«Глупое сердце, не бейся!
Все мы обмануты счастьем,
Нищий лишь просит участья...
Глупое сердце не бейся.»
Сергей Есенин.
«Мир - мертвая глыба, изнанка зеркала для невосприимчивой души и зеркало непрестанно возникающих отражений для зеркальных душ».
Ольга Розанова.
Предупреждал Экклезиаст, что сочинять много книг - конца не будет, и много читать утомительно, но люди продолжают строить свою жизнь на строптивости и непокорности. Да ведь, с другой стороны, и Плиний Младший, и автор «Дон Кихота» Сервантес утверждали, что в самой плохой книге есть хоть что-нибудь хорошее.
Правда, что хорошего бывает настолько мало, что искать не захочется, а самое главное, жаль часов, потерянных на бесплодное напряжение мысли, да и потраченной ни на что бумаги. И времена пришли другие, - вряд ли сегодня Плиний и Сервантес решились бы на свои высказывания, а скорее согласились бы с тем, что есть книги просто глупые, есть мерзкие, без каких - либо проблесков хорошего. К сожалению, таков итог литературного развития: найти хорошее становится все трудней.
И все же, несмотря на сказанное, рискнем, начнем. Начнем анданте ля мажор.
* * *
Сергей родился в небольшом тихом городке России, то есть, конечно, тогда не России, а великого Советского Союза; и детство его шло по схеме, предначертанной деятелями «нерушимого» Союза, - или откровенными подлецами, или хитрыми идиотами. Но с ранних пор детская душа находила пути - дороженьки, выходящие за образцово тупорылую схему - полный вперед, к победе коммунизма! Да и что они знали эти «вожди» о настоящем коммунизме?! Меньше того, чем вожди краснокожих...
Мальчику Сереже неожиданно и легко открылся удивительный мир природы, растений и животных, в который можно было уйти, раствориться, скрыться. Краски мира не ограничивались казенным кумачом, вокруг была зелень лесов, желтизна и посеребренность полей, радостные блики солнца на водах рек и озер, ослепительная белизна декабрьского снега, нежно - голубое небо над головой; и совсем другое, грозное черное небо, пронзаемое зигзагами молний.
А какими красками радовали глаза и душу бесчисленные цветы и разные, то скромно белые, то словно разрисованные гениальным художником бабочки, порхающие над ними. Еще были верткие стрекозы, бархатные шмели, пчелы; желтые, перетянутые в талии, с черными узкими полосками осы, - всего не перечесть.
В сад прилетали серые, скромные, но очень бойкие воробьи, юркие синички с желтым брюшком и черной шапочкой на голове; в мае по ночам раздавались волшебные трели невидимого певца - соловья. А зимой на рябинах появлялись степенные снегири с удивительно красной грудью, и, реже, другие пепельно-сиреневые птицы с хохолком на головах - свиристели. В поисках пропитания, громко стрекоча, прилетали черно - белые сороки.
В доме жил кот Мурик, ласковый, добродушный, который часто дремал на собственной подушке, но вдруг мгновенно преображался и в неуловимом прыжке хватал зазевавшуюся мышку. И хотя любил Сережа Мурика, но жалко ему было серую маленькую мышку, и злился он на своего кота. Про одного Мурика можно написать целую историю, но это займет много времени, оставим ее на другой раз.
Во дворе сидел огромный, светло рыжий с черной спиной пес Инвар. Иногда, услышав какое - то беспокойство, он громко лаял, и особенно, гулко и грозно звучал его голос морозными зимними ночами. Сережа любил гулять по двору и саду с Инваром, который был ростом почти с мальчика, да и собаке такие прогулки очень нравились; маленький хозяин не командовал, а только ласково теребил мощный загривок, из его карманов вкусно пахло каким-нибудь лакомством. Зимой Инвар катал мальчика на санках, стремительно неслись они по пустынной вечерней улочке, и сладко замирало сердце Сережи.
Отсвет заходящего стылого солнца, прорывался сквозь сумрак наступающей ночи, играл в небе и в душе переливами неподвластного описанию человеческим языком волшебного цвета. А ведь цвет и его оттенки, ничто иное как символы сияния Судьбы, величайшего колориста, иначе жизнь была бы просто черно-белой или серой. Кому из людей нужна такая жизнь? И разве случайна близость слов - цвет и свет? А Свет Божий разве не насыщен цветами и красками? Ведь и русское слово «красота» имеет тоже происхождение. А красота по утверждению Федора Михайловича Достоевского, - спасет Мир. Как истерли, употребляя к месту и не к месту эти великие слова, но очень хочется им верить. Ведь только ад бывает кромешным. А поиск красоты - это путь к счастью.
* * *
Шли дни, месяцы и годы, подрастал Сережа, а Инвар, увы, старел. И однажды, когда школьник седьмого класса Сергей Вьюгин пришел утром кормить Инвара, то застал его недвижимым, с открытыми в неизвестность глазами. Это была первая смерть близкого существа, с которой соприкоснулся юный человек. В будущей жизни Сергею придется много раз видеть смерть, размышлять о ее ужасной тайне, но эта первая пронзающая боль и жуткая пустота в душе запомнится им навсегда.
Инвар! Кричишь во сне
и верный пес летит к тебе
преодолев преграду
смерти...
* * *
Через месяц отец принес щенка - тоже овчарку, но Сергею он не мог заменить умершего Инвара. Щенок был резвый и любознательный. Исследуя новое место, он носился от забора к забору, смешно вскидывая уши. К людям - новой семье - ласкался, норовил почаще заглянуть в дом. Отец назвал его в память Инваром, наверное, зря. Сергей привязался к щенку, занимался с ним, но горькие чувства о навсегда ушедшем верном друге, чуть притупились, но не уходили.
Очень помогали книги. Их было много в доме Вьюгиных, другие удавалось находить в городских библиотеках, доставать у друзей и знакомых. Любимые книги, часто ветхие, истрепанные, но обладающие волшебной способностью дарить радость даже через прикосновение к ним. Нежные и трепетные прикосновения, когда даже кончиками пальцев можно ощутить тепло души писателя; когда строки ласкают глаза и зажигают сердце. Упоительные чувства общения с теми, кого давно нет; неведомые страны, далекие эпохи, благородные и смелые люди, захватывающие приключения, ветер диких просторов, невиданные птицы и звери. Судьбы людей и животных, счастливые и грустные, трогательные и трагические. Сетон-Томпсон, Михаил Пришвин, Чарлз Робертс, Фенимор Купер, Джек Лондон: десятки имен, сотни книг.
Дикие дебри были не только на страницах, прямо за окном через озеро стоял настоящий глухой лес, со своими тайнами и загадками. Сумрачен зимний еловый лес на исходе дня. Хмуро стоят великаны - деревья, а тяжелый покой наступающей ночи проникает вместе с холодом в тебя. Но будет новый день - воскресенье! Заблестят на солнце веселой медью еловые шишки, зазвенят назло лютому морозу лесные птицы, улыбнется душа. Суетятся синицы, поползни; крохотные беззащитные корольки и те бросают вызов ледяному небытию. Тихо скрипит под ногами сыпучий снег, словно шепчет что - то доброе. По пути разбираешь следы зайцев, кабанов, лосей. А вот и лежка косули. Она еще теплая, остались шерстинки на снегу. Совсем недавно, услышав человеческие шаги, грациозный зверь поднялся на тонкие ножки и легкими прыжками скрылся в чашу. Дальше набредаем на следы лесной драмы - свежая алая кровь и пестрые перья - закончил свою жизнь неосторожный рябчик в когтях у ястреба.
А потом загорится в лесной чаще жаркий костер, замечутся языки пламени, зардеют угли. А как легко возвращаться в прошлое, глядя в огонь ночного костра! Глубинное незыблемое счастье человека в прошлом, его уже не коснется рука лукавой Судьбы, золотые скрижали жизни не тускнеют. Зажигайте в себе чаще костры счастливой памяти! Когда огонь привала прогорит, а угли завалит снег, вокруг воцаряется черная плотная тьма. Вот тогда всем своим существом человек чувствует непроницаемость покрывала Судьбы, тревожную таинственность предстоящего. Говорить стоит только об известном, о неизведанном можно только думать, мечтать.
Зато как маняще, как волшебно светят звезды над головой! Как переливаются они в своем космическом далеке! Их неземной свет дарит надежду, указывает Путь. Словно чья - то добрая и всемогущая десница выпустила в мрак небытия жизнеуказующих светлячков. Мигают звезды в своей непостижимой вышине, а открытая душа улавливает голос Космоса, музыку небесных сфер и нет в Мире прекраснее музыки. Как несчастны те, кому не дано никогда услышать высшую мелодию. И так трудно распознать ее порой среди зловещего гула жизни.
* * *
Но вот пришел Новый Год, самый долгожданный, самый любимый праздник! Всей семьей украшают пушистую елочку, которую вчера принесли из леса. Зеленой феей, вырвавшейся из под чар колдуна - мороза, стоит она в ярко освещенной комнате. Больше всех старается, конечно, Сережа. Он никому не доверил сверкающий шпиль, встал на высокий стул и сам укрепил его на макушку, почти под самый потолок из светло коричневых струганных досок. Теперь он самозабвенно развешивает синие, красные, золотые шары, конфеты в блестящих обвертках, бородатых гномов. Очередь за большой гирляндой электрических огней, которые будут мигать на елочке в полутьме дома, как разноцветные звездочки. Сытый и довольный ходит кот Мурик, трется о ноги хозяев с ласковым, миротворным мурлыканьем.
И пусть за окном свирепеют морозы, завывают диким свистом холодные вьюги, безмятежная радость детства вспыхнула в душе взрослеющего Сережи. В доме тепло и уютно, сладко - волнующе пахнет свежей хвоей, мандаринами, апельсинами, пирогом, который готовит мама. В доме особенная, единственная в году атмосфера, в доме главный Праздник.
* * *
Движется поток времени и его не остановить никакой плотиной. Проходят дни и месяцы, вот и начало октября. Сад вновь готовится к зиме, но еще трепещут на ветру багровые листья, а кое - где остались на ветках последние поздние яблоки. Зато всем полон дом! Громко звучит битловская песня «День Рождения». И не зря поставлена именно она, друзья собрались отметить день появления Сергея на свет, - «...и жизнь была свет человеков».
Стол заставлен вином и едой, как шампанское брызжет веселье, звучат тосты, стихи, поздравления; и наплевать всем на грустную мудрость латыни: «memento mori - помни о смерти». Где она эта смерть, бутылкой сладкого «Токайского» раздавим мы ее жало. На улице солнце, откроем окна. Вруби громче, Сережа, - любимый «Битлс», пусть легендарная английская четверка поет под нашим октябрьским небом: «Девушку», «Помощь моего друга» и «Длинный извилистый путь». А еще мы станцуем под Элвиса Пресли так, что дом тряхнет стариной, отобьет такт всеми половицами. В дни благополучия веселились, да здравствует юность, любовь, безмятежность, земляничные поляны навсегда!
Но, к сожаленью, всемогущая Судьба может сменить репертуар и поставить свою мелодию. А у нее в запасе есть «Белее бледного», есть и «Реквием». И тут уже не попляшешь. Кто из людей знает сколько ему раз суждено отпраздновать свой день рождения?! Так пусть всех примирит с неизбежностью тихая мудрость песни Криса Ри «Навсегда и навечно». Запомните все, навсегда и навечно! Хотя тут же приходят на ум строки из поэмы Эдгара Аллана По «Ворон»: «Nevermore! - Больше никогда».
Больше никогда! Но все еще впереди, и пусть Сергей может только спорить с неумолимым Роком, жизнь продолжается. Впереди и красные маки, и черная земля. И пусть с неба упала, погасла звезда, другие светят за окном. А в лишнем горе отсутствие разума и надежды. Иди прямо по своей лестнице, когда-нибудь откроешь свою дверь. У каждого есть путь в Небеса, главное не заблудиться в дороге.
* * *
Лунный свет через приоткрытую штору проникает в комнату и неосязаемой волной заливает подушку и голову Сергея на ней. Сергей лежит в объятиях сна и осознает при этом, что все происходящие с ним есть сновидение, что через какое - то время он разомкнет глаза и перед ним предстанет другой, знакомый, будничный и реальный мир. Хотя почему только тот мир реален? Ах да, если реальный значит вещественный, тогда, безусловно, мир видений, в котором он присутствует, реальным назвать никак нельзя. И все - таки, то, что с ним сейчас происходит, то, что он сейчас видит и осмысливает, несмотря на осознание сна, не кажется ему фантазией и сказкой. Сон не может быть вещественным, но этот сон как - то по особенному осязаем, осязаем душой, а значит реален, только реальностью другого, высшего порядка.
Сергей сидит в старом, памятном с детства кресле, на котором он сидел последний раз лет десять назад. Рядом с ним на другом кресле бабушка. В комнате полумрак и движутся тени по стене от света настольной лампы, как тогда, в те дорогие и далекие времена, когда он восьмилетним мальчиком слушал вечером в бабушкином доме ее рассказы. Но Сергей отлично знает сколько ему теперь лет, он знает, что учится на филфаке университета в большом далеком городе, а еще он знает, что бабушка три года назад умерла. Мысли о невозможности происходящего тревожат его, и он ищет разъяснений у любимой бабушки. Она ласково улыбается и успокаивает внука: «Главное, что мы вместе, Сережа, я для тебя сейчас есть, пусть в другом непривычном мире. Этот мир для нас в данный миг существует, и ты помни о нем в том мире, из которого я ушла».
Слова - мысли бабушки объясняют все и растворяют горький привкус сомнений и неверия в происходящее. И дальше течет беседа внука с бабушкой. Они вспоминают былое: и запах земляники в июльском лесу, и ливень с грозой, который застал их когда - то среди ржаного поля, искрящийся зимний сад в лучах заходящего солнца, прозрачно - серый дым из трубы бабушкиного дома, поднимающийся поздним вечером в черную бездну неба, узкий серебряный серп месяца слева от трубы; темную таинственную глубину речки сквозь первый прозрачный лед. А еще внук рассказывает бабушке, что с ним случилось после ее ухода (хотя понимает душой, что она про это знает). И все же Сергей рассказывает, чем он жил это время, какие заботы, какие беды и невзгоды одолевали его, а что радовало и возвышало его. И милая родная бабушка переживает вместе с Сергеем события его жизни, дает ему мудрые советы.
Двигаются по стенам тени от лампы, стучит в окно ветер, и пахнет в комнате мелиссой, лимонной мятой. Через некоторое время Сергей проснется. Странные, неразгаданные и неописуемые бывают состояния человеческого сознания, едва пробудившегося от сна. Особенно, если он соприкасался с тем, что нельзя встретить в буднях жизни, общался с теми, кого не суждено увидеть после пробуждения.
* * *
Позднее июльское утро, раскрыто настежь окно, и благоухание сада наполняет дом. Трое друзей студентов за столом, белое вино, клубника с грядки, отдых и безмятежность. В метрах двадцати от окна расцвел алый мак, отдельные росинки радугой переливаются на нем. Друзья устроили веселую и , казалось, бескровную охоту: кто собьет алый цвет выстрелом из духового ружья? Выстрел, но пулька пролетела мимо. Еще один промах. Следующий выстрел задел стебелек, и мак дрогнул, посыпались росинки. И вот прямое попадание, и словно кровь пролилась из невидимой небесной раны, так падает алый цвет на черную землю. Но безвинная забава, по роковому стечению обстоятельств оказалась злым пророчеством, звеном в чьей - то чужой неведомой игре.
В тот день в автокатастрофу попали родители Сергея, в их «Ладу» врезался выходивший на поворот огромный трейлер. Мама погибла на месте, отца «скорая» довезла до реанимации. Около суток врачи самоотверженно боролись за его жизнь, но сделать ничего не смогли: остановилось навсегда сердце, замерло дыхание.
* * *
Облака разносит ветер над землей. Облака... Какие только причудливые формы они не принимают, какие необычные образы и мысли рождают у человека. Перистые, прозрачные, через которые пробиваются золотистые лучи солнца. Но вдруг сменится ветер, и легкая радужная воздушность превратится в иссиня - черную тучу и померкнет солнечный свет.
Сергей смутно помнит похороны матери и отца, серый безжизненный туман затмил все вокруг, проникал в самые потаенные уголки сознания, выстуживая все мертвенным хладом. А сквозь него виделись могилы самых родных и близких, и слышался протяженный, тоскливый, то ли стон, то ли вой.
И кружатся, кружатся
смерти
траурные мотыльки
* * *
* * *
Бетховена сонаты
лунный свет
* * *
В свинцовом небе парил черный ворон над Сережиной головой.
- Ты не вейся, черный ворон..., - через силу усмехаясь, подумал Сергей. Но в ту же минуточку кривая улыбка сошла с его лица. Черная птица, закрывая собой весь свет, спикировала ему на голову, ее огромный клюв раздробил человеческий череп и вонзился в мозг. Кроме боли он ощутил ужас наступающего помешательства. Что значит боль, если теряешь рассудок, перестаешь быть собой и превращаешься в бесформенную массу неосмысленного бытия?! Сергей дико закричал и проснулся, но ужас только что пережитого им не проходил. Гулко, с перебоями билось сердце, жидкой ртутью наполнена голова. Хотелось вскочить и куда - то, к кому - нибудь близкому бежать, но он даже не мог встать на ноги. Когда сердцебиение немного улеглось, он кое - как поднялся, взял из холодильника бутылку холодного тоника, судорожно глотал, но жажда не проходила. Прихватив тоник с собой, он поплелся назад, к дивану. Перед глазами вспыхивали искры, летали оранжевые шары. Сон не приходил, но постепенно сознание заволакивалось, и он поплыл в мерзком, тягучем мареве.
Дикие, несуразные мысли мелькали одна за другой; усилием воли пытался он остановить абсурдный хоровод, но был не в силах это сделать. Под утро Сергей, наконец, пришел в себя, и, весь разбитый, с тоской смотрел на медленно наступающий рассвет. В квартире ни души, жена ушла к своим родителям два месяца назад, детей у них, к счастью, не было. Унылая тишина жилища нарушалась лишь тихим, равномерно - злым тиканьем больших настенных часов, которые бесстрастно отсчитывали бег Времени в комнате и во Вселенной. Квартира Сергея стала замкнутым, отделенным от всего Мира пространством и лишь время оставалось единственной связывающей их нитью.
Спешить Сергею было некуда, он уже год как уволился с работы. Да и проработал всего лишь два года после окончания филологического факультета преподавателем русского языка и литературы.
* * *
Студенческие годы Вьюгина были ростом сил и радостью его жизни, хотя печаль после гибели родителей никогда не оставляла его, осела в глубине души тяжелым осадком.
... Ночью крыса точит сухари
у меня на сердце...
Учился он легко и охотно, он с головой окунулся в великий безбрежный океан мировой литературы. Сергей начинал с азов, с упоением изучал почти неизвестный ему мир античной литературы: Вергилий, Гомер, Овидий, Плутарх. Но не только признанные титаны античности привлекали его. Он отличался любознательностью, не обходил вниманием и малоизвестных авторов. Неожиданно узнав, что Цезарь не только великий полководец и государственный муж, но и незаурядный литератор, Сергей с усердием изучал его дар. Он удивил преподавателей, написав работу о древнегреческом поэте Архилохе, творчество которого было неизвестно многим метрам факультета и простиралось от философии до явной непотребности.
Сотрудничал он в газетах и журналах, писал рассказы, статьи, очерки.
Круг интересов Сергея отличался необыкновенной широтой: он поклонялся перед Пушкиным и Гоголем, сердечно любил поэзию Есенина; зачитывался Булгаковым, очень интересовался мистическим и трагическим творчеством Эдгара Аллана По.
Не пропускал и ни одной литературной новинки: и «Лолита» Набокова, и только что появившийся в русском переводе «Улисс» Джойса были внимательно им прочитаны. В жарких студенческих спорах Вьюгин отличался резкостью суждений и бескомпромиссностью, он не считался ни с какими авторитетами, для него существовал один критерий - его собственное мнение. «Дон Кихота» Сервантеса он называл не шедевром, а скучной и нелепой книгой, главный герой которой своим «рыцарством» приносил всем одни неприятности. О том же «Улиссе» говорил скептически, хотя почти все вокруг восторгались Джойсом, многие даже не удосужившись прочитать, просто преклонение перед романом было очень модным и считалось признаком изысканного вкуса и высокого интеллекта. Вьюгин так не думал и рубил с плеча, не оглядываясь на самые почитаемые мнения: книга может быть очень сложной для понимания, но никогда специально зашифрованной, и если не хочешь быть понятым, то и читать тебя не стоит. А в «Улиссе» примечаний и комментариев столько, что в них растворится сам роман.
Как-то раз дискутировали о творчестве очень популярного в то время поэта, имя которого опустим. Мнения разделились, и спокойная дискуссия переросла в жаркий спор. И вдруг Николай Соколов, которого все считали высоколобым интеллектуалом, не выдержал и сорвался на крик: «Да что вы все нашли в этом «голубом» жиде?».
Вьюгин отвел в его сторону и посоветовал больше никогда в большой кампании не затрагивать тем еврейства и гомосексуализма - слишком много их вокруг, и неизвестно как потом такие выпады аукнутся.
Кроме филологии Сергея очень интересовала и философия, а книги зарубежных авторов после многолетних запретов стали тогда широко публиковаться. Появились труды Фрейда, Ницше, Шопенгауэра, Камю, Фромма. Сергей консультировал знакомого доктора, врача-невропатолога Евгения, помогал ему в написании большого очерка "Вместе с Фрейдом против бога". Ещё ему навсегда запомнилась фраза Артура Шопенгауэра:"Чем больше я узнаю людей, тем больше я люблю собак".
Жизнь до краев переполнялась литературой, но далеко не ограничивалась ей. Студенты ездили в самые известные музеи страны и в заброшенные уголки, где только начинали подниматься из руин, порушенные советской властью монастыри, старинные усадьбы. Они посетили Поленово, Шамордино, Оптину пустынь, Талашкино и многие другие известные миру и заброшенные места, варварски уничтожаемые:
...Деревянные церкви Руси,
перекошены древние стены,
подойди и о многом спроси,
в этих срубах есть сердце и вены...
Сергей Вьюгин не отличался особым даром в изобразительном искусстве, но с детских пор боготворил его. Он восторгался картинами Левитана, благоговел перед Федором Васильевым, который, несмотря на нищенски отпущенный ему земной срок (двадцать три года!), так проникновенно запечатлел родную Русь, ее тяжкую грусть и неяркие всплески сердечного веселья.
А иногда он застывал над инфернальными картинами Босха, над «Капричиос» Гойи и глубинные меланхолические думы преследовали тогда его, думы о предвечной пошлости и нелепости всей человеческой жизни, петляющей, по верной дороге в ад.
Часть студентов увлекалась картами, и порой ночи напролет просиживали за покером. Они пытались привлечь в свою кампанию и Сергея.
- Сереж, почему ты отказываешься, только попробуй, так увлекательно, настоящий экстаз.
- Я не хуже вас знаю игру в покер. Но еще я знаю, что покер - грубый примитив тайных карт Таро, на которых посвященные предсказывают любые события в жизни человека. Слово «Таро» в переводе с древнеегипетского, с языка Кеми, означает дорогу королей к высшей мудрости. Поэтому, ваш покер ребячество и глупость, а карты Таро мне раскинет сама жизнь.
Студенческая жизнь бурлила, как крепкая брага: были хохот и розыгрыши, ненависть и любовь, кокетство и откровенное ****ство, веселые пирушки, походы в рестораны с драками и без них. Да и как же без драк, ведь даже не безызвестный немец Иоганн Себастьян Бах участвовал в потасовках и даже дрался на шпагах.
Сергей тоже дрался, правда, не на шпагах, а руками и ногами. Один раз они повздорили в кабаке со студентами физинститута. Накачанные спортивные ребята поджидали их недалеко от ресторана, спокойные, абсолютно уверенные в своей победе. Откуда им было знать, что среди «гнилых интеллигентов» присутствовал профессиональный разведчик, поступивший в университет после службы в Афгане. Ну в общем физы не сносили голов, в чем принял участие и Вьюгин, хотя центральной фигурой нешуточного боя стал, конечно, «афганец», вырубивший двух самоуверенных бычков физов.
* * *
Иногда столы, заставленные сочными котлетами по-киевски, поджаристыми с хрустящей корочкой лангетами, запотевшие графины с кристальной водкой, армянский коньяк, красная и черная икра. А потом радовались кровяной колбасе на сковородке, черному хлебу с луком, дешевому портвейну. И часто бедный ужин среди друзей в общаге никто не променял бы на шикарный ресторан.
Случалось разное. Как - то после первого дня шумной свадьбы ребята зашли в комнату Димы Бешенного, что - бы уйти с ним на второй день. Дима спал как убитый, не сняв костюма, галстука и даже туфли. Давясь от хохота мужики растолкали его: ну, Дима, ты герой! Тот сел на кровати, протер глаза и, оглядев хохочущую кампанию, спокойно заявил: «Космонавты спят в скафандрах». Но хохмить умел не только он. Вьюгин протянул ему бутылку пива со словами: «А когда они просыпаются - обязательно похмеляются!». С тех пор титул
Димы повысился - он стал Бешенным Космонавтом.
* * *
В школьные годы Серёжа ездил к морю на поезде с мамой и папой только один раз. Они были в Феодосии, которая запомнилась ему навсегда. Впервые увиденный южный город, незнакомые деревья, кусты и цветы, бархатные тёмные ночи со звоном цикад, ласковое тёплое море и песчаные пляжи... Ещё руины генуэзской крепости, галерея Айвазовского и музей Александра Грина, впрочем, его "Алые паруса" восторга у Сергея никогда не вызывали.
А в студенчестве Сергей с друзьями объездил чуть ли не весь Крым, пожалуй, в Евпатории только не бывали. Гостили они и на черноморском побережье Кубани, много путешествовали друзья-студенты.
Однажды, возвращаясь из стройотряда, где они в глуши за два месяца несколько одичали, студенты решили рвануть в столицу. Их было четверо. Вьюгин сказал кассирше: «Купе до Москвы». Та резко и грубо ответила, что купе до Москвы нет, хотя бы нашлись четыре плацкартных билета. Но друзьям хотелось ехать своей кампанией, а не разбредаться по вагону.
- А куда есть купе? - спросил Вьюгин. Кассирша оторопела, ее вульгарно накрашенный рот невольно приоткрылся.
- А вам все равно куда?
- Почти, - безразлично ответил Вьюгин.
- Ну, в Минск есть,- промямлила распорядительница билетов. В Минске друзья еще не были.
- Вот и отлично, купе в Минск - бодро ответил ей Сергей. И четверка молодых путешественников отправилась инспектировать столицу Белоруссии.
Кроме учебы, перемежавшейся с гулянками и путешествиями всегда была музыка. От хулиганского панк-забоя до избранной классики: Моцарт, Бах, Вагнер. Для Вьюгина был еще Мусорский; он доставал также старые пластинки Федора Шаляпина и с глубоким почтением слушал их. Но все больше привлекал психоделический рок «Led Zeppelin», «Pink Floyd», «Genesis», «Сумерки богов» Криса Джордана. Безумно закрученные спирали мелодических исканий, дикие порой, но неожиданные внутри, когда реальность узнается по едва уловимым нюансам, ускользает в дымке и от того пугающе похожа на себя. Музыка, которая не рассказывает о суете времени, но знает все о наших душах. А без искры легкого безумия в этом абсурдном мире яркие звезды загораются очень редко... И звенел в голове аккорд большей композиции:
... Разбилась хрустальная ваза
осколки блещут еще ярче...
* * *
На каникулах Сергей ездил к другу на охоту. Он охотился еще до студенчества, с покойным отцом. Они караулили уток в прибрежных камышах, приносили домой порой около десятка тяжелых упитанных крякв. А иногда ходили вальдшнепиную тягу и возвращались в лучшем случае с двумя - тремя маленькими длинноклювыми лесными куликами, а то и просто любовались апрельской нежной зарей и слушали «хорканье» пролетающих вдалеке птиц. Но с другом у Сергея охота была иная.
- Поехали ко мне на заимку, - обычно приглашал Казимир Сергея. У Казимира действительно имелась настоящая заимка - его родители жили в конце глухой деревни, отдельным хутором, окруженным со всех сторон диким брянским лесом. Там вальдшнепов может и слышали, но внимания на них не обращали. Охотились преимущественно облавой на крупного зверя; в назначенный день хозяину усадьбы говорили, что два-три кабана отроплены в таком - то урочище. На хозяйском тракторе в прицепе ехали охотники и притравленные, злые как волки, лайки. Собачки без родословных, но знающие свое дело. Они вместе с загонщиками поднимали зверя из чащобы и гнали его на стрелков. Первый раз это показалось Сергею обжигающе интересным. Он стоял на просеке за густой елью. Вдали послышался ожесточенный лай собак. Вьюгин чуть насторожился, но появление зверя еще не ожидал. И вдруг, ломая кустарник, почти на него вылетел огромный щетинистый вепрь. Пена летела с его губ, за которыми рисовались страшные желтоватые клыки. Сергей на взлет выстрелил «жаканом» из тулки двенадцатого калибра ему под левую лопатку. Дальнейшее он помнит по секундам, отдельными кадрами. Несмотря на отличный выстрел, мощный коренастый зверь бросился на него. Страха не было, Вьюгин только мгновенно прикидывал куда послать вторую пулю, он знал, что в лоб стрелять бесполезно, - жакан не пробьет напрямую «башню» такого лесного «танка», срикошетит, уйдет в сторону. Сергей выстрелил из второго ствола в основание шеи. Отдачи он не уловил, запомнилось только как задергался кабан в крупных судорогах около его ног. Он переломил ружье и всадил патрон в один ствол. К счастью он не понадобился. Зверь еще немного подергался, разбрызгивая алую кровь по белому снегу. Как во сне Сергей помнил дальнейшее: примчались две серые остервенелые лайки и принялись рвать еще трепещущее бурое щетинистое тело. Сергей отбросил ружье и выхватил зачем - то из ножен охотничий кинжал. Выхватил, а зачем? Кабан уже затих, да и что бы он сделал ножом против многопудового свирепого зверя?
А как - то охота получилась совсем другой. В этот раз обложили лосей. Сергей долго стоял на «номере», холодный декабрь пробрал до костей. И хотя это абсолютно запрещено, Вьюгин закурил. Только он бросил окурок в снег, послышался треск морозных деревьев и в метрах тридцати от себя Сергей увидел красавца лося. Лось то ли почуяв запах дыма, то ли уловив звуки присутствия чужого, остановил свой размашистый бег. Он стоял как на картинке, прислонившись к большому размашистому дереву, раздувал ноздри, прядал ушами. Сергей выстрелил из одного ствола - сохатый рухнул. Но затем лось с трудом встал, и нетвердыми шагами попробовал уйти в сторону. Вьюгин добавил ему со второго ствола: великан - сохатый рухнул в снег. Он делал попытки подняться, но тщетно, ноги подламывались, смертельно раненый лось падал. Сергей на всякий случай перезарядил ружье и подошел к умирающему зверю. Он уже не двига