Похищение Елены (на конкурс)

                                    

                                                      Глава 1

                                                      Поселок весёлый.                                  

 

  Вот вы говорите: я дура. А я считаю: надо Ленку искать. Вера говорит: «Сама придёт» А я сомневаюсь. Вера говорит: «Куда она от такого мужа денется. Мой Жорик не муж, а золото».

  Жорик - сын Веры. Он так ничего себе парень. Не курит. Один недостаток: мямля. Ленка - она другая.  Вера склоку начнет, а Ленка ей в ответ скажет, как отрежет: «Необразованная вы женщина»,  Вера глаза вылупит, а возразить нечего.

  Так вот: вчера вечером Ленка домой не пришла. Может,  Веру видеть опротивело. Может, Жорик вконец надоел, не знаю. Жили они тихо, до ругани не опускались. 

  Я всё хожу и думаю, куда Ленка делась? Полная загадка. Нехорошо это: Ленка пропала, а дела до этого никому нет. У всех “моя хата с краю, ничего не знаю”. Откуда такое равнодушие, бабки? Неужели правду про “чужую беду” говорят?

 

  Так, примерно, я в тот день рассуждала. Что ж, думаю, дело в долгий ящик откладывать, надо собираться и вперёд. Попила чайку с баранками, подошла к сундуку, открыла его и давай вещи доставать. Всё вынула: только на самом дне нашла. Что нашла? Повязки ДНД. От деда моего покойного достались, а откуда он взял, ведать не ведаю. Только знаю ДНД  - это порядок. Что случится, Добровольная Народная Дружина сразу тут.  Власть-то, конечно, за порядком следит, но настоящий порядок только ДНД поддерживает. Когда власть спит, ДНД не дремлет. У ДНД всюду глаза и уши. А отсюда и уважение от людей. Поэтому многие в ДНД хотят записаться. Но конкурс большой:  повязки только две. Одна для меня, а вторая для  Чувилки – подруги моей.

  Вышла я на улицу, свежим воздухом дышу. У нас такая тишина, что слышно, как на другом конце поселка дед Михей протезом скрипит. Куда, интересно, намылился?  В карты, наверно, играть с Лихоманкой-хулиганкой и Бедой-сволотой.

  Дед Михей у нас еще тем прославился, что однажды на День Победы весь в орденах и медалях в клубе появился.

  Я ему говорю:

- Дед, ты же не воевал!

  Чувилка:

- И то верно: мал еще был.

  А Михей отвечает:

- Это моего отца ордена и медали: я в Верховный Совет написал, чтобы приняли закон, разрешающий детям носить награды родителей.

- И приняли?

- Пока нет. Но должны: зачем награды без дела лежат?!

 

   А еще слышно, как поросенок Чувилки хрюкает. Он у неё часто из сарая убегает и в окно Чувилке заглядывает. Встанет на задние ноги и смотрит в комнату через стекло. Зайдёшь к Чувилке в гости, а в окне свиная рожа. Волосы на голове дыбом. Сгинь, нечистая! А потом вспомнишь про Борьку, сразу успокоишься. Еще Чувилка на поросёнке ездит: в санки запрягает. А Борька рад, что свою хозяйку везёт! Кажется мне порой, бабки, звери лучше людей. Не образ наш любят, а душу. На Чувилку взглянуть страшно: все лицо в бородавках, а Борька всегда на нее с обожанием смотрит.

 

Иду я по посёлку дальше. У нас ребята снеговиков лепить любят. Где только не понаставят. Так и кажется, что за тобой по пятам невысокие люди ходят.

  Днем-то еще ничего, а ночью страшно. Как-то раз слышу сзади: хр, хр – кто-то догоняет. Ой, бабоньки, страсть-то какая! Но слышу, что-то звякнуло: тут же догадалась - это в башке у снеговика льдинка о льдинку ударилась: мысль родилась.  Ну, иди, иди, дурак ледяной своей дорогой, не мешай честным людям по ночам гулять.

 

  Значит, иду я по посёлку: навстречу Чувилка. Когда я на бородавки смотрю, мне кажется, ей лицо мёдом намазали и ткнули в горох. Шустрая бабка, а посмотришь на неё: откуда сила берётся, ростом не велика.

-  Привет, подруга, -  говорю.

  - Привет, куда идёшь?

- Ленку искать.

- Да она, небось, в городе.

- Разве не знаешь, в город у нас дорогу замело,- я вздыхаю, у меня сын в городе живёт, всю зиму его не вижу: скучаю.

- Это верно, - Чувилка соглашается.

- Вот видишь, поэтому я думаю, у нас надо искать, - я говорю.

- У нас все на виду, - Чувилка плечами пожала.

 

 

Пошли мы с Чувилкой вместе.  Снега в этом году навалило по самые окошки. В наших краях зимы долгие. Морозы - злыдни. Это старцы такие. Из леса выходят: взлохмаченные, седые, рубашки до колен, а руки и ноги синие.

Идем мы с Чувилкой: небо голубое, ветер у себя дома дверь на щеколду и спит. У нас на посёлке много спят. Лето, осень, зима, весна – без разницы. Лягут осенью, встанут весной. Лягут весной, встанут осенью.

 

  Темнеет, идем. Вдруг нам навстречу, судя по звукам толпа, но шаги и дыхание слышно, а никого не видно. Всё ближе, ближе, просто жуть.  Всё думаю, приплыли. Чуть не померла от страха. Но слышу, шаги удаляются. Фу, пронесло. Неизвестные мимо прошли.  Вот что у нас на посёлке творится. Кто бы это мог быть, просто ума не приложу. Таинственное явление.  Много непостижимого в мире, ох, много!

 

Я Чувилке говорю:

- Пошли ко мне, переночуем, а завтра с утра пораньше, снова искать будем.

- Правильно, - она отвечает.

- А то: пока за тобой зайду – время только уйдет.

- И то верно, - Чувилка соглашается.

 Постелила я Чувилке на кухне, а себе три стула поставила, легла на них – телогрейкой укрылась, мне по моему росту и так большое спасибо. Полежала, полежала я и заснула: и снится мне Ленка: только на себя не похожая в лице стала, вид утомлённый словно весь день на солнце пробыла.  

- Ну, здравствуй, Лена, - я ей говорю.

- Это ты здравствуй, бабушка.

- А тебе что же здоровье ни к чему?

- Я по хрустальному мосточку пройду, резным ковшиком водицы зачерпну, ног не замочу.

- Да где ж это такое?

- У добрых людей.

      У дороги цветок,

      Золотой лепесток

      В мотылька влюбился,

      В лучик превратился.

- Где?

- В голубом краю,

В голубой дали,

Ой, люлю, люлю,

Ай, люли, люли.

 - Как же ты там живёшь?

- Живу я хорошо, все у меня есть. И потэблы, и ренаканы.

- Что ж это такое?

- Когда-нибудь узнаете. Я золотое яблочко возьму, по серебряному блюдечку покачу – и наемся.

- О посёлке то вспоминаешь?

- О каком посёлке?

  Тут и ежу ясно, что это не Ленка.

 

  Проснулась я утром. По дому засуетилась. Чувилка носом рулады выводит. Словно птица уселась ей на лицо и песни распевает. Так и хочется рукой махнуть и эту птицу согнать – уж очень ее пенье на нервы действует.

-Эй, Чувилка, - бужу, - хватит дрыхнуть, уже день, вставай.

  Та проснулась, глаза трёт. Я на стол яичницу ставлю. Чайник уже кипит.

   Вот мы с дедом моим покойником любили чайком побаловаться! Бывало, как сядем с утра, и кто кого перепьёт. Он стакан, я стакан, он стакан, я стакан. Деду моему совсем плохо, он и говорит:

- Смотри, у тебя уже вода из ушей льётся.

  Я как прысну!

 

  Значит, сидим мы с Чувилкой, чай пьём.

- Ну,  - Чувилка говорит, - что делать будем?

- Жорика надо допросить, - я отвечаю.

 

 

  Вышли мы с Чувилкой на улицу и к Вере двинулись: Жорика проведать. Подходим к дому  Веры: в окне у нее что-то блестит. Наверно, Вера свои богатства перебирает: бусы отдельно, серьги отдельно, а перстни нанижет на пальцы и рукой на свету любуется: вот они и сверкают.

   В дверь  Веры стучим. Верка открывает: лицо у нее красивое, но хохотальник себе разъела будь здоров!

 - Привет, подруга, - говорю, - нового ничего не слыхать?

- А что нового?

- Я всё про Ленку думаю, может, её обманом увели?

- Кто?

- Какой-нибудь чужой человек.

- Какой ещё чужой человек? У нас на посёлке все свои.

- А вдруг?

- Прекрати, подруга. Вечно слухи распускаешь. Кто-нибудь глупость сморозит, а ты на подхвате.

- Какую глупость?

- Пашка Сазонов брякнул, что я бабка богатая, а ты об этом больше всех звонишь?

- Так это правда!

- Брехло. Какая я богатая, так… концы с концами свожу.

- Ладно, подруга, не будем ссориться.

- Зачем пришла-то?

- Я с сыном твоим  хотела поговорить.

  Верка брови нахмурила: стоит на пороге: руки в бока уперла: такую не обойдешь, тогда я повязку ДНД из кармана вынула и к предплечью себе её приложила.

- Чувилка, привяжи, - говорю.

Чувилка повязку помогла привязать. У Веры сразу глаза забегали, еще сильней нахмурилась, но пропустила нас. Я вокруг посмотрела: все блестит, не к чему придраться. Хотя понятно: Верка чистюля – свихнуться можно. Для нее уборка – праздник! Правда, досталось ей однажды на орехи. Домового она загоняла: то под шкафом вытрет, то на шкафу, то в шкафу. Домовой терпел, терпел, а потом взял и сбросил  Вере на голову  цветок в горшке. После этого Верка, прежде чем убираться, голову полотенцем повязывает.

 

 Прошли мы с Чувилкой  к Жорику. В комнате  кровать, стол, на столе клетка, в ней белка живет, Вера рассказывала, что Ленка её из леса принесла. Ещё Вера уверяет, что белка, по ночам из клетки выбирается: крупу и семечки ворует, которые Верка про запас хранит. Всю ночь Вера белку караулит, да под утро заснет – не уследит.

   Давно бы Вера от белки избавилась, да Жорик не даёт. Телепень, а тут уперся, говорит:

- Мне белка как память о Ленке дорога.

  Когда мы зашли, Жорик на кровати лежал, руки под головой – глаза в потолок.

- Как дела, Жорик? - спрашиваю.

 Жорик молчит.

- Ну, Жора, как живёшь? - я снова его спрашиваю.

- Ничего, - мычит.

- Расскажи нам про Ленку.

- Зачем?

Я ему руку с повязкой ДНД показываю.

Он замялся, но потом говорит:

- Хорошая она была. Знаете, как посёлок любила! Самозабвенно. Стихи про посёлок сочиняла. «Та-та-та-та-та-та-та посёлок, та-та-та-та-та-та-та весёлый». Врагов у неё здесь не было. Один раз, правда, напал мороз-злыдень. Но я то, конечно, парень не робкий, за свою жену заступился. Палку схватил и морозу по голове ударил. Мороз и упал. Лежит, не пошевельнётся. Я глаз ему приоткрыл, а глаз пустой. Страшно.

Жорик вздохнул и голову подушкой накрыл.

- Жорик, - я его за плечо тереблю, -  что ты можешь еще сообщить следствию? 

Но тот молчит, как партизан.

- Спасибо и на этом, - я говорю.

Вышли мы с Чувилкой.

- Что ж, - я вздыхаю, - ничего нового мы не узнали, но отсутствие результата тоже результат. На том и порешили.

 

                                Глава 2

                                Научные мыши.

 

 

   На другой день иду: пасмурно, кажется, вот-вот стемнеет. Солнце в небе – пятно. Словно девочка-лапушка-малышка не в настроении: прикрыла лицо шифоновым платком, сидит – куксится. Снежок порхает: словно это на небе пьяный Пашка Сазонов  отряхивается (пока шёл, извалялся): вот снег и летит.

    Кстати, думаю, дай-ка к Пашке зайду, а то давно у него не была, может, он причастен к исчезновению Ленки.  Пашка Сазонов у меня под надзором, технику любит, но всё у него шиворот-навыворот выходит:  ремонтирует электроутюги да электробритвы, но только после ремонта утюг жужжит, а электробритву в руке держать невозможно – горячо. Всё изобретает какую-то ерунду, лучше бы на работе рацпредложения вносил. Одним словом, странный человек. Жена Анька с ним измучилась: так и говорит про него «мой маньяк». А за маньяком глаз да глаз нужен.

 

    Пришла я к Пашкиному дому: дверь приоткрыта: кто ж ее зимой так оставляет, я на Чувилку ругаюсь, когда она Борьку  ко мне впускает - он поросенок длинный.

- Эй, - кричу в дверь, - есть кто дома?

   Никто не отвечает.

- Эй, - опять кричу.

   И снова тишина.

   Постояла я на пороге, постояла и вошла: подозрительно ведь, что дверь открыта. Может быть, что случилось? Конечно, заходить без приглашения в чужой дом нехорошо, но ДНД – это не булка с маслом, а черствый хлеб, надо знать, что произошло.

    В доме чисто. Везде полотенца, да салфетки лежат, кастрюли и другая посуда по полкам расставлены, чистота, только в одном непорядок – мыши на столе!

  Что они на нем делают - непонятно.

  Хотя вспомнила: Пашка мне про этих мышей рассказывал: они дрессированные: одна мышь черная, а другая белая, одна мышь ночью спит, другая днем –  Пашка по ним время определяет: часы в доме есть, но ему  интересно по мышам какое время суток знать!

  Хозяева отсутствуют, надо было мне сразу уйти, да засмотрелась на мышей. Тут слышу шаги: снегом скрипит кто-то: куда деваться?  Неудобно, если  в доме застанут. Я шмыгнула  на всякий случай за вешалку и в одежде закопалась, польты до пола висят, авось, не найдут.

     Слышу, входят (судя по голосам) Пашка и Вера: она тут с какого бока!? Опять козни строит!? Подслушивать тоже нехорошо, но не специально же уши затыкать!

 Вера говорит:

- С чего ты взял, что я богатая бабка?

- А разве нет? Кулачок-то жим-жим.

- Ну, есть кое-какие сбережения, только богатством это не назовешь!

- Не прибедняйся, тёть Вер.

- Могу поделиться - но за это ты должен кое-что сделать. Мне капкан нужен. Хочу его под окном поставить, чтобы вора, если полезет, поймать.

- Теть Вер, ты в своем уме?

- В своем. Я хорошо заплачу.

- Я капканы делать не умею.

- А ты постарайся.

- Сказал же, не умею.

- Тьфу, тоже мне мастер.  А это у тебя что?

- Мыши.

- Вижу что мыши, что они на столе делают?

- Я по ним время определяю: видишь: чёрная спит, а белая нет – значит сейчас день.

- И так ясно - в окошко посмотри.

- Это не по-научному.

- Вот дуралей!

  Слышу: ушла Вера, Паша один остался: ходит из угла в угол,  думаю, сейчас заметит

меня, ой, заметит!  Сердце моё меня выдаст: оно стук-стук-стук. Так Вера ковры выбивает. Иной раз по часу колотит.

 На посёлке говорят:

- Пошла мутузить за себя и за дядю Кузю.

  Сила в ней нечеловеческая просыпается! Словно пыль для неё первый враг.

  Слышу, Пашка  совсем близко ко мне подошел, сердце у меня замерло, словно Вера один ковёр на другой поменяла, и снова стук-стук-стук.

     Но тут, о чудо, слышу: Пашка вышел из дома. Пронесло!

  Я стою, дух перевожу, а Пашкино пальто из кожзама мне на плечи рукава возложило, дескать, живешь ты хорошо, Ольга Ивановна, продолжай в том же духе, а вот Пашке моему передай, всё, что он ни делает, через пень колоду.

- А ты почём знаешь? - спрашиваю.

- А кто я?

- Ну…кто в пальто.

- А в пальто кто? Никого.

  Я руки сторожкой-то в рукава сунула: и впрямь пусто.

- Что, - говорю, - тогда выступаешь?

  Он молчит, обиделся что ли?

  Постояла я ещё, постояла, наконец, выйти решилась. Надо ж когда-то из своего убежища выбираться. Выползла с грехом пополам, да как чихну. От всей души, что называется. 

  Выглянула на улицу - никого, я шмыг в дверь.

 

  На другой день вышла я из дома пораньше. Небо ясное, душа радуется – воздух на поселке свежий. Мороз-злыдень тут как тут, нос мне хрустальной прищепкой зажал, вся-то его забота: к людям приставать – не работать. Хотя как посмотреть, такие порой узоры на окнах нарисует – диву даёшься. В венцы деревья оденет – сказка. Я порой своему деду покойному начну что-нибудь доказывать: ну, там, на дворе трава, на траве дрова или сшит колпак да не по колпаковски, надо колпак переколпаковать да перевыколпаковать, а он мне всё своё: «Не верю. Где трава? Какой колпак?» Тогда я его вывожу на улицу, кругом показываю и спрашиваю:

- А в это ты веришь?

 

   Иду, значит, я по поселку, вдруг крики: возле магазина  Вера голосит:

- Обокрали, по миру пустили!!!

 Ну вот: началось представление.  Вера - артистка, но ДНД не проведешь!

Подхожу ближе,  Вера кричит:

- В дом залезли, пока я за хлебом ходила.

  Бабки ее обступили:

- Ах, бедная ты несчастная! Ах, бедная ты несчастная!!!

  Жалеют аферистку:

- Ах, бедная ты несчастная!!!

Вот заладили.

Тьфу, противно слушать, знали бы они то, что ДНД знает.

  Подхожу я к  Вере:

- Что за шум, а драки нету? - спрашиваю.

- Обокрали меня, -  Вера голосит, - весь дом вынесли. Я Пашку Сазонова просила капкан смастерить, он отказался. Я думаю, Пашка меня обворовал. Специально капкан не стал делать.

- Ты факты давай, - я брови нахмурила.

- Утром за хлебом пошла: возвращаюсь - окошко разбито: в доме все вверх дном. Кинулась к шкафу – денег нет, и украшений нет, двенадцати серебряных ложек тоже нет - ничего нет.

- Во сколько ты за хлебом ходила?

  - Часов в девять.

- А Жорик где был?

- На работе.

- Понятно.

- Что тебе понятно!? -  Вера рыдает.

- Надо Пашку  допросить.

- Я уверена, что он.

 

 

Пошла я к Пашке. Воровства-то у нас на посёлке нет. Даже дверей никто кроме  Веры не запирает. Очень, конечно, всё странно.  Вдруг на ловца и зверь бежит: Пашка Сазонов навстречу идёт. Одну руку в кармане держит, другой размахивает.

- Что, попался преступник? - я говорю.

- Почему преступник?

- Веру Ивановну обокрал.

- Ничего я не крал.

- Она на тебя грешит. Ты ей капкан специально не сделал, чтобы самому залезть.

- Во сколько же её обокрали?

- Часов в девять.

- Я в мехмастерской в это время был.

И достал из кармана белую мышь, показывает.

- Мышь с собой за компанию взял, а она сбежала. Все механики её ловили. Хочешь, спроси.

- Понятно, - я говорю, - значит, у тебя алиби.

 

  Иду я по поселку дальше, думаю: надо рассуждать логически: Пашка Сазонов отпадает, тогда кто? Может быть, случайное совпадение: настоящий вор действовал – тогда дело сложнее. Надо место преступления внимательней осмотреть.  Помчалась я к дому Веры коротким путем, в пять минут уложилась. Осторожно в калитку вхожу и под окошко: а следов там полным-полно, словно специально топтались –  хожу: изучаю. Долго хожу. Результата нет.  Собралась  было уже уходить, и вдруг у самого сарая  увидела его. Что? Колечко. Серебряное с синим камушком. Кто-то у входа обронил.

- Ну, - думаю, - нашла след. В сарае сокровище спрятано. Видно, преступник побоялся днём ворованное нести, ночью за ним придёт.  Надо за сараем следить.

 

  Пришла я к себе домой, чай заварила, села пить с баранками, ночи жду. Выпила чаю, потом в доме прибралась: туда-сюда, гляжу: за окном темно, что ж, пора за настоящее дело приниматься: свою службу нести, потому что кто же если не мы?      

  Вышла я на улицу: мать честная, деревья небесные звездами-то как  усыпаны: ветви их до самой земли склоняются. Протянешь руку – сорвешь звезду.

Хочешь, звезду ― антоновку, хочешь, коричневку, или красную звездочку – пепин. Съешь: в животе сразу покой, чудным голосом воспоешь, хоть и слуха нет. У нас-то в этом году яблок не было. Как всегда в мае яблони распустились, а тут заморозок – помёрзли. У одной бабы Веры сохранились, потому что она всю ночь в саду костры жгла: дымом яблони спасала. Я у себя тоже хотела, потом плюнула, бабе Вере стала помогать – сучья для костра таскать. Вместе веселей, да и у  Веры такой вид был, будто дети её погибают ― спасать надо. Носилась она как угорелая:

- Больше, больше костров, - кричала.

  Так всех завела, что люди потом ей большое спасибо сказали. Давно такого подъема душевного не испытывали.

  Яблони не только у меня, но и на всем поселке помёрзли, зато у Верки невиданный урожай! Всем поселком ходили смотреть – гордились. Вера яблоки-то с яблонь никому не давала, но которые падали, позволяла брать. И скажу я вам, бабки, никогда таких яблок вкусных не ела.

 

  Так вот, подошла я к Веркиному дому.  В сарай через щель заглядываю: так и есть: царь Кощей над златом чахнет. Вера в дальнем углу копается: что-то бормочет: со своими сокровищами, наверно, разговаривает. Смехота, да и только! Деньги же - это просто бумага или металл, до чего надо дойти, чтобы их так любить!

  Отошла я от сарая и встала за яблоню в саду:  Вера минут через десять показалась: идет с фонарём по тропинке, и все назад оглядывается: неуверенна: надежно ли ее сокровища спрятаны. Что за жизнь у богатых: сплошная тревога!   

Ушла  Вера,  я в сарай скорей шмыг: зажгла свечку: за мешками с рухлядью  пошарила и вытащила шкатулку: тяжеленькая, посмотреть бы что там, да времени нет: вдруг  Верка вернется: спокойной ночи своим денежкам пожелать. В общем, перепрятала я шкатулку здесь же в сарае и дёру. Ох, завтра утром повеселюсь, так повеселюсь! 

 

  Дома я сразу спать легла, но долго не могла заснуть, бабки, гордость меня распирала: эх, дед мой помер: он бы за меня порадовался - как я следствие провела.

 Дед-то меня любил, несколько лет за мной ухаживал, прежде чем мы поженились.

А было это вот так: сделал он мне предложение, а я ему в ответ толстую книгу дала - про что сама не знаю - не читала.

- Прочти, - говорю.

  На другой день он приходит:

- Ну что, выйдешь  за меня замуж?

- Книгу прочёл?

- Да.

- Врёшь.

- Ну, почти прочел.

- Дочитай до конца.

- Ты что издеваешься надо мной, я сроду таких толстых книг в руках не держал.

- А эту прочти.

- Вот упёрлась, ладно прочту.

  На другой день прибегает: весь сияет. Я в книге-то ближе к концу написала карандашиком: «Я согласна».

 

   Утром проснулась я, позавтракала и на улицу, а там красотища: ночью пурга была: карнизы обмахнула, чехлы на деревья новые одела. Хорошо! Снега на ветвях столько, что и не знаешь: как он держится, кажется, закон земного притяженья ему не писан.

    Я прутик нашла и начертала на снегу: «Дура». Буковки ровные, наклон соблюдён. Красиво получается! Да какая же я дура!? Бабу Веру вокруг пальца обвела. Ха-ха!

  Иду. Посёлок пробудился. Мать-царица, у нас голуби летают, да голубицы. Мне хоть дворец предложи, хоть ларец – никуда с посёлка не поеду. Воздух у нас здесь какой! А на солнцепёк выйдешь – так волны по телу и прокатываются, словно стоишь голенькая, а сверху тебя из ковшика тёплой водичкой поливают.

  Иду, вдруг вижу:  Вера бежит. Платок набок съехал, губы сжаты, а ноздри как у рысака  раздуваются.

- Куда торопишься, подруга? - спрашиваю.

- Убивать иду, -  Вера зубами скрипит.

- Кого?  - делаю я вид, что не понимаю.

- Пашку Сазонова.

- Чем же он провинился? - строю из себя дурочку.

- Богатства мои украл.

- У него алиби.

- В другом месте уже украл.

- Почему он?

- Потому что на месте преступления мышь осталась. Только он с мышами возится.

-  Какая мышь: черная, белая?

- Дохлая. 

- Во, дела!

- Всё: пошла убивать.

- Подожди, - говорю, - знаю я, где твои сокровища. Только ты сначала правду скажи, ведь никто тебя в первый раз не обворовывал? Сама всё в сарай отнесла.

- Как ты догадалась?

- Колечко нашла, - я кольцо достала, - держи.

- Вот любопытная Варвара, во всё нос суёшь.

- Для чего ты это устроила?

- Чтоб настоящие воры думали, что у меня уже всё украли. Ну, говори, где сокровища?

- В сарае, в другом углу за бочкой. Я перепрятала.

- Вот ворюга. Я тебе ещё это припомню!

- Сама обманщица.

   - Подальше положишь, поближе возьмешь! -  Вера в ответ.

   Побежала в сарай, а я иду и думаю: откуда на месте клада дохлая мышь взялась? Не иначе от смеха померла, видя, как я над Веркой подшутила.

 

 

                                Глава 3

                                 Черный Великан.

 

 

  На другой день проснулась, потягиваюсь я в постели, вдруг в окно стук: смотрю: Веркин хохотальник за стеклом маячит. Форточку открыла, слышу:  Вера кричит:

- Вставай, подруга, пора на концерт.

- А кто  выступать будет? - я спрашиваю.

- Увидишь.

Выхожу:  Вера меня ждет:

- После концерта мы должны средства собрать.

- Какие средства? - я не поняла.

- Для поиска Ленки, без средств какой поиск!?

 Я плечами пожала: какие средства для поисков?Но с другой стороны ДНД сапоги новые нужны. Старые все износились, патрулируем много.

Пошли мы с  Верой к клубу, по дороге народ созываем:  

- Пашка Сазонов – вставай, соня.

- Чувилка – бросай вилку.

- А Семен Авксентич – слезай с печки.

 Семён Авксентьевич – это наш директор школы. Интересный мужчина, в тридцать лет уже директор, не женится только никак.

  Я его спрашиваю:

- Жениться не собираешься?

- Не встретил ещё  свою любовь, - отвечает.

- Смотри девчонок-то сколько!

- Сердцу не прикажешь, - Семён Авксеньтьевич улыбается.

 

 

   Пришли мы с  Верой в клуб, народ тоже подтягивается. У нас только повод дай:  как  ни собранье -  веселье. Пашка Сазонов полезет на сцену, да оступится - все в смех: «Гусь лапчатый!» Чувилка захочет пирожок купить, да мелочь уронит -  опять смешно: «Дуняша - растеряша», новую кофточку на ком заметят - хохочут: «Ирка - расфуфырка». А что смешного!?  Вот смешно было, когда однажды Чувилка Борьку в клуб привела, чтобы он песни нашей самодеятельности послушал, такой скандал был! И впрямь: если каждый в клуб своего поросенка приведет -  свинарник получится.

Расселись мы, значит, ждем. Пашка Сазонов из-за кулис выходит: баба Вера его концерт вести назначила, и объявляет:

- Барамберус.

- Что? - из зала кричат.

- Барамберус рокакану!

- Что? Что? - опять народ недоумевает.

- Не поняли? - Пашка улыбается, - вот и я ничего не понял, слушайте стихи!

  На сцену Жорик выходит, пиджачок-то ему маловат, словно от долгов, и как бабе Вере не стыдно, давно пора сыну новый купить!

  Жорик лицо проникновенное сделал, руку вперед протянул и говорит нараспев:

                  -               Бияки карараби

                                  Каписка парасест

                                  Униба икояни

                                  Васаби ждет рассвет!

 Зал замер, было слышно, как поросенок Чувилки на улице хрюкнул - тишина стояла не меньше минуты, наконец, Вера спрашивает  радостно-удивленным голосом (так с сумасшедшими разговаривают или с детьми):

- Про что это, Жора?

- Про поселок, - Жорик отвечает, - я хотел сказать, как его люблю, но слов подходящих не нашел! - и вздохнул, - Ленка бы нашла!

  Фу, у меня от сердца отлегло. Значит, Жорик не сбрендил; хотя как посмотреть!? 

  Жорик ушел за кулисы, снова Пашка появляется:

- Слушали побаски - теперь смотрим пляски.

  Ансамбль школьный выходит. Молодежь у нас танцевать умеет, ребята такие коленца выкидывают, что диву даешься! То на лету кончиков сапог руками коснуться, то вприсядку пойдут да с ноги на ногу, кажется, что воробушки скачут!

  Ушли танцоры, Пашка Сазонов объявляет:

- А теперь хор молодух - от восьмидесяти до восьмидесяти двух.

  А, вот вы, бабки где! А я думаю, что-то вас не видно. Сарафаны надели, щеки нарумянили: красавицы, да и только! 

 Бабки запели:  - Поселок прекрасный, как песня,

                               Лежит среди снежных полей,

                               Жить весело-весело здесь нам!

                               Нет Родины нашей милей!

 

- Молодцы, - я кричу.

  Чувилка захлопала.

  А Семен Авксеньтьевич встал и крикнул: - Браво!

  Хор со сцены ушел. Пашка дальше концерт ведет:

- Мы послушаем немножко, как играют на гармошке!

  Дед Михей выступить решился: из дома баян приволок: хорошо хоть не балалайку. Поставил ему Пашка стул: Михей сел и заиграл, да так здорово! И когда только култыхан научился? Слезу у меня выжал, когда мизинчиком нотку жалостливую подпускал, а я бабка чувствительная: чужая беда для меня как своя. Не думала, что музыка на меня так действует!

 Закончил дед Михей играть,  Вера на сцену вышла:

- Вы все знаете, что Ленка пропала!  Куда делась, не знаю? -  Вера голос повысила, -но что бы её искать, средства нужны.

  Народ притих, все переглядываются, денег жалко, но и концерт вроде как уже посмотрели, неудобно просто встать и уйти.

 Вера говорит:

- Пашка, давай коробку.

  Пашка Сазонов коробку из-под обуви принес и пошел по рядам: люди монетки в коробку кладут,  дед Михей  свой медяк бросил:

- Вспоможение на поиск чада, не пропади всуе.

А я рубль бумажный не пожалела, вообще он надорванный, но сойдёт.

  Собрал Пашка средства и ушел за кулисы.  Вера речь продолжает:

- Я Ленку любила. С утра каши-малаши сварю. Наворачивай - душа мера.

   Жорик рядом со мной  проворчал:

- Ленке кашей этой давилась.

- А что ты её не защищал, - говорю, - дурень?

  Да что с Жорика взять, его не перевоспитаешь: он мне картошку из нескольких сращенных клубней напоминает, такую в суп чистить лишний труд. 

 

Концерт закончился. Вера у Пашки коробку со средствами отобрала, говорит:

- Пусть пока у меня побудут, а потом решим, что с ними делать.

  Все по домам пошли, а я решила к Пашке Сазонову заглянуть. Машинка стиральная у меня сломалась, может, починит, думаю. У дома Пашку встретила, говорю:

- Стиральную машинку починить сможешь?

- Давай лучше из неё дробилку сделаем, будем вещи мельчить.

- Это зачем?

- От ненужного избавишься.

-У меня всё нужное.

- Препятствуешь, бабушка, конструкторской мысли.

  Вот дурень, вечно у него не как у людей, ерунду какую-нибудь выдумает.

Сова у нас есть в лесу особенная, в ночь на Ивана Купала вся молодежь  в дупло бумажки  с именами кладет, а на другой день каждый свою судьбу узнает. Сова по две бумажки выбрасывает - с именем парня и с именем девушки: чьи имена, те жених и невеста.

  Споров, правда, вначале было много: какой Петька, какая Тонька? Но фамилии писать стали - разобрались. И ведь главное, не обязаны жениться, а женятся по совиной подсказке. Разводов меньше стало. Чуть ссора – все на сову валят: сова виновата – с этим и помирятся.

   А вот Пашка Сазонов сову обхитрить вздумал: имя свое наоборот написал: ЛевапВонозас. Так ему на Анне Авосовой жениться выпало - как ни крути – Анна Авосова и есть.

 

  Вышла я от Пашки, навстречу Вера идёт, говорит:

- Вечером, приходи на банкет в столовую.

- По какому поводу?

- Без повода, просто настроение у меня хорошее: угощаю.

  Иду по посёлку и думаю, странно, что за аттракцион невиданной щедрости? Не похоже как-то на Веру. Её жаба задушит на свои деньги банкет устроить. Это  невозможно. Или Вера изменилась? Хотя трудно в такое поверить. Ладно, поживём, увидим.

 

 Походила я по посёлку до вечера, всё стихотворение бормотала:

-     Я бабка - косолапка.

      У меня два глаза ― видят всё сразу.

      Что вдали, что под носом. ― Нет вопросов.

      Ноги мои скалы, ― плечи облака.

      Звёзды складываю себе в рукав.

 

  А в семь часов явилась в столовую на банкет. Там по указанию Веры столы все в центр сдвинули: на столах еда и выпивка стоит. Народа, конечно, меньше, чем в клубе было, но тоже много. Все едят, пьют, разговаривают, я тоже за стол села, себе салат наложила. Конечно, хороший банкет, но выглядит так, как будто  Вера исчезновение Ленки празднует. Разве это нормально?

   Вера говорит:

- Собак у нас по посёлку много бегает. И никому дела нет. Безобразие, всё воруют. Я на днях продукты из магазина несла, сумку поставила, а Рыжая колбасу из сумки хвать и наутёк. Я в милицию обратилась, да милиционер наш Андрей Петрович говорит, что кроме