Топор и Нюрка (на конкурс)

Топор

 

Глава 1. Раненный.

 

            Было начало апреля. Снег в лесу оставался высоким, но намного ниже, чем всего неделю назад. От обиды, что скоро ему конец, снег потемнел, набух и стал влажным. Слегка потеплевший от весны ветер гнал по небу низкие тёмные тучи, сквозь которые изредка пробивались солнечные лучи. Деревья в лесу шумели и самые старые из них поскрипывали стволами - гнуться под ветром им было трудно.

Сквозь лес по раскисшей дороге полз человек. Недавно по ней проехал лесовоз и тяжёлыми колесами выдавил из-под снега грязь и лужи. Ползущий грязи и воды не замечал, его одежда была так испачкана, что обращать на это внимание было уже поздно. Самое время человеку было заметить, что он потерял шапку, что волосы слиплись от крови, а лицо опухло так, что закрылся левый глаз, но и этого он не мог - мужчина полз из последних сил. Отчего он не мог встать и пойти было не совсем понятно, его ноги вроде шевелились и толкали тело вперёд, а руки хотя и слабо, но упирались локтями в землю и помогали. Левая ладонь, правда изогнулась, стараясь уберечь от соприкосновения с землёй переломанные пальцы, но правая кисть выглядела нормально. Она была сжата в кулак и кажется, в нём только и сохранились силы, на которых держался человек.

 Но всё равно без помощи раненный долго не протянул бы, тем более что полз он совершенно не в ту сторону, куда было нужно. Сам мужчина этого явно не понимал и краешком затухающего сознания слышал только лай собаки из-за какого-то пока не видного сквозь деревья забора. Разбитая дорога вихляя стала сворачивать в сторону, вправо, но лай собаки звал человека левее. Туда же приглашала и едва заметная в снегу тропа, чистая и немного утоптанная. Ползти по ней было удобнее и приятнее и если бы раненный мог, то оценил бы это. Но он не мог, он просто полз на звук лая. Потому, что там, где есть собака могли быть и люди.

            Собаку звали Муха. Её посадили на цепь у забора всего два года назад совсем маленьким щенком. Поначалу пьяный хозяин не разглядел его пол и назвал Мухтар. Потом проспавшись понял свою ошибку, но переименовывать собаку уже не стал, просто сократил имя. Оказалось, даже удобнее. Кричать на Муху стало легче, ругать и материть проще. И было за что. У Мухи оказался непоседливый характер и лужёная глотка. Целыми днями она бегала вдоль забора, брякала цепью и заливалась лаем. Её волновало всё – приближающиеся шаги людей, далёкие, едва слышные машины на трассе, соседние собаки, которых она, впрочем, никогда не видела, но больше всего пилорама, беспрерывно визжащая на дальнем конце деревни. Хозяина лай собаки в начале раздражал, особенно с похмелья. Он выходил во двор и пробовал бить непоседу палкой. Но Муха росла сильной и ловкой и с раннего возраста научилась уворачиваться от тяжелой руки кормильца или просто терпеть побои. Хозяин, наверное, пристрелил бы слишком активное животное или отдал бы охотникам, но Муха была подарком от очень важного гостя и поэтому осталась жива. Тот человек регулярно приезжал к хозяину и всегда первым делом приходил полюбоваться на свой подарок. В собачьей памяти Мухи при этом мелькали щенячьи воспоминания о мужчине, и при нём она переставала лаять. Гладить и тем более играть с Мухой гость, впрочем, побаивался, но всегда приносил с собой крупную кость с большим количеством мяса. Позднее хозяин привык к лаю Мухи и перестал его замечать. И даже наоборот, когда собака ненадолго замолкала, обитатели дома, который она сторожила, недоумённо переглядывались и выходили во двор глянуть, что случилось. Вот и сейчас, когда раненный приполз из леса, Муха затаилась, принюхалась, а потом принялась кидаться на забор, будто стараясь порвать надоевшую ей цепь и перепрыгнуть через преграду.

            На молчаливое подпрыгивание Мухи из дома вышла девушка. Несмотря на то, что ей было немного за двадцать, точнее было бы называть её девчонкой из-за простых деревенских галош на босу ногу, рваных на коленках джинс и растянутой футболки размера на три больше, чем было нужно. Имя у вышедшей было ей под стать – Нюра, или Нюрка, как чаще называли её люди. Сверху на футболку девчонка накинула старую болоньевую куртку, из кармана которой тут же достала пачку сигарет. Нюра закурила, сильно затянулась, пустила длинную струю дыма и только тогда потрепала Муху по загривку.

- Сейчас, сейчас пойдём гулять, - пообещала она собаке, подпрыгивавшей рядом и пытавшейся положить ей лапы на плечи, чтобы облизать лицо. При слове «гулять» Муха снова кинулась на забор и зарычала.

- Что там, что там такое? – спросила у собаки девушка и пошла за ней.

Забор был добротный, из потемневших толстых досок, когда-то покрашенных, но теперь ставших непонятно какого цвета. При этом забор был больше двух метров высотой, так что девчонка даже со своими метр семьдесят ростом ни за что не смогла бы за него заглянуть. Зато она знала, где в этом заборе притаилась маленькая неприметная калитка в лес, через которую, когда хозяина не было дома, они с Мухой выходили на прогулку. Вот и сегодня попозже Нюра хотела прогуляться с любимицей, но та нетерпеливо звала выйти прямо сейчас.

- Подожди, я хоть оденусь, - попросила девчонка собаку, но та кидалась то к ней, то к забору, - что, что ты там унюхала? Ладно, давай посмотрю, - и отодвинув засов приоткрыла тяжелую узкую дверцу.

- Блядь, бомж какой-то! – выругалась Нюрка, увидев грязного мужчину недалеко в лесу, - уже сюда добрались.

Впрочем, приглядевшись, она отбросила сигарету и задумчиво посмотрела на их с Мухой снежную ещё вчера белую тропу, по которому теперь тянулся грязный след. «Бомж так далеко доползти не сможет, сразу сдохнет» - подумала она и кинулась обратно в дом, одеваться. Муха метнулась было за ней, но цепь дернула её на место, и охранница от обиды снова залаяла.

- Дюша, Дюша, помоги мне! – позвала Нюра, когда снова выскочила из дома, - иди сюда, кончай там фигней заниматься.

На крик девчонки из хозяйственной постройки во двор вышел, подтягивая штаны долговязый малый. Он был в фуфайке, валенках и чёрной шапочке с подгибом, какие носят бойцы всяких спец назначений. Впрочем, его шапочка была замызгана, потрепана и вообще, сидела на голове набекрень.

- Солдат спит, служба идёт, - сказал, позевывая тот, кого девчонка назвала Дюшей и не сдвинулся с места.

- Дюша, помоги мне, - потребовала девчонка, - там мужик какой-то, походу раненый, мне самой не затащить.

Но парень только нагловато сощурился:

- Мужик в жопу вжик, - ни с того ни с сего ляпнул он.

- Попросишь ты у меня, гад! – зло пригрозила Нюрка и её слова подействовали.

- Помогать медсёстрам долг каждого излечивающегося, - выдал Дюша и с ленцой побрёл к калитке.

- Ого! Во, стреляют гады! – сказал он, увидев лежащего без движения мужчину, которого девчонка успела перевернуть, - ранение в голову, видать был без каски. Эх, плохо у нас учат новобранцев.

- Бери его под руки, а я за ноги, - предложил Нюра и они вместе понесли тяжелую находку во двор. Муха провожала их радостным лаем.

- В дом нельзя! – посередине двора заявил парень, - Захар грязи не потерпит.

- Давай тогда в старую баню, - покраснев от веса ноши, но не отпуская, предложила Нюра.

- А как же я, типа мы? – обиженно заканючил Дюша.

- Разберёмся! – зло пообещала девушка и он подчинился.

 

Жену Захара все звали просто Хозяйка. Она была простой деревенской бабой, как сама о себе любила говорить. Выросла в деревне, школу закончила в деревне, отучилась, правда в техникуме в городе, но сразу после получения диплома вернулась обратно. Звание простой деревенской бабы Нину, а именно так звали Хозяйку очень устраивало. Ещё в техникуме, назвав себя так, она почувствовала всю его выгоду. Однокурсники перестали звать её на свои дурацкие вечеринки, соседки по общаге уже не пытаться знакомить с парнями, но самое главное, преподаватели стали намного снисходительнее ставить оценки. Жить стало легче, можно было проще одеваться, меньше говорить и вообще не высовываться.

Дома, в деревне, правда, так не получалось. Чтобы не стыдиться перед родственниками, нужно было следить за огородом и печь пироги, но это давалось Нине легко и даже лучше, чем многим другим. За это её и стали звать Хозяйкой. Захар, вернувшись после очередной отсидки, сразу оценил простую девушку, а узнав, что она досталась ему ещё и девственницей, женился. У Захара в их глухой деревне откуда-то появились работа, он купил за гроши заброшенный дом у самого леса, и стал жить в нём с молодой женой.  Денег у новоявленного супруга всегда было много, и он поначалу сильно обхаживал Нину, хотел завести детей. Потом, когда выяснилось, что ребятишек у них быть не может, причём по причинам его здоровья, угробленного тюрьмами, Захар остыл к жене и все силы тратил на обустройство дома, охоту и попойки с городскими приятелями. Хозяйке ничего не оставалось делать, как жить огородом, соленьями и сериалами по телевизору. Изредка она выбиралась в город за шмотками, набирала их кучей и привозила домой, чтобы иногда перебирать – носить обновки было некуда. С годами характер Хозяйки стал твёрдым и сухим, а на лице навсегда застыло выражение, которое можно было бы описать просто: «Всё есть, а счастья нету»

- О, Господи! Нюрка, ты дура что ли? – воскликнула Хозяйка, когда девушка позвала её в старую баню показать находку, - хрена ли оно тебе надо?

Девчонка, сделала упрашивающее лицо и даже сложила, умоляя, ладони:

- Давай, я его вылечу! – детским голоском попросила она, прижав к груди руки и раскачиваясь от нетерпения на носочках.

- Делать тебе нечего? – строго спросила Нина.

- Нечего! Нечего! – обрадовано призналась Нюра.

- Коту делать нечего он яйца лижет, - брякнул из-за её спины с улицы Дюша, которому места на входе в маленькую баню не хватило.

Нюра не оглядываясь двинула ему рукой, и Дюша довольный ойкнул.

- Не видишь что ли, он почти труп! – тяжело констатировала Нина, разглядывая грязную одежду лежащего на полу мужчины, - хотя шмотки нормальные, вон часы золотые.

- Ну, вот видишь, вот видишь, давай я его помою, раны обработаю, вдруг выживет? – снова стала просить Нюра, - интересно же! Ну, давай!

Хозяйка пожала плечами и развернулась на выход.

- Побалуйся до вечера, Захар вернётся всё равно велит убрать, - бросила она, - ещё и пизды даст.

- Не даст, не даст! – обрадовалась Нюра и побежала через двор в сторону поленницы с дровами.

- Да не оттуда таскай, вон те бери, дальние! – прикрикнула Хозяйка, топая у крыльца большого дома галошами, стряхивая грязь и снег, - эх, дура-девка, - проворчала она, но без особой злости.

Вызвать скорую помощь, чтобы просто отдать пострадавшего врачам, никто даже не подумал. Позже поймёте почему.

 

            Остаток дня Нюра носилась в заботливом возбуждении. Затопила старую баню, натаскала воды, помыла в ней пол, скамейки, а главное, широкую верхнюю полку для парения. Затем постелила на неё старую, но чистую простынь, раздела раненного на полу и принялась отмывать от грязи. Мужчина время от времени стонал и шевелил головой и руками. Но открыть глаза не мог, видимо, сильно ослаб. И было отчего. На его голове чуть выше уха Нюра нашла огромную шишку. От неё по виску мужчины совсем близко к глазу шла рваная рана, спускавшаяся через всю щеку ко рту. Кроме этого, самого глубокого пореза, на щеке было ещё пять чуть поменьше, из которых сразу после удаления грязи стала сочиться кровь. Нюра снова позвала Дюшу и вместе они кое-как уложили травмированного на полку.

- Краше в гроб кладут, - сказал Дюша, с любопытством дурачка глядя на голого мужчину.

- Сотрясение мозга у него, - ответила Нюра и побежала в дом за аптечкой.

Хозяйка с интересом наблюдала, как девушка суетится.

- Живой что ли? – спросила она.

- Сотрясение мозга у него, - ответила Нюра, перебирая лекарства, - и порезы на лице, зашить надо. А одежду не дадите какую-нибудь, я пока евоную постираю?

- Есть там чё-то Захара старое, не носит которое, пойду гляну, - ответила Хозяйка и направилась в спальню к старому шкафу.

Нюра тем временем быстро доставала из аптечки бинты, марлю, перекись водорода, хлоргексидин, зелёнку, раствор новокаина с уколом, а главное, откапала на самом дне коробки крючковатую иглу и запакованный моток стерильных ниток. Всё это осталось после лечения Мухи, когда она два месяца назад в очередной раз кинулась на забор и распорола себе бок о ржавый гвоздь. Рана была глубокой, длинной и кровавой и Захар тогда разрешил купить необходимые для лечения собаки лекарства. Нюра, испугавшись за любимицу, набрала их с запасом и купила даже антибиотики. Сама и зашила рану и повязку меняла после этого несколько раз. Теперь с возбуждением чувствовала, что полученный тогда опыт пригодиться ей как нельзя кстати. Спирта только в аптечке не оказалось, это добро в доме долго не залёживалось.

- Дюша, у тебя водка есть? – безо всякой надежды спросила Нюра.

- Откуда в жопе изумруду? – усмехнулся парень, - могу сходить, если дашь.

- Да пошёл ты, - бросила в ответ Нюра и побежала в баню.

 

- О, Господи! – испугалась Хозяйка, когда час спустя принесла Нюре трусы, штаны и прочую одежду для раненного. Мужчина смотрел на неё ничего не понимающим мутным взглядом единственного открытого глаза. Второй у него был забинтован, также, как половина лица и голова. Левая кисть мужчины тоже была туго забинтована и лежала на ввалившемся голом животе.

- Я всё зашила, я молодец! – довольно сообщила Нюра, - а сотрясение мозга само пройдёт, ему лежать надо и питаться.

- Захар вернётся даст ему «питаться» - напомнила Хозяйка, разглядывая больного, особенно его не прекрытое мужское достоинство.

- Может, разрешит ему остаться? – с надеждой, но без особой уверенности спросила Нюра, - не выгонит же голым на улицу.  

- Выгонит и ещё как! – зло пообещала Нина, - где его черти носят? Вечер на дворе, опять загудел с друганами.

Нюра ничего не ответила, а потом попросила:

- Если всё-таки оставит, то можно Семёнов бинты купит и зелёнки, я ему список напишу.

- Зачем? – удивилась Хозяйка.

- Перевязку надо делать несколько раз в день, а у меня почти всё кончилось, - объяснила девушка.

- Сама его проси, если трезвый, - снова зло бросила Нина, - и покупай на свои, деньги у тебя есть?

- Есть немного, на это хватит, - пообещала Нюра обрадовано, - я тогда ещё кашу куплю.

- Нашла игрушку, - проворчала Хозяйка и пошла в дом, - баню-то сильно не топи на ночь, угорит ещё твой болезный.

- Медсестрёнка, ты мне обещала, - стал просить Дюша, когда за ней захлопнулась дверь, - долг платежом красен!

- Прямо вот сейчас тебе приспичило? – сморщившись, как от зубной боли спросила Нюра, глядя на умытого и перебинтованного больного, - дай я его одену в начале, погуляй пока.

Но Дюша никуда не ушёл и нетерпеливо пялился на то, как девушка надевала раненному трусы, переворачивая с боку на бок, потом штаны и майку. Одежда, кстати, оказалась ему в пору, как будто была его собственной. Нюра накрыла мужчину старым одеялом и посмотрела на результат своих трудов. Всё было вроде в порядке, осталось только дождаться, пока больной сможет заговорить, очнувшись от тяжелого забытья. Нюре очень хотелось узнать, как его зовут и вообще, кто он такой.

- Сестрёнка, труба горит от вожделенья! – донеслось до неё нытье Дюши. Дальше отказывать не было повода, гада надо было ублажить, он мог ещё пригодиться.

- Снимай штаны, - со вздохом сказала Нюра, - да не здесь, в предбанник иди.

- Всегда же здесь делали, - заныл Дюша, расстёгивая ремень дрожащими от нетерпения руками.

- Не буду я при нём, - огрызнулась девушка и парень вылетел за дверь.

- А ты покажешь? – раздался из-за двери голос Дюши, - ну покажи, покажи.

- Не заслужил ещё, гад, - послышался ответ Нюрки и в воздухе что-то свистнула и шлёпнуло по голому телу.

- Ой! – с наслаждением простонал Дюша, - хорошо-то, как, ещё!

— Вот, сука, - зло прорычала девушка и шлепки стали раздаваться чаще и сильнее.

С каждым ударом Дюша стонал всё с большим наслаждением пока наконец не кончил.

- Что там происходит? -  вдруг спросил в самый неподходящий момент слабый, но строгий голос из бани, отчего парень с девушкой вздрогнули.

- Очнулся! – обрадовалась Нюра.

— Вот, козёл, покайфовать не дал, - разочарованно протянул Дюша, поднимаясь с узкой лавки и натягивая штаны, - топор ему в жопу.

 

- О, Господи! – вздрогнула Хозяйка, когда две недели спустя Нюра с довольной улыбкой показала ей раненного со снятыми бинтами. Испугаться было от чего. Правая сторона лица мужчины состояла из плохо подогнанных и криво сшитых лоскутов кожи. Большой корявый шрам пересекал их сверху вниз, отчего один глаз будто сполз ниже другого, а рот искривился в недовольной гримасе. Волосы вокруг шрама были выбриты и, судя по всему, отрастут не скоро, но главное, цвет изуродованной половины лица оставался бурым от йода и мазей и смотреть на него было тошно.

- Зато всё заросло! – довольно объявила Нюра, - и ходить уже может.

Мужчина смотрел на Хозяйку прямо и не отводя глаза, отчего ей стало немного не по себе.

- Вспомнил, как его зовут? – спросила она, отвернувшись от раненного и строго глядя на Нюру.

- Нет, - виновато ответила та, как будто это зависело от неё, но она не справилась, - сотрясение сильное, вот и не помнит ничего. Но память вернётся! Должна вернуться.

- Как нам тогда тебя звать? – снова повернулась Хозяйка к мужчине, - ты хоть говорить можешь?

- Могу, - ответил раненный таким голосом, что Хозяйке снова стало не по себе. Голос оказался глухой, скрипучий и какой-то кривой, как и его перекошенный рот.

- Давайте его Топор звать, - предложил Дюша, высунувшись из-за спины Нюры, - его как топором отметилили.

Мужчина так посмотрел на парня, что тот снова спрятался за девушку. Но Хозяйке идея понравилась.

- Точно Топор, - слегка улыбнулась она и посмотрела на левую здоровую половину лица раненного. «Когда-то был нормальным мужиком» - подумала она.

 

Глава 2. Дело

 

В это время во дворе раздался звук подъехавшей машины, и Хозяйка немного взволнованно объявила:

- Семёнов приехал, - после чего вся компания поспешила во двор.

Тот, кого поименовали Топором, тоже не спеша аккуратно поднялся и вышел из своего укрытия. Мужчина прищурился на солнце, отчего его лицо стало ещё неприятнее, и опёрся плечом о косяк двери. Двор, который ему открылся был просторным. Большой деревянный дом с высоким крыльцом возвышался недалеко от ворот, за ним виднелся огород соток в тридцать с двумя теплицами, кустами смородины и десятком яблонь. Перед домом через двор расположились большие хозяйственные постройки. Из крайнего сарая торчал капот старой Тайоты Ленд Краузер, вся полностью она под крышу не влезла. «Сотка, хорошая была тачка» - поймал себя на мысли Топор и порадовался, что знает марку машины. Значит, с памятью не все потеряно.

Семёнов приехал на старой грязной Ниве, которая когда-то была зелёного цвета. Он оказался невысоким приземистым мужиком в фуфайке, ватных штанах и сапогах. На голове его криво сидела ушанка, создавая образ законченно деревенского и даже больше, нарочито деревенского жителя, будто из старого фильма. Руки Семёнова были синими от наколок, по которым опытные сидельцы многое узнали бы о том, кем он жил в зонах, сколько имел ходок и как относился к тюремному начальству. Семёнов, выйдя из машины, достал пачку Беломора, замял особым образом папиросу и не спеша прикурил спичками. Хозяйка, подойдя к нему недовольно отмахнула от себя облачко вонючего дыма и спросила с надеждой:

- Ну?

- Ничего, - ответил Семёнов, - нет нигде. Наши не знают, менты не знают.

Он цедил слова нехотя, будто обдумывая их по десять раз перед тем, как выдавить из себя.

- Сука, - выругалась Хозяйка, - что делать будем?

Семёнов затянулся папироской, зажатой в кулаке, выдохнул дым в сторону и вниз и ответил:

- Ничего. Сам найдётся. Надо работу делать, пора уж, снег растаял. И помалкивать в трубочку.

- Вдвоём? Несподручно! – заявил Дюша и пригнулся, будто боясь получить удар за свои слова, но не желал отступать.

Хозяйка с Нюрой беспомощно переглянулись, а Семёнов заметил стоявшего у бани мужчину.

- Это тот? – спросил он Нюру.

- Да, - ответила девушка.

- Мы ему погоняло дали Топор, - ляпнул Дюша.

- Скоро работать сможет? – поинтересовался Семёнов, не обращая на Дюшу внимания.

- Недели через две, - неуверенно ответила Нюра.

- Две недели протянем, - сказал Семёнов докуривая папиросу, - кликни, пусть везут, - обратился он к Хозяйке.

- Так он же в бане прописался, как мы при нём будем? – заволновался Дюша.

- И хрен с ним, - ответил Семенов, - переживёт.

- Точно пусть везут? – спросила его Хозяйка неуверенно, - земля стылая, лёд ещё под ней.

- Точно! – рявкнул на неё Семёнов, - ты дура что ли? Пока работаем никто ничего не заметит. Потом или Захар найдётся, или… - не закончил он, будто подавившись словами.

После этого долго мял папироску, пачкая пальцы, и спрятал получившийся шарик в карман.

 

Баня была старой, слегка перекосившейся, но крепкой. Видно было, что когда-то время от времени в ней меняли прогнившие полки и перекрывали крышу. Но уже года два баню не поправляли и в ней слегка поддувало, хотя крыша не текла. Главным достоинством строения оставалась печка. Её сложили ещё в те времена, когда печи были в деревнях единственным источником тепла, а печники самыми уважаемыми людьми. Бывало, сгорит дом, а печка с трубой остаётся целой, хоть заново дом вокруг неё поднимай. Тогда печника, сложившего её вспоминали добрым словом, хотя большинство пожаров в деревнях от печи и происходят. Но то уже не печник виноват, а жильцы, следить надо было.

            Топор потихоньку приходил в себя. Голова у него кружилась всё меньше, слабость уходила, появилось желание что-нибудь помастерить. Пальцы левой руки уже могли сжиматься и придерживать паленья, помогая правой руке колоть их небольшим старым топором, который Нюра оставила в бане. Мужчина начал помогать Нюре, таскал дрова, воду, и однажды поправил обухом топора перекосившуюся двери баньки. Работа далась ему легко, и он поменял доски на низеньком крылечке, а потом и пол своего пристанища. Нюра не нарадовалась, Муха восторженно лаяла, Дюша ревниво наблюдал.

 Хозяйка, услышав стук забиваемых гвоздей, вышла на крыльцо дома и долго смотрела на широкую спину мужчины. «Совсем, как Захар, - подумала она, - только худой, от раны наверное» Захар не возвращался уже три недели, и никто не мог его найти. Женщина с каждым днём становилась мрачнее и тревожнее. Выздоравливающий незнакомец подавал ей какую-то непонятную надежду, что ситуация скоро изменится.

Память только не возвращалась к раненному. Как он не пытался вспомнить, что с ним произошло, на ум ничего не приходило. Да и вообще, Топор не помнил не только о происшествии, но и о себе самом, о том, где раньше жил и чем занимался. Его воспоминания начиналось с тонкой шеи девушки с цепочкой и крестиком над самым лицом. Девушка склонилась над ним и делала что-то с его головой, а крестик раскачивался у самых его губ и щекотал. Топор попытался отвернуться от него, но почувствовал, что голову с двух сторон держат взмокшие неприятно пахнущие ладони.

- Дюша, держи ровнее, - потребовала девушка и закинула крестик назад.

Потом память стала пополняться баней, маленьким мутным оконцем, потолком и дверями. Затем в ней появилась Нюра всегда немного возбужденная и довольная с кашей и супом. Она поначалу кормила Топора, а скоро стала заставлять держать ложку самого.     

Дюша, услыхав от Нюры, что раненный мужик ничего не помнит о себе, прямо завёлся от возмущения:

- Как так? – не понимал он, - ты лес помнишь?

- Нет, - отвечал Топор.

- Ну, ты знаешь, что это такое? – допытывался Дюша.

- Знаю.

- А, что такое Пермь и трасса знаешь?

- Знаю, - глухо говорил Топор.

- Так чё ты гонишь, что ничего не помнишь! Намутил, наверное, чё-нибудь и косишь под дурачка.

— Это ты больной дурочек, да ещё извращенец, - зло отбрил его Топор, — это я точно помню.

Нюра довольно рассмеялась, а Дюша, не зная, что ответить, заткнулся.

- Он не помнит себя и то, что произошло с ним, - объяснила ему Нюра, - а остальное знает, он же не дебил.

Да, мужчина, которого теперь называли Топор точно знал, что он не дебил. Он понимал, что попал в сложную ситуацию и что из неё нужно выбираться. Нужно попасть в больницу, потом в полицию, найти тех, кто его знает, ведь его наверняка разыскивают. Память вернётся, обязательно вернётся и валяться в этой бане долго нельзя. Мало ли что происходит там, где его нет, но где он должен быть. И с теми людьми, которые его ищут и ждут. Не может же быть, чтобы не искали. Однажды Топор рассказал об этом Нюре, та расстроенно выслушала и позвала Хозяйку.

Нина пришла с Семёновым, за ними увязался Дюша. Все вместе собрались во дворе, стояло первое весеннее тепло и даже проглядывало солнышко. Семёнов курил папиросу, Дюша смотрел со злым прищуром, Нюра придерживала замолчавшую Муху.

- И куда ты хочешь пойти? – спросила Хозяйка.

- К людям, - прогудел Топор.

- А мы тебе не люди что ли? – ляпнул Дюша, - выходили его, вылечили, а он дезертировать вздумал!

- Ты уже приполз от людей, - выдавил Семенов, - ещё раз хочешь?

В голосе его слышалась угроза.

- Куда ты пойдёшь? Без денег, без документов, больной, - сказала Хозяйка, - чем тебе менты помогут? Накормят тебя?

- В дурдом они его сдадут! – весело заявил Дюша, - а куда ещё? Проверять будут, что не косит под дурачка, таблетками напичкают. Знаем, плавали!

Нюра смотрела на говоривших с тревогой и молчала.

При словах о дурдоме в душе Топора всплыли какие-то неприятные и тревожные ощущения.

- Ладно ещё, если в дурдом, - сплевывая сказал Семёнов, - а если повесят на тебя глухаря? Да всё, что захотят пришьют. Удобно же, не помнит человек ничего, так и не отмажется.

Топор смотрел на Хозяйку, Нюру и мужиков и понимал, что его хотят оставить, но не просто так.

- Мы тебе работу дадим, - подтвердила его догадку Хозяйка, - платить будем. Потом поправишься немного, сам решишь, уходить или нет.

- С деньгами и в дурдоме легче! – засмеялся Дюша и добавил, как всегда некстати, - с чистой совестью на волю!

- А если тебя менты ищут, то мы тем временем узнаем, - искоса глядя добавил Семёнов, - может, окажется, что тебе здесь полезнее отсидеться.

Топор посмотрел на встревоженную Нюру, молча одними глазами упрашивающую его остаться и ответил:

- Ладно, я не тороплюсь, могу и помочь за заботу.

Все вздохнули с облегчением.

— Значит, завтра и начнём, - глядя куда-то в лес на верхушки елей, подвёл итог Семёнов.

 

            На следующий день рано утром Нюра, как всегда, принесла Топору кашу, хлеба с маслом, пару огурцов, два яйца, а вместе с ними не новую, но добротную робу – брюки, футболку и куртку.

- От Захара остались старые, он их давно не носит, - объяснила девушка, - Дюша уже припёрся, скоро Семёнов подойдёт, он никогда не опаздывает.

- Что за работа?  - поинтересовался мужчина, наливая чай. Электрический чайник и пару стаканов Нюра принесла ему давно, в баньке была розетка.

Девушка смутилась:

- Увидишь, только ты это, не удивляйся если что, - и убежала кормить Муху.

- Постараюсь, - пообещал Топор.

Работать ему хотелось, тянуло делать что-нибудь руками, таскать, носить. Он чувствовал, что умеет многое и физический труд доставлял ему радость. Чем больше Топор двигался, тем быстрее крепнул. Поэтому после завтрака переоделся в чистую робу, оказавшуюся великоватой, и с удовольствием ощутил, как от неё пахнет свежим ночным воздухом - Нюрка сушила одежду на улице. Мужчина вышел во двор, был конец мая, весна радовала солнцем и свежей зеленью. Голова почти не кружилась, только при наклонах правую зашитую сторону лица тянуло вниз, будто она была тяжелее левой и могла отвалиться. Зато рука работала хорошо, боли в пальцах почти не чувствовалось.

            Дюша вышел на крыльцо дома и довольный потянулся.

- Погода шепчет займи и выпей! – сказал он, щурясь на ранее солнышко.

- После, - раздался у него за спиной голос Хозяйки.

Она тоже вышла на крыльцо. За ней показалась Нюра и отойдя в сторонку закурила тонкую сигаретку. Муха приветствовала всех радостным лаем, впрочем, как всегда.

            Семёнов подъехал ровно в семь, загнал машину во двор и закрыл за собой ворота. Потом молча кивнул всем и направился в большой сарай, который обычно был заперт на замок. Дюша побежал за ним и скоро вынес три лопаты и лом. Семёнов ещё с чем-то повозился в сарае, побрякивая железом, и вскоре тоже вышел.

- Пошли, - бросил он Топору и направился в сторону маленькой калитки в заборе, через которую когда-то занесли раненного.

- С Богом, - еле слышно произнесла Хозяйка, но Семёнов услышал, оглянулся и так зло посмотрел в ответ, что она прикрыла рот ладонью.

Дюша, как это не удивительно, тоже притих и вообще, стал серьёзнее.

            Втроём мужчины вышли из калитки в лес и направились по еле заметной тропинке в сторону от звука пилорамы. Лай Мухи становился тише, лес, набухший весенней зеленью, гуще. Пахло сыростью, последний снег под плотной кроной деревьев сошёл совсем недавно. Минут через пятнадцать Семёнов остановился перед небольшим, чуть выше человеческого роста жёлтым деревянным крестом. Крест был не совсем обычным. Кроме основной перекладины у него была ещё одна, наклонённая снизу и одна небольшая прямая сверху. Кроме того, у креста имелась как бы крыша треугольником. Посередине креста белела приколоченная табличка с надписью: «Территория погоста. Чти предков, живи по совести в гармонии с природой» Крест выделялся на фоне кустов свежей краской, хотя буквы на табличке были написаны старым шрифтом, давно вышедшим из обращения. Семёнов постоял перед крестом некоторое время и Топору показалось, что он вот-вот перекрестится. Но тот только шевелил губами, неслышно читая и перечитывая написанное. Дюша смотрел на Семёнова искоса и ждал. Топор пытался разглядеть за крестом, где же погост, но пока ничего не находил. В его памяти вдруг стали мелькать картинки с других кладбищ, по которым он ходил, но лица и имена тех, с кем он тогда был, из темноты забытья не появлялись. Хорошо помнилось только то, что он вместе с ними прибирался на могиле или двух, собирал листья в мешок, протирал пыль, оставшуюся на столике и оградках после снега.

            Погост оказался сов