Победитель (на конкурс)

Монитор моргал и потрескивал. Был он старый и дешевый. Пара лет таких мониторов – и вычитайте из зрения диоптрию ... Кого волнует... Ваши диоптрии – не наша проблема. Ваша импотенция, избыточный вес и повышенный сахар, кариесы и варикозы, геморрои и гипертония, тахикардия и ишемия. Бессонницы, неврозы и фобии. Ужас одиночества, депрессия и подавленная агрессивность, садо-мазохистские импульсы и позывы к суициду... Пока вы еще способны нажимать на клавиши и не особо доводите остальных своими заморочками, кого вы волнуете...

О том, чтобы ползать по интернету не было и речи. Макар знал сайты, где в два пинка по клавишам легко нарыть стадо – другое юных телок, в жизни не делавших ничего кроме совокупления, но сейчас о порнухе – ни полслова. Все равно как мастурбировать, стоя перед милиционером. Зал простреливался телекамерами, сеть контролировалась сисадмином, за сисадмином присматривал босс. Начальник, конечно, мог таращиться на телок сколько душе угодно – он мог и купить их: голых и одетых, в белье от Гуччи и под духами от Шанель, в Мерседесе и Лексусе, он мог их иметь в ресторане, на диване и на подоконнике. Начальник жил, остальные существовали.

Стол Макара стоял боком, и когда солнечный свет падал под углом, на поверхности стекла легкой пленкой отсвечивала пыль. Беда дешевых компьютеров – они притягивают частицы электрическими полями ... Офисную пыль на мониторах, и двуногую за ними.

Двенадцать светилось на часах в правом нижнем углу экрана, двенадцать, когда по проходу проследовала старший менеджер Медякова. Мрачным было ее лицо, пепельным, как последний день Помпеи, безжалостным, как налет ракет Фау два на Лондон. Ее сапоги скрипели словно две дивизии рейхсвера на марше; прическа испуганно вздрагивала на каждом шаге; старший менеджер постукивала по повернутой кверху левой ладони невидимым стеком, рукоятка которого была прочно зажата в правом кулаке.

– Что, Макарушка, опять всю ночь дрочил, соколик, – сказала она.

Но про бумагу, слава богу, не сказала - забыла – пронесло? Нет, не пронесло! Отойдя пару шагов, обернулась с поганой ухмылкой.

– А отчет где, золотой ты мой. Принеси, родимый, сделай милость, как будет готов... – лично – ко мне – вечером... заодно и... покалякаем...

Макар ненавидел отчеты. Ему не хватало воздуха доделать как следует все графики, он ошибался в цвете и размере, он отступал пять символов, где надо отступать три и ставил десятый шрифт вместо двенадцатого. Его синтаксис хромал как утконос, глаголы и прилагательные не согласовывались в числе и роде с существительными, местоимения имели место не там, а деепричастные обороты рождались и умирали недоношенными.



Медякова жила в офисе. Никто не уходил позже нее, и не приходил раньше – она была всегда там – как стены. Никто даже точно не знал, когда она вообще приходит и уходит. Макар помнил кабинет наизусть – до тарелки с пейзажем Франкфурта на Майне, фотографии с изображением ириса, до последней пластиковой папки на стеллаже, до фотографии вялогубого очкарика -сына, которого менеджер случайно зачала от офисного пылесоса, когда на том сломалась насадка для оргазма, до трех восточных обезьян, одна из которых зажимала себе рот, вторая – уши, а третья закрывала глаза: ничего не вижу, ничего не слышу - ничего никому не скажу; папа, мама и Обама…

Старший менеджер впилась оком в распечатку, отыскивая ошибки.

«Тебя, Макарка, отмотивировать надо!» – бормотала она. – «Запустили мы айчэр, ой запустили. Дождешься ты оптимизации с таким отношением ... до сих пор битуси с битуби путаешь; тээстээл – для тебя пустой звук – только бы откосить... Креативности в тебе ни на грош ... Когда же ты, соколик, научишься запятые вокруг деепричастных оборотов расставлять и согласовывать падежи – читать ведь тошно... Поди-ка сюда...»

Через четверть часа, судорожно запахивая клок рубахи в штаны, Макар вышел от начальства, сжимая в потной руке оптический диск. Ему казалось, что он только что кончил в пепельницу... За ним надгробно звучал голос менеджера Медяковой: “Послушай, Макарушка, на досуге. Тебе будет полезно.”


Макаркин дом одиноко торчал среди пустыря на краю стандартного спального района – панельный инкубаторский бройлер, при одном взгляде на который у сколько-нибудь эстетически одаренного наблюдателя начинало сосать под ложечкой. Жилье поспешно сдали к годовщине Октября и потом полгода штукатурили недостатки, меняли протекающую сантехнику, забивали паклей щели между плитами, латали неровную крышу лепешками свежего гудрона ... Когда все приемно-сдаточные акты были наконец подписаны, площадь заселили очередниками Энского завода Минсредмаша, оно же П/Я ....443. Продукция завода – аппаратура АВПГ -10993 устанавливалась в изделие шахтного базирования УВД-211, которое после заливки топлива и окислителя было готово доставить самую что ни на есть Кузькину Мать злобным заокеанским империалистам. В связи с первоочередной важностью завода для обороноспособности Родины, его работникам не приходилось ждать больше двадцати лет для вселения в панельные двушки и трешки ... И макаркин дядя – передовик производства и активист Добровольного Общества Содействия Армии, Авиации и Флоту – въехал в пахнувшую свежими обоями комнатушку. Прожил он в ней, однако, недолго... Молоко за вредность при соввласти никому напрасно не давали...


Макарка скинул туфли в микроскопической прихожей, повесил на крючок в шкафчике куртку, сунул ноги в тапки и прошлепал внутрь. За окном кухни трубы близлежащей ТЭЦ пускали в атмосферу серые струи вонючего на вид дыма. Заученным движением Макар включил телевизор, устроенный поверх холодильника, и новости с рекламой, столь же гнусные, как выхлоп теплоцентрали, пошли внутрь. Шоколадная брюнетка извивалась на экране: она открывала рот в полуслышном экстазе – шоколадка тащилась от нового средства для уничтожения перхоти; ее распирало желание поведать о нем урби эт орби – она раскрывала розовый, как брюшко моллюска, рот, перхоть сыпалась изо рта – мускулистые парни размахивали баллончиками – так техники на аэродроме по вечерам машут светящимися трубками, подводя самолет к месту стоянки. Сполохи мерцали на заднем плане спектральными цветами, ритмичный музон вяло отстукивал по мозгам. Брюнетка исчезла, в несколько приемов соскребая себя с экрана, и лицо дикторши присосалось к стеклянной трубке изнутри. Глаза ведущей таращились на Макара сквозь очки и стекло кинескопа, ее губы шевелились, выдавливая из глубин, как тюбик выдавливает из себя зубную пасту, известие об очередном падении шанхайской биржи. После начали показывать, как где-то в Сомали кого-то бомбят, но Макар уже не обращал на телевизор внимания; он заученным движением сыпал в глубокую тарелку овсяные хлопья. Насыпав, он сказал : “Мать!”. Молоко кончилось. Жевать сухие хлопья – спасибо, в другой раз. Он пересыпал еду обратно в коробку, разбил на шипевшую подсолнечным маслом сковородку два яйца, посыпал солью и накромсанной ветчиной. Поев, и вымыв тарелку, прошел в комнату, втолкнул в щель проигрывателя оптический диск и стал слушать.


“В каждом из нас сидит лузер. Ничтожная личность, которой достаточно. “Достаточно” не бывает никогда. TSTL – The sky is the limit – вот наша формула. Горизонт недостижим в принципе, он – воображаем, это несуществующая линия, но что с нами будет без горизонта, без вечного стремления за? Зона... Какой-то гуманист задавал такой вопрос. Если двое смотрят друг на друга и их разделяет колючая проволока, то как понять, кто из них находится в заключении? Хотя с точки зрения топологии – если вы понимаете, что я имею в виду – две области на сферической поверхности Земли, разделенные замкнутой линией колючки, ничем друг от друга не отличаюся, на практике ответ прост. Сидит тот, кому решетка закрывает горизонт…

Как вы назовете человека, который плюхается в сиденье “Порше”, вдавливает в пол педаль газа и мчится, очертя голову, в неизвестном направлении ? Вы думаете, он делает это, чтобы сжечь ведро бензина и кончить жизнь в придорожной канаве? Вы говорите: он идиот? Я скажу: он – гений! Существуют время страданий и время счастья; год лузера не прибавляется к жизни, он из нее вычитается. Сто лет лузера – это век помойки, ослепительная секунда победителя: вот единственная ценность, даже если эта секунда станет последней. Был такой поляк, Матеуш. Он на спор отрезал себе голову бензопилой... Возможно, пан погорячился; кроме прочего Матеуш был нетрезв, но его друзья с уважением сказали : “ Это настоящий мужчина!” О нем написала пресса – человек получил лучшее, на что большинство из нас может рассчитывать в этой жизни – пятнадцать минут славы...

Что мешает нам всем быть таким как Матеуш? «Трудно.» – скажете вы? Ерунда. После небольшой тренировки любой может отрезать себе голову бензопилой: надо только поставить себе цель и неуклонно идти к ее осуществлению... Я, естественно, выражаюсь фигурально – повторять деяние Матеуша уже не имеет смысла. Победитель получает все; лузеру, который рвется изображать триумфатора, достаются только насмешки... Обезьяна смешит нас именно похожестью на человека...

Но оставим на минутку бензопилы и приматов ... С вашего позволения я немного отойду в сторону... Вероятно вы об этом не знаете, но у философа Гегеля в сочинении “Феноменология духа” есть рассуждение о том, чем раб отличается от господина. Вы, возможно, думаете, что человек становится рабом, когда на него ставят клеймо и надевают ошейник. Ничего подобного. Индивидуум попадает в рабство, когда отказывается бороться за господство. В этом состоит гегелевская диалектика: если ты не хочешь драться за место на верхних нарах, тебе придется спать у параши – tertium non datur – третьего не дано. Господин не появляется из ничего – он побеждает в себе раба. А раб становится рабом не просто так, но в результате малодушного отказа от драки. Не хочешь быть молотком – станешь гвоздем – а гвозди, как известно, забивают.

Официально, рабов в современном обществе нет – их заменили лузеры. Лузер горбатится на господина; он спит в дерьме, ездит на дерьме и одет в дерьмо; им помыкает супруга и любовницы, его шпыняют на работе. У него перед носом занимают место на стоянке – и он молчит. Разумеется, никто не станет без нужды будоражить лузера, тыча пальцем в его положение. Победителям не нужны недовольные: уйма сил уходит у них на борьбу друг с другом, и именно лузеры – союзники и разменная монета в этой борьбе. Лузерам льстят, им вешают на уши лапшу о том, что все люди одинаково ценны, о том, что все равны, говорят о морали, об авторитете, о человеке на своем месте...

Лузер – вот кто ведется на такие речи. Если вы верите в подобную ерунду, вы – лузер. Если вы не хотите покинуть свое место, занять место начальника и поиметь его секретаршу, вы – лузер. Если вас не беспокоит, что у вас нет гаждета последней модели, вы – лузер...

Вы должны расстрелять внутреннего лузера и выжечь его напалмом – как амазонки выжигали себе правую грудь, чтобы лучше целиться из лука… Лишь тогда вы сможете стать победителем...“


Макар слушал диск по четвертому разу, все больше воодушевляясь. Есть мысли, которые бродят по окрестностям, опасаясь войти, но когда наконец, отваживаются, выясняется, что их там ждут – стол накрыт, стоит закусон, и хозяйка явно не прочь... Он и сам смутно думал что-то в этом роде, но только сейчас, внимая речам магистра психологии Гуровского, начал четко осознавать чего ему, собственно, не хватает... Да, он лузер... Закоренелый... Это горько, обидно, но именно так. Диагноз – пусть он суров и непрятен – первый шаг к исцелению...

Он достал чистый лист бумаги, карандаш, и написал сверху большими буквами: “ПЛАН”.

Ниже расставил приоритеты:

Купить молока.
Трахнуть Нику Беляеву.
Заработать первый миллион...

На этом его фантазия закончилась. Прикрепил лист бумаги скотчем над письменным столом. Надел куртку и пошел в супермаркет.

***

Было поздно и пустовато. В ярко освещенном нефе собора потребления располагались заботливо расставленные служителями предметы культа – богослужение там шло круглые сутки без выходных и праздников. Прежде чем дойти до хлеба насущного, Макарка прошмыгнул мимо сверкающих плазменных экранов, мимо сверхбыстрых компьютеров и цифровых фотоаппаратов с матрицами невозможной величины, разрешающих пылинку в мушином глазу, мимо сообразительных стиральных машин и коренастых пылесосов, готовых целыми днями сосать за копейки, мимо глянцевых журналов, сочащихся гламуром как соты медом. Он продефилировал мимо моющих жидкостей, в момент отдраивающих до блеска ржавые водопроводные трубы, и наполняющих воздух ароматом пармских фиалок, мимо шампуней, способствующих росту волос до поясницы и ниже, мимо аптечного ларька, где “Виагра” готова прийти вам на помощь в трудную минуту. Он мельком глянул на завалы шин, похожих на свернувшихся в трубку тюленей, на шкурки для руля и накладки для педалей, на черно-красные ящики аккумуляторов. “Возми меня, Макар ” – шептало со стеллажей это вещное великолепие ... “Я стою, если подумать , так немного... День работы, два, месяц... Разве тебе не нужна соковыжималка ? Для апельсинового сока? Тебя не манит кожаная куртка – в ней ты будешь крут, как волжский утес – а с этими дымчатыми очками – о, Бог мой – девки станут путать тебя с Жаном-Клодом Ван Даммом ... И не надо пугаться, что Ван Дамм – пидор; не исключено, что это лишь сплетни...”

Отвлекшись, Макар чуть не проскочил мимо пакетов с молоком. Сегодня они стоили на полтинник дороже, чем на прошлой неделе. Разумно было купить в запас, как в прошлый раз было разумно... Почему разум вечно пробуксовывает... Но хранить на кухне двадцать пакетов... А если кто-нибудь придет... Все-таки, эти – там, наверху – сволочи... Жизнь становится дороже и дороже, качество продуктов все хуже; кругом одна пластмасса – все сделано в Китае ломается когда кончается гарантия – иди, покупай новое. В еде засилье углеводов, когда почитаешь, что написано на упаковках мелкими буквами, волосы на голове становятся дыбом: как вообще можно переварить эту таблицу Менделеева – генетически модифицированную сою, налитые водой яблоки, безвкусные как укус пиявки, неусыхающий, пружинистый хлеб, круто соленые земляные орехи, зажаренные в чем-то вроде трансмиссионного масла? Как можно пить прохладительные напитки, от которых во рту остается лекарственный привкус, есть мороженное на растительном жиру, до остервенения хрустеть на пломбах сухариками, присыпанными тропической травкой?

Макар уложил четыре пакета в корзинку и пошел к выходу. Хмурая женщина провела штрих-коды под кровоточащей раной лазера. Оставшись за макаркиной спиной, храм потребления продолжал сверкать огнями в ожидании паствы.

***

Почему мне всегда было трудно писать много? Я припоминаю свои школьные мучения по написанию сочинений – их надо было растянуть на четыре тетрадных листа – это было ужасно... К тому же, у меня был мелкий почерк... Должно быть, такова проблема интровертов, которые в основном говорят сами с собой – интроверты склонны считать, что мир думает точно так же как они, и посему остальным достаточно немногих слов... Sapient sat .. Увы. Общепонятность вас для остальных – иллюзия. Чем более внятным становится окружающее, тем оно оказывается разнообразнее. Из щелей выползают страннейшие личности, имеющие, однако, полное право на существование – и они этим правом бессовестно пользуются. Более того, некоторые из этих личностей ворочают вашей собственной судьбой, и считают что могут навязывать вам те мнения, которые нравятся лично им...

Мир приобретает оттенки – он меняет их, как радужная голограмма на фирменных дисках; пыльный вулкан Попокатепетль или заштатный немецкий городок Мюнстер, о которых вы и слыхом-то не слыхивали, вдруг оказываются гораздо ближе к вам, чем привычные булыжники питерской набережной. Вы внезапно обнаруживаете, что уже не думаете на каком-то определённом языке, но рассуждаете на непонятной смеси трех наречий – и даже не можете сказать, каким языком высказалась в вас последняя мысль; иногда она даже пролезает неким чудовищным гибридом, существом с головой льва, хвостом змеи и туловищем козы – химерой. Вы отдаляетесь от себя – и начинаете видеть яснее – вы становитесь прозрачным ...

И тогда в вашем лупоглазом глазу появляется офисная моль Макарка, страшный менеджер Медякова и соблазнительная Ника Беляева – и начинает крутиться что-то фантасмагорическое – и чем оно закончится – вы и сами толком не знаете, хотя у вас, само собой, есть пара мыслей насчет...

***

В свои двадцать с лишним лет Ника была девственницей ... Как она дошла до такой жизни? Что ее подтолкнуло к столь малопристойному поведению? Эгоизм, вероятно... Наплевательское отношение к коллективу… Противное свойство: жить, не смешиваясь. Капля воды в банке с бензином упорно продолжает каплей – она колышется где-то около дна и нахально не хочет растворяться... Если банку взболтать, капля может распасться на несколько мелких, но изничтожить ее без остатка вам все равно не удастся. Вы можете растворить краску, растительное масло, жир или мазут – много чего можно растворить в бензине – но никак не воду.

Ника росла без папы; папа был ошибкой жизни ее мамы... Эти истории так обычны, так навязли в зубах... Мне, право, лень пересказывать. Цветы жизни и плоды любви, остающиеся на руках мам-одиночек после сбежавшего носителя игрек- хромосомы ... Страсти-мордасти и мыльные оперы, любит-не любит... Сами знаете... Опухоль в животе, со временем разрастающаяся в проблему жизни, чадо, чугунным ядром повисающее на шее прародителя... Мало-помалу из малыша, мирно гадящего в кроватку, вырастает кровосос: дьявольское отродье, воющее как милицейская сирена, требующее, требующее и требующее: жратвы, одежки, денег, времени... Ваша жизнь захватывается – словно черной дырой за шварцшильдовским радиусом. Вы уже не можете расслабиться, от вас все время что-то хотят, вам угрожают, вас шантажируют, на ваши лучшие чувства беспощадно давят. Бытие упрощается до чарльз-дарвиновской борьбы за существование – кто кого первым съест.

Случай Ники был, можно сказать, еще хуже среднестатистического. Она была не как все… Так прямо сказали ее маме в детском садике : “У нас в садике каждый ребенок – особенный. Но ваш, он – знаете – слишком особенный... ” После первого дня, ушибленная жизнью воспиталка завела маму Ники в закуток и, вперив в нее царапанные линзы очков сказала тоном упрека:
– Вы говорили, ваша дочка умеет писать!
– Конечно, умеет.
– Она пишет только по буквам – и когда ей диктуют!
– Ничего подобного. Я могу вам принести ее рисунки. Там написано “мама”, “белочка” , “ежик” ...
– Я попросила ее написать – и она стала спрашивать как пишется по буквам! – не сдавалась воспиталка.
– Пошутила...
– Вы полагаете, четырехлетний ребенок способен так шутить? Я – воспитатель с продолжительным стажем – и никогда не видела, чтобы дети ее возрастной группы откалывали подобные номера... Через мои руки прошли сотни детей. Это у вас, матерей-одиночек, один ребенок, от силы два – а мы видим их сотнями. Вот этими руками… Смотрите – все написала разными шрифтами!
– Дома есть книжка с образцами шрифтов, девочка любит их копировать...
– Знаете что, мамаша... Вы не одна такая – поверьте моему опыту. Я, слава богу, понимаю, что такое нормальный ребенок, и что такое ребенок с отклонениями. Возможно, однако, специалист сумеет что-то исправить... В поликлинике есть детский психиатр... Я вам категорически не советую ждать... И еще... Bам следует подумать о том, чтобы забрать девочку из садика... Ей здесь будет трудно. Начнутся проблемы с адаптацией в детском коллективе и дисциплиной...
– Я должна работать, и не могу ее забрать. Отец дает копейки. На алименты, знаете ли, не распрыгаешься... Бабушка живет в деревне...
-- Ну, смотрите, – воспитательница снова вперила в никину маму царапанные линзы. – И не говорите потом, что вас не предупреждали...

Опытный работник системы дошкольного образования не ошиблась. Проблемы у Ники начались незамедлительно, и по большому счету никогда не прекращались...


***

Я появился в Мехико около полудня. Тогда еще существовал рейс Аэрофлота Москва - Шенон – Майами - Мехико... Раз в неделю. По средам. В Шеноне, где как-то не смог выкарабкаться из самолета в стельку хороший Борис Николаевич Ельцин, было приятно. При наличии в кармане валюты там можно было пригубить пивка за стойкой, пока “Илюшин” сосал на бетонке керосин. В Майами было, напротив, тоскливо. Там безвизовую российскую шушеру загоняли на часок - полтора по просторным, крытым синтетическими дорожками коридорам в большую комнату, снабженную автоматом для продажи пакетиков с картофельными чипсами. В углах черными кариатидами стояли задастые негритянки в униформе... От Майами было уже недалеко. Пролет над горами и фирменный заход на посадку прямо поверх высоток Авениды Реформа, над дворцом Чапультепека, музеем Антропологии, над ангелом, рухнувшим в землетрясение 53-го и затем снова поднятым на некое подобие телеграфного столба, накаченного гормоном роста... В Мехико было жарко... Точнее, тепло. Когда я вылетал из Москвы за стеклянными стенами Шереметьева порхал снежок. Вокруг посадочной полосы Бенито Хуареса колыхался теплый смог самого большого в мире человеческого муравейника... Mexico, Distrito federal ... Ni en el hormiguero hay tanto animal...* Эту песенку местного барда Чавы Флореса я услышал уже потом... Мне еще предстояло освоить местное наречие, довольно радикально отличавшееся от европейского испанского двухмесячных курсов ... Мне еще много что предстояло

*(город Мехико, даже в муравейнике нет такого количества животных - исп. )

***

Перечитав написанное, я с прискорбием вижу, что отстучал уже десять страниц, а трупа все еще нет – и даже непонятно, откуда его брать. Нужен, черт побери, драйв. Постмодерн не зря учит, что настоящая книга должна быть полным хламом: что-нибудь про переселение душ; хоббиты – засланцы – покемоны – эротические сцены на звездолете – долина отрубленных голов на самый крайний случай. Возможно, бабушка Ники Беляевой на самом деле энергетический упырь и сосет по ночам позитронную ауру прямо из горла, отчего жертвы сохнут на корню.... Макарке под руководством говорящей кочерыжки предстоит схватка с ведьмой на Калинкином мосту... Слегка добавить конкретики: невзрачные ведьмины ботики “прощай молодость”, мокрый снег, присыпанный песком с солью, темный силуэт Исаакия на заднем плане ... Скверную бабку непременно надо укорячить колуном из Музея Достоевского ( что такое “укорячить? ”) – оружие принесет вахтерща Танюша, которая отдается Макарке по-матерински ... Известно, что просто придушить вампиршу портновской лентой не дает ожидаемого эффекта. Кочерыжка очень настаивала на этой ведьминой особенности... Мда... Ладно, вернемся к нашим героям.

***

... После уроков Нику ждали. Впереди стояла Маша Шилова по прозвищу Машка Непришей. Ее папа был алкоголиком. Ее мама была алкоголичкой. Ее старший брат получил два года за чепуху с отягчающими. В руке девочка держала открытую банку джин-тоника. За спиной у Машки стояли слева и справа : Лена Глухова по прозвищу “Батон ” и Оля Загребня по прозвищу “Освенцим”.
“Чувырла... “ – начала Машенька. – “ Чтойли ты, говно отстойное, ошибка аборта, лезешь к Вадику. ”
“Нужен мне твой прыщавый Вадик! ” - возразила Ника.
“Ты ему отсасывала ?” – поинтересовалась Лена Батон. – “ Что он с тебя глаз не сводит, словно приклеенный?”
“Отсоси автомату Калашникова! ” – сказала Ника. – “Может, кончит...”
“Умная, да? ” – угрожающе проговорила Оля Освенцим.
“Держите ее, девочки!” – скомандовала Машка. – “Будем воспитывать.”
Лена и Оля выдвинулись вперед, схватили Нику за руки и завели их за спину. Машка с короткого размаха ткнула Нику в лицо банкой. Ника отшатнулась, и острый край алюминия рассек ей скулу. Больно не было, но из рассеченной щеки закапало. Тяжелая капля крови шлепнулась на асфальт. За ней вторая. Ника рванулась головой вперед, угодив Машке Непришей в челюсть. Гимнастика, хоть она и девчоночий вид спорта, развивает мускулы и способствует координации движений. Сальто вперед – перевести руки в более удобное положение. Резко присесть. Толчок в спину. Вертлявая Оля Освенцим с трудом удержалась на ногах. Пухлой Лене повезло меньше, она за что-то зацепилась сапогом и упала навзничь. Ника не стала разбираться что произошло, сгорбившись, подхватила с земли уроненную сумку и со всех ног бросилась бежать. Вслед понесся вопль Оли Освенцим: “Она ее убииилаа!!!”

Насчет убила было преувеличением. Так далеко дело не зашло. Лена Глухова по прозвищу Батон продолжила свой жизненный путь, хотя при падении и повредила нижнюю челюсть (mandibula), и заработала ушиб мозга с внутренним кровоизлиянием по-научному называемым субдуральной гематомой. Современная медицина творит чудеса; после компьютерной томографии пациентке просверлили в нужном месте дырку в черепушке, неделю она пробыла в коме под электронными аппаратами, и в результате квалифицированного и высокопрофессионального вмешательства очухалась живой, хотя и изрядно потрепанной. У нее тряслись руки, правая нога слегка дергалась, а один глаз не переставая мигал и слезился. От ее недавней пышечной сексапильности не осталась и следа; на поверхностный взгляд Леночка выглядела как тридцатилетняя наркоманка. Ленин папа был в ярости и отчаянии. “Я не успокоюсь, пока этот несовершеннолетний монстр не очутится в колонии ” – заявил он. Монстром, натурально, была Ника. Насчет колонии папаша явно погорячился, потому что уголовная ответственность в России наступает с 14 лет, а Нике было на момент происшествия только 13 с половиной. Речь могла идти разве о постановке на учет в детской комнате милиции – но к этому шло семимильными шагами.

При разбирательстве выплыли зловещие подробности. Согласно показаниям подруг потерпевшей, Ника обрушилась на троих как бенгальская тигрица на отару. Да, они хотели по-дружески поговорить с этой невменяемой о том, что нехорошо уводить мальчиков у подруг. Но ни о каком избиении, само собой, и речи быть не могло. Ника сама начла хамить; она сказала Леночке Глуховой: “Отсоси у пулемета!”, и грубо выразилась матом. Затем ударила беззащитную девочку ботинком в лицо, а когда та упала, принялась избивать ее ногами. Когда же бедняжка Лена стала нехорошо подергиваться, и насмерть перепуганные Оля и Маша начали звать на помощь, трусливая как все хулиганы Ника сбежала, чтобы не помогать пострадавшей. По поводу никиного пореза они ничего сказать не могут, потому что никакого пореза у нее не было, но не исключают что как самая хитрая она могла специально разрезать себе лицо осколком стекла дабы уклониться от справедливой ответственности за содеянное.

Почитав характеристику Ники, оставалось лишь удивиться, как она до сих пор не убила папу с мамой.
“Несмотря на неплохие способности, не проявляет к учебе интереса. Грубит учителям и одноклассникам. На замечания отвечает агрессивно. В общественной жизни класса не участвует. Подруг и друзей не имеет. Много и бессистемно читает, в том числе и на уроках, не подобающие для ее возраста книги. Например, Симону де Бовуар. Рильке. А также “Камасутру”, что свидетельствует о ее половой распущенности... ”

Характеристики на свидетельниц были сдержанно положительными. Хотя обе не блистали в учебе, но старались. Были вежливы с преподавателями. Отмечалось , что Оля помогает учительнице своевременно выявлять нарушителей дисциплины, а Маша участвует в школьной самодеятельности. Характеристика же Леночки Батон была выписана в тонах и вовсе херувимских – Ленин папа не зря зашел к училке за характеристикой с толстым портфелем и вышел с заметно похудевшим ... В характеристике фигурировали аккуратность потерпевшей, ее успехи в географии и рисовании фломастером, говорилось о любви к ней одноклассников и о желании преподавательского состава иметь в школе побольше таких учеников...


Сама Лена Батон, когда очнулась, повела себя стоически. Как комсомолка на допросе в Гестапо. Как спартанка... Она сказала, что подробностей, вследствие удара, не помнит, но прощает... ибо есть некоторые, которые не ведают, что творят. Возможно, Ника не подозревала... И хотя подобное озверение – бить подруг ногами по голове – чистой воды скотство, но пускай Бог, Который сверху все видит, Нику осудит и примерно накажет. Она же, Леночка Глухова, умывает руки и отряхивает пепел... И пусть отраднее будет Содому и Гоморре в день суда, нежели Нике Беляевой. Говоря это, Батон скорбно моргала слезящимся глазом.

Нику спас папа. Мама Ники позвонила ему, и он, выйдя из запоя, лично явился в комиссию по делам несовершеннолетних. Настояв на вызове Маши и Оли, папа в классическом стиле римской юриспруденции путем опроса парочки поодиночке неопровержимо доказал, что ленивые девочки толком не договорились о деталях. Надо отдать должное непредвзятости инспектора. “Да," – отметила она в заключительной речи – " Ника Беляева, вне всякого сомнения, бессердечное, злобное и антиобщественное существо. Каждый, кто с ней общается, немедленно видит это по ее нежеланию смотреть собеседнику в глаза, по ее презрительной манере отвечать на вопросы глядя в сторону. Во всем ее облике сквозит : “Я не такая как вы все. Я лучше остальных... ” Это в корне порочная позиция... Именно из таких асоциальных типов и вырастают в итоге серийные убийцы вроде Чикатило... К сожалению, в данном случае нет формальных оснований для постановки на учет. Бедные девочки, должно быть от сильных переживаний и под напором никиного папы запутались в показаниях, и я как человек с высшим юридическим образованием должна встать на сторону буквы закона наперекор его духу. Я обязана исходить из презумпции невиновности и толковать сомнения в пользу преступника... Но, как говорится, Бог не фраер,» – заключила инспектор – «и он правду видит. И как веревочке не виться, конец у нее отыщется. Пусть не сейчас, пусть в следующий раз, но Беляева в итоге окажется там, где ее настоящее место: в колонии. Я в этом убеждена. Вор, как говорил Шарапов, должен сидеть. Иначе мы утратим веру в действенность Закона, и торжество Морали, а без Веры в нашем непростом мире не прожить...”

Разумеется, с Никой провели в школе воспитательную работу, от души пропесочив на собрании класса. “Она не дает списывать! ”– сказала Танечка Масленникова. “