизи Журавлик кое-как смог увидеть своих товарищей, грязных и покрытых синяками. Один посмотрел в глаза Журавлика, и ничего кроме ям там не было. Напуганные люди дрожали, боялись двинуться с местами, ведь чуть что — из незримого прилетали кулаки. За спинами толпы раздался звук удара об метал.

— Сюда! — раздался властный голос, все тот же, и бездомные побежали к его сторону.

Там яркий свет померк, и окружение обрело знакомое трехмерное очертание. Стены в старой краске, грязный кафель, лакированная мебель в маленьком количестве и хмурые лица со следами легкой небритости. Бедолаг завели в помещение, огороженное решеткой. Поместились все с трудом. 

— Что происходит? — спросил кто-то?

— Рот закрой! — ответил ему человек по другую сторону решетки. 

Волнение среди них росло. Никто не мог даже предположить где они оказались и что с ними будет. Один припомнил, как его раньше задерживали полицейские и похоже, они попали в отделение полиции. Другой заметил схожесть пола с местом, где он раньше побирался — мясокомбинат. Запах же вокруг вызывал у Журавлика единственную ассоциацию — морг. 

 

3. 

 

В темном кабинете упирался локтями в стол Виктор Константинович. Раздражение в горле одолела, будто его сжимало что-то невидимое. Он снял галстук, но лучше не стало. Перед собой он разложил белые листы бумаги и принялся считать. Долго Виктор Константинович не решался заняться делом, а когда решился — постоянно что-то да отвлекало! Цифры в голове долго не задерживались. Окружающая действительность постоянно напоминала о себе.

 — Черт, — Виктор Константинович разорвал лист бумаги и бросил его в ведро.

Руки нервно, по привычке, потянулись к пачке сигарет. Виктор Константинович в силу возраст не хотел бросать курить, но жена наседала. Она умела убеждать, а еще —  любить, и эту мотивацию Виктор Константинович периодически в пылу работы забывал. 

—  Да блять, —  несколько раз он тянулся к ведру, каждый раз, как расчеты заходили в тупик. Он обернулся к окну, чтобы посмотреть в ночь и успокоиться. Тьма рассеялась вместе с шумом приближающегося автобуса. Из него вышли люди. Грязные и чумазые, в оборванных одеждах. У большинства из них не было как минимум одной конечности и своим видом они вызывали у Валерия Константиновича отвращение.

О, да, эти ошметки здорового общества, пьяницы и наркоманы, поработившие улицы городов некогда великй страны — как их можно терпеть? Многие из них, наверняка, давно прошли войну, и вместо того, чтобы стать символами величия народа, кульминацией его самообладания, они бросились на улице выпрашивать кровные у ни в чем не повинных горожан. Виктор Константинович свое мнение ставил под сомнение редко, и помнил, что многие из них лишились прежней жизни не по своей воле, но видел среди прибывших таких единицы. 

Тем не менее Виктор Константинович, будучи образованным человеком, смог увидеть романтику в жизни бездомного человека, а потому аккуратно завидовал им. Зависть сменило сочувствие —  хоть перед ним были и взрослые мужчины и женщины, большинство из них давно перестали отдавать отчеты за свои поступки. 

— Ну, ничего, разберемся, — сказал по-отечески Василий Константинович и вернулся к расчетам. — Так, посмотрим… Один может либо на троих либо двоих… Но… Блин, я так не могу!

Виктор Константинович потянулся в мусорный бак, достал пачку сигарет и закурил, поглядывая в окно, где двор опустел, потухли огни и вдалеке издавала звуки живность заросших полей. Застучали в дверь кабинета и выждав несколько секунд вошел глава охраны, Евгений Осиспов.

— Евгений, здравствуйте!

— Виктор, вы же бросаете.

— Ну да, но как тут бросишь. Есть проблема…

— Ага, — перебил глава охраны, — у меня сейчас сотня таких! Говно, нелюди ебанные. Не хватает людей на всю территорию.

—  Как не хватает? —  удивился Виктор Константинович.

—  Сейчас с нами приехало десять бомжей. На каждого по два сотрудника, плюс я. 

—  Что так много?

—  Техника безопасности, —  Евгений резко оборвал размышления Валерия Константиновича о целесообразности. — В это время здесь осталось трое.

— Трое?! —  испугался Виктор Константинович.

—  Понимаешь, да? Они могли взбунтоваться или еще чего.

—  О нет, нет, нет.

— Я хотел просить о подкреплении личного состава.

Евгений Осипов имел за плечами несколько военных компаний и боевых операций, офицерские погоны и не стеснялся этим хвастаться. При возможности, видя гражданских, он давил на них харизмой, опытом, а иногда и пальцем, смешивая человека с грязью. В глазах Евгения его руководитель выглядел слабым, но не без плюсов —  он умело разговаривал с себе подобными чинушами. Значит —  может служить ему и бойцам. Манагер, не более.

Тот факт, что Виктор Константинович не имел закалки строить из себя “главного”, тешил самолюбие Евгения Осипова. Он не подчинялся и не служил, а тупо исполнял приказы. Виктор Константинович же шел ему навстречу.

— Разумеется.

— И соответственно укомплектовать тоже. Бумаги запросить надо, а мы тут же сами по солдатски разберемся.

— Хорошо, хорошо.

— Спасибо, Виктор, а то знаешь… С ними же пиздец, они как животные? Пресекли вчера ночью — двое выбрались в туалет, а по итогу начале там ебаться. Два мужика, представляешь? У них ни стыда не совести. А сейчас, привезли десяток, когда ворвались, у меня боец видел, как двое пытались у спящего руку отрезать и зажарить!

— Какой кошмар! Быть такого не может.

— Вы еще жизни не видели, — Евгений радовался возможности проявить в себе циника. — Ладно, пойду я.

— Подождите, я у вас поинтересоваться хотел, — Виктор Константинович второпях пытался найти лист с подсчетами. — Да где же он… Касательно бездомных, как лучше…

— В смысле “лучше”? Они животные, не  люди. Нахуя с ними “лучше”? По мне так мы и так много делаем, что собираем их, привозим… Я бы их просто всех перестрелял, дайте только команду.

Виктор Константинович понял, что Евгений — человек грубый и тупой на эмоции. Он не войдет в его положение и не примет позицию управленца, человека ответственного перед чем-то большим, чем начальством. Для индивида, у которого человека не более чем ресурс, так еще и восполняемый за счет обращения, дилемма в голове Валерия Константиновича не имела бы смысла. Ее бы там вовсе не было. Они пожали друг другу руки и вернулись к насущным вопросам своей деятельности.

 

Как бы бездомные не старались — вопили, стучали кулаками в стены, грызли решетку — охрана делала вид, что их не существует. Один только, самый коренастый, рвался каждому переломать оставшиеся конечности, но его сдерживали вышестоящие. В ожидании хоть чего-нибудь взошло за стенами солнце. Редкие лучи падали через маленькое окошко, одно единственное на все помещение. Холод ночи быстро рассеялся и наступила невыносимая жара. 

Пока одни спали, как обычно — на холодном и твердом, кто-то занял самое удобное место — на лавочке. Там сидели бесстрашные, признаные сами собой лидеры. Места они ни за что бы не отдали; да и ни у кого не было того, чем можно было бы торговаться. В них кидались матерными словами обиды.Остальные, кому повезло, уселись на полу, упершись спиной в стену. Другие довольствовались друг другом посредине.. 

— Срать охота! — крикнул бомж по другую сторону решетки.

Но никого выпускали. Людей рвало друг на друга остатками со вчера.Скоро многие стали гадить под себя и это вызвало волну волнения, которая не могло не вылиться в драку. Безрукий начал с того, что умел лучше всего — со словесных оскорблений в сторону того, кто ему показался “виноватым”. 

— Ты это мне сказал? — раздалось с лавочки.

— Пошел нахуй! — ответил ему безрукий.

К нему подошел мужик, два метра ростом, со множеством гематом на лице. С одного удара он вырубил безрукового. Он завизжал от боли.

— Не могу подняться! Бляха!

Тело повалилось на спящих. Безрукий дрыгался, метал ногами, задевая других несчастных. Они поднялись, оглядели мутным взглядом испуганные лица и стали колотить друг друга, пока кровь не потекла из носов и еще не заживших ран. Вскоре к драки подключились все. Летало из стороны в сторону говно, кто-то падал, поскользнувшись на собственной моче. Журавлик закрыл голову руками, пока из него не выбили дух одноногие. 

— Так. хватит! — крикнул охранник за дверью и через несколько минут решетка открылась. 

Самыми невезучие оказались те, кто стоял около решетки. Им в спины летели железные дубинки. От боли они вскрикивали и рефлекторно, как ужаленные, бежали к стенам, а там их ждали озлобленные теснотой бывшие собутыльники. В замкнутом пространстве все осознали себя врагами. Самых активных и здоровых охранники выцепили из толпы и увели, чтобы они уже никогда не смогли вернуться к остальным. Пока охрана наводила в камере порядок, бездомные пытались узнать у них где они и почему. Однако в ответ они слышали только оскорбления.

Кроме антисанитарии, которую многие из уличных не воспринимали как проблему вовсе, возникла другая — непроходимая скука. Журавлик вчитывался в надписи на стенах, редкие царапины с именами или рисунки, сделанные затупившимися ногтями. Это заняло его на несколько минут, а после пришлось вернуться к былому — бояться за свою никчемную жизнь, гадать что будет дальше. Скрывая в коленях лицо Журавлик заплакал. 

— Все проебал и просрал, — мямлил он.

— Я не срал, — отвечал ему сонный безымянный голос.

Подступал к животам голод. Последние запасы, заначки в глубинах одежды, большинство проело накануне вечером, запивая спиртным. Вечное чувство голода шло по пятам жизни, но сейчас оно разыгралось не на шутку, пытаясь привлечь внимание людей к себе. Плакали пустые желудки кислотами, крутились и вертелись, причиняя дискомфорт, легко перетекающий в агонию.

— Жрать! — крикнул человек из темноты.

— Жрать! Жрать! — подхватили другие.

Они быстро умолкли, берегли силы. Ждать ответа или сострадания со стороны людей за решеткой казалось глупостью — властителям их судеб ничто не мешало заморить десяток человек так, чисто на потеху. Редкие слушки о недалеком будущем расходились по клетке,. К примеру, кто-то утверждал, что из бомжей уже давно делают корм для собак, кошек и солдатского состава. Другой же, не испытывая беспокойства, списал столь грубое похищение на приезд губернатора. Как уедет — выпустят, а пока чтобы картинку не испоганили — посидите взаперти. В общем суть одна —  их либо убьют либо отпустят, другого не дано; кроме различных вариаций каким образом оно произойдет. 

Журавлик поднял голову и посмотрел на окружающих. Никого из них он не знал, помнил только, как наткнулся на группу, убегая от страха; как налили и стало проще. Имен же никто не озвучивал —  у вещи имени нет. Доносился хруст пальцев счастливцев, чьи руки еще не закоченели, или вообще были. Это действовало на нервы, но возразить никто не решался. 

Друг от друга они ничем не отличались. Пол особо значения, кроме как стать поводом для брани, не имел. На кафели ютились в холоде бородатые и неумело стриженные, с фиолетовыми пятнами на лицах. Тонули бесцветные глаза в веках. Большинство уродств скрывалось под одеждой, серой либо коричневой, под стать окружающей действительности. Не на ком было Журавлику остановить свой скучающий взгляд. Таких людей он видел каждый день.

Открылась дверь, все всполошились. Вошел мужчина в балаклаве и сказал:

— Пять человек — на выход. 

Его подчиненные открыли клетку и силой вытащили первую пятерых, кто стоял ближе всего к решетке. Уносили их с усердием, волоча ногами по полу; сопротивления никто не оказывал. Хлопнула железная дверь, наступила тишина, которую быстро сменил рев желудков и многоголосый стон. Через двадцать минут дверь вновь открылась, и тот же мужчина приказал выйти следующей пятерки. Так повторялось несколько раз. Кто сидел на полу не успел нарадоваться грубой лавке под задницей — промежуток времени между пятерками сокращался.

4.

 

— Алексей Юрьевич, — кивнул врачу Виктор Константинович. — Проходите, пожалуйста. Вы закончили?

— Почти, сейчас охрана распределяет людей.

В кабинет зашел врач в белом комбинезоне. Худой, высокий, с легкой небритостью и остатками светлых волос на голове. Он расстегнул молнию и облегченно выдохнул. Тело источало зловоние и постепенно оно просачивалось по кабинету. Врач сел за стул, специально поставленный для приемов сотрудников, и погрузился взглядом в собственные туфли. Врач жил долго и мудро, учился на чужих ошибках. 

Одна из них —  проявлять на виду чужих глаза интерес к чему либо. Иначе ждала работа за другого, которую было необходимо радостно принять. Если у тебя есть энергия и желание чем-то интересоваться —  вот, напрягись по-настоящему. Конечно, попытка на старости лет снизить количеств рабочих часов таким образом —  строить из себя уставшего и больного —  сыграло с врачом злую штуку, и по поручению руководства больницы, где он отработал без малого двадцать лет, его отправили сюда к Валерию Константиновичу.

— Как хорошо, что вы зашли. Мне с вами надо было кое-что обсудить.

— Давайте.

Виктор Константинович взял охапку бумаг и бросил ее на ноги врача. Большинство полетело на пол. Из кучи врач взял несколько листов, осмотрел и сказал:

— Не понимаю.

— Что именно?

— Почерк ваш. И что это такое?

— Я ломаю голову сейчас над, э… Как эффективно наладить процесс и мне нужно ваше мнение как эксперта.

— Так, — кивнул врач, не понимая к чему ведет Виктор Константинович.

— Вот, например, смотрите.

Он взял с пола листок бумаги, исписанный до непроглядной синевы, развернул и проглатывая буквы заговорил:

— У нас имеется, условно, человек без ног, да? — Виктор Константинович бегло изобразил квадратного человека. — И у нас есть несколько опций как поступить. Либо взять у него руки, правую и левую, да, и отдать одному человеку правую, другому левую, либо одному обе. Я не могу решить, какой вариант лучше.

— Ну, — врач тяжело вздохнул, — я вам тут не помощник.

— Чаю хотите? 

— Нет, спасибо.

— А закурить?

—  Это давайте, —  врач протянул к пачке тонкие пальцы. —  Спасибо.

—  Я, вот, бросаю…

—  Это правильно. Как врач, простите за каламбур, говорю.

—  Но раз вы курите —  и я закурю, —  оба испустили дым. — Или, вот, иная ситуация. Есть у нас человек без правой руки, и трое —  один без левой, другие —  одноногие. Можно с одной стороны вот у этого взять руки и ногу, а можно у этого. Два варианта. Какой лучше?

—  Виктор, я не могу вам ответить на этот вопрос, —  ответил врач и поник. —  В мое время таких вопросов не возникало. 

—  Ладно, —  раздраженный отсутствием контакта, Виктор Константинович разорвал листок бумаги и схватился за другой. Он принялся рисовать людей из черточек. —  У нас имеется столько людей. Что лучше —  пришить человеку ноги, или взять его руки и отдать другим.

—  Вы уже это спрашивали у меня это в самом начале. 

—  Там немного другая ситуация была.

—  А по мне так одна. 

— Так, ну, как же одна? В первом варианте один человек, и он либ на троих может пойти, либо на двоих. А здесь… Ну, да, действительно суть одна. Что вы думаете об этом?

—  Я думаю, что это вне моей компетенции, —  врач потушил сигарету в забитой бычками пепельнице. —  Если вы бросаете —  можно я у вас пачку возьму? Тяжелая ночь предстоит.

—  Берите, —  обиженно ответил Виктор Константинович. — Вы просто поймите, я пытаюсь понять, как бы нам нормально все провести. Есть же, наверняка, какая-нибудь математическая модель, как-то это посчитать можно. Жалко я гуманитарий.

— Да, — врач не испытывал к Валерию Константиновичу уважения. Он был молод, и свою жизнь воспринимал как удовольствие; искал лучшие варианты, что не только позволят ему жить дальше, но и делать жить лучше. Это входило в контраст с молодостью врача, что провел свое детство в вечном дефиците благ и переизбытке зла. — Наверное есть.

— Вы мне вообще не помогаете. Смотрите, восемь инвалидов. И давайте наугад, у каждого не будет как минимум одной конечности. И тут, мне кажется, есть множеств комбинаций как провернуть все можно. Но какая лучшая — я не могу понять.

— Действительно, вопрос сложный, — врач потянулся за второй сигаретой.

— Не курите здесь.

— Почему? — удивился врач. — Только что можно было, а теперь...

—  Можете идти. Отдохните, раз устали. Я по вам вижу. Мне отдыхать некогда, — сказал Виктор Константинович и развернул кресло к окну.

Врач тихо вышел, не скрывая улыбку на своем лице. Человечество достигло вершины эволюции. Оказалось — одной мало. И сегодня, каждый представитель, пытается забраться выше. Одна из этих ступеней — глаза на спине — до нее еще коллективный разум добрался, но скоро — обязательно, а пока — надо остатки грубых слов подбросить, сточить об позвоночник последние ножи и порадоваться собственной смекалке. 

За окном качалась на ветру трава и солнце пряталось за облаками. Горизонт, казалось, висел на расстоянии руки, только Виктор Константинович боялся к нему притронуться. Он протянул руку к холодному стеклу и устало вздохнул. Имея за душой не решенный вопрос, от которого зависит десяток чужих жизней, он не мог позволить себе отдыхать. Но как хотелось! 

Глаза слипались быстрее, чем он успевал сопротивляться этому.

 

— Заходите, — охранник подгонял Журавлика дубинкой.

Его и еще четверых бедолаг привели в раздевалку. Бордовый пол с трещинами и отпечатками сапог, стены оттенка мусорных баков. В центре стояло несколько лавочек, вдоль стен железные шкафы. По углам — горы грязной одежды других бездомных, вместе с желтыми бинтами, обгаженными брюками, остатками носков, и...

— Раздевайтесь, — приказала охрана.

Одинокая лампочка висела на проводе и освещала дефективных. Тени подчеркивали болезненную худобу и, не очень то умело, прикрывали собой следы побоев. Никакого стеснения перед охраной бездомные не испытывали — у себя в уме они задавались вопросами: “Зачем они смотрят? Я же урод. Приятно что ли?”. Осмелиться сказать такое вслух побоялись.

— Все, в мясорубку, — шепнул на ухо Журавлику бездомный.

— Охуенно, — улыбнулся он.

В голом свете пятеро стояли. Каждый нашел у себя что-то новое: следы от чесотки, нагноение между пальцами, укусы не имеющие происхождения, порезы, синяки и опухоли. Они прикрыли свои промежности, как футболисты, и ждали указаний. Сжимались мышцы от холода. Они дрожали, не стоялось на месте.

— Мыться! — прокричала охрана.