Списанный кадет (на конкурс)

 

 

Списанный кадет.

 

1.

Знаете ли вы, товарищи, что такое «списанный кадет»? Думаю, что понятия не имеете. А между тем, было в советской стране такое явление, достаточно редкое и совершенно не изученное с точки зрения марксистско-ленинской философии и психологии. Вот, скажем, поступает в военно-морское училище юноша романтический, с большим трудом поступает, между прочим, через конкурс десять человек на место, а поступив, понимает, что обманулся он в своих мечтаниях. Или его обманули. Это уже не имеет никакого практического значения потому, что нельзя явиться к начальству и сказать честно и ясно: «Я по молодости лет совершил ошибку глупую. Простите, но мне тут у вас не нравится. Вот вам мой рапорт и, как говорится, всего хорошего». Вернее, явиться-то можно, а вот уволиться – нельзя. «Ты Родине торжественную присягу перед лицом своих товарищей давал? – сурово спросит командир. И сам же за тебя ответит – Давал! Вот и служи!». С флота нельзя было уволиться. Но можно быть уволенным, и путей всего три: кто-то начинает косить под дурака, кто-то забивает на учебу, а кто-то – на воинскую дисциплину. Первые надеются снять с себя погоны сразу и навсегда, но должны при этом пройти серьезные испытания крепости характера в клинике психиатрии Военно-Медицинской Академии. Результат не гарантирован. Вторые и третьи после всех нарядов, выговоров и гауптвахт отчисляются, наконец, из училища и отправлялись служить матросами на флот нашей необъятной Родины, пополняя ту самую маленькую социальную группу, которая называется «списанный кадет», и если третий курс уже был пройден, то нести эту ношу остается «до первого приказа о демобилизации, но не менее полугода». Правда, есть одна оговорочка: «по решению командования». Так что ничего еще не кончилось, можно и полных три годика оттрубить, даже вылетев с последнего курса. Надо заметить, что списанный кадет, это изгой, в определенном смысле. То есть он никому не нужен. Его уже старательно вычеркнули из всех гроссбухов и ведомостей Alma mater, а в части, к которой он будет приписан, его не просто не ждут, но и видеть не хотят, ибо кому же нужен этот злостный нарушитель всего на свете. Ставь его на довольствие, оформляй входные документы, а через полгода снова оформляй, только теперь уже на выход. Одна морока. Для сослуживцев же он слишком умный и хитрый – пытался увильнуть от срочной службы, да не вышло. Вот и болтается, обычно, списанный кадет, как цветок в проруби, ожидая вожделенной воли, чтобы порвать этот кусок своей жизни, как черновик, и начать все сызнова. Но бывают и совсем исключительные особи данного вида, вся жизнь которых – сплетение каких-то случайностей, ошибок и неудач. И дай Бог, чтобы катаклизмы в их судьбе заканчивались, наконец, со снятием столь сильно давящих на плечи погон.

2.  

Хмурым вечером 17-го декабря одного из годов, названных позже «застойными», строй матросов шагал от зимнего причала города Кронштадта к штабу дивизии. Крупные хлопья снега облепляли разгоряченные лица, тут же таяли и стекали вниз тяжелыми каплями. Строй составляли молодые ребята, пару месяцев назад призванные на флот, и направлялись они к местам своей службы из форта Красная горка, где были сформированы, обмундированы и распределены. Последним, наклонив голову от снега и смахивая воду, стекающую со лба на нос, тащился матрос Андрей Петрович Смирнов. Андрею Петровичу шел двадцать второй год от роду и, в отличии от всех остальных, он уже имел немалый и разнообразный опыт военной службы, ибо был отчислен с пятого курса Военно-Медицинской Академии. От ближайшего будущего своего он ничего хорошего не ждал, поэтому угрюмо шагал позади строя, перекидывая из руки в руку старый чемодан. Академия не обеспечила его вещмешком, видимо в отместку за то, что он протянул со снятием с учета и получил последнюю зарплату не как матрос – 3,80, а как слушатель пятого куса – 96 рублей. Сволочной чемодан оттягивал руки.

У штаба остановились, из строя выдернули Смирнова и еще пару ребят, остальные разошлись курить. Мичман, который вел матросов, вынув из портфеля папки с личными делами, поднялся куда-то по лестнице и вернулся через короткое время без личных дел, но с главным старшиной. «Ну вот, старшина, принимай пополнение» - сказал он своему спутнику. - «А вам, бойцы, поясняю. Служить будете на бербазе.*Ну, бывайте». Мичман козырнул и поспешил на улицу, а главный старшина, приказав оставить вещи в дежурке, повел вновь прибывших в казарму, предварительно сообщив: «Я – главный старшина Белов. Советую запомнить!»

Казарма как казарма: длинное помещение, двухъярусные железные койки, моряки, занятые своими делами. Вроде все как всегда. Но чувствовалась в воздухе некая волнительная аура, дух водки и тушенки. Главстаршина построил новеньких в коридоре и сообщил, что в связи с большим праздником у него лично и у уважаемых годков, заниматься нашим воспитанием они пока не будут, а лишь познакомятся.

• А какой праздник, товарищ главный старшина? - поинтересовался один из троих, невысокий щуплый паренек.
• Ты что, этого призыва? – спросил Белов, к ним уже начали подтягиваться заинтересованные старожилы. – Смирно! – вдруг рявкнул он. – Представиться как положено!
• Матрос Сабанеев. – выпалил паренек в ответ, вытянувшись и глядя куда-то в потолок.
• Ну, какой же ты матрос. Ты еще дух. Вот придет приказ, и мы станем гражданскими, а ты – карасем. Так что и у тебя тоже сегодня праздник – сто дней до приказа. Но встречать его ты будешь в гальюне. Вася – крикнул Белов кому-то вглубь казармы – забирай моряка и обеспечь инвентарем. А ты кто такой? – и он повернулся ко второму бойцу.
• Матрос Семашко. – бойко ответил тот.
• Кем на гражданке был, дух карасиный Семашко?
• Землеустроителем.
• Кем? Траншеи что ль копал? Так это не к нам. Это в стройбат. А делать–то что-нибудь умеешь?
• Права есть. На грузовик. Нас в школе учили.
• Ну вот и отлично. Будешь к делу приспособлен. – удовлетворенно проговорил Белов. – А теперь за товарищем своим в гальюн. Бегом!

Настала очередь Смирнова.

• А ты что за птица?
• Да как тебе сказать…
• Вторым видом, что ли?
• Что такое «вторым видом»? – спросил Андрей.
• Ну, сорок пять суток отслужил?
• Я пятьдесят восемь только отсидел.**
• Та-а-к. Не понял. Поясни.
• Отчислен с пятого курса Военно-Медицинской Академии за грубые нарушения воинской дисциплины.
• С какого – выпучил глаза Белов.
• С пятого, с пятого. – подтвердил Андрей.
• Так ты с нами уходишь, что ли, хулиган.
• Само-собой. По следующему приказу.
• Парни! – обратился главстаршина к ребятам, стоявшим у него за спиной. – У нас новый годок! Стакан годку! ***

Кто-то сразу протянул стакан полный водки.

• А закусить? – спросил Смирнов. – Целый день толком не жравши.
• Держи! Вот хлеб, вот тушенка, сало. Хочешь – масло, сгущенка. Давай. Пусть приснится дом у речки, баба голая на печке, самогона целый таз и Устинова приказ. – процитировал он старую годковскую присказку.

Андрей выпил залпом, крякнул и закусил хлебом с тушенкой.

• Ну пошли продолжим. Расскажешь о себе, что, да как.
• Нет, ребята, спасибо. Вы празднуйте, а я устал как собака. Мне бы прилечь.
• Не вопрос! Койку годку! – кто-то уже застилал одну из нижних кроватей. – Ложись, отдыхай. Завтра поговорим.

Андрей лег, а праздник тем временем набирал обороты. После песен под гитару последовало, наконец, то, чего Смирнов и ожидал - команда «караси подъем!». С верхних коек с ловкостью обезьян посыпались бойцы, быстро одеваясь и обуваясь, они построились в коридоре, и какой-то пьяный годок гнусавым голосом начал произносить перед строем нудную матерную речь, чем несказанно веселил собравшийся поглазеть личный состав. Через короткое время он отвлекся, а другой годок, проходя мимо, сказал: «Что вы тут торчите, как лом в говне. Отбой!». Бойцы поскакали в койки. Вернувшийся «воспитатель» был возмущен. «Кто разрешил разойтись!? Подъем!!!». Этот цирк повторился еще несколько раз, после чего рявкнул кто-то авторитетный, может быть Белов, и все разошлись, кто допивать, а кто, наконец, на боковую.

Смирнов все это уже видел на Красной горке: безделье, порождающее пьянство и годковщину. Но пребывание в форте было заведомо временным и коротким. По мере прибытия списанных кадетов их формировали в команды и отправляли на Северный флот. Там они дослуживали свое, и можно было с большой долей вероятности рассчитывать на попадание в нормальную часть, где служба хоть и нелегкая, но настоящая, без этих глупостей и скотства. Андрей заболел пневмонией как-раз в момент комплектования такой группы и, выйдя из госпиталя, оказался единственным в своем роде на всю часть. Что с ним делать? И тогда его присовокупили к совсем другой группе – группе только что призванных моряков, и отправили с ними в Кронштадт. «Елки-палки! - думал Смирнов, - И здесь тоже самое. Еще и похуже будет. Завтра проспятся и начнут задирать списанного кадета. К гадалке не ходи. Без мордобоя не обойтись, а там ребятки, я вижу, накачанные. Дерьмово!». Страха особого не было. Была досада. И обида на судьбу, жесткая беспросветная обида, засевшая в душе еще на первом курсе и с годами лишь усиливающаяся. Однако, усталость и выпитая водка взяли свое, и Андрей провалился в глубокий сон.

*   - береговая база.

** - имеется в виду – не гауптвахте.

*** - градация по сроку службы на флоте отличалась от таковой в армии. До полугода – дух, до года – карась, до полутора лет – борзый карась, до двух лет – полторашка, до двух с половиной лет – подгодок, до трех лет – годок, после трех лет и до демобилизации – гражданский.

 

 

 

3.

Команда «подъем» сопровождалась оглушительным сигналом трубы, разлетающимся из радиоточек. Она моментально вырвала Андрея из бездны сна, даже раньше, чем в голову вернулось сознание. Смирнов сел на койке, пытаясь собраться с мыслями, и потянул к себе одежду, сложенную рядом на баночке.

• Ты чего? – спросил сосед по койке. – Куда? На зарядку, что ли собрался. Лежи, нам рано.
• Да нет. Я в гальюн.
• Лежи, говорю. Там сейчас не протолкнуться. Мы позже ходим. Кстати, меня Костей зовут. Константин Лупан из Кишинева.

Сосед говорил спокойно, как со своим, Андрей услышал в его речи мягкий молдавский акцент. Когда минут через пятнадцать главстаршина Белов увел строй на утреннюю пробежку, оставшиеся в казарме годки начали вставать, одеваться и приводить себя в порядок. «Нет – подумал Смирнов, - тут все же лучше, чем на Красной горке, тут хоть какой-то порядок есть». Константин оказался весьма здоровым парнем с угловатой фигурой, кривыми кавалерийскими ногами и рябым, будто рубленным лицом. С Андреем он был очень благожелателен и, после посещения мест общего пользования устроил небольшую экскурсию по казарме.

• Воды горячей нет. Баня раз в неделю по пятницам. Вот тут баталерка,* баталер Петя подгодок – познакомишься. Тут учебные классы, а это ленинская комната. Тут пожарные спят, тут – караул, здесь транспортники. Ты, кстати, куда хочешь? Иди к нам – к минерам. У нас командир отличный.

После завтрака Белов отвел трех новичков к командиру. Командир, капитан третьего ранга Алексей Алексеевич Иванченко сидел за широким обшарпанным письменным столом и листал личные дела. Рядом стоял дежурный офицер – старший лейтенант, и давал какие-то пояснения.

• У этого права есть. Опыта нет, но – дело-то наживное. А с этим вообще не знаю, что делать! Вы почитайте личное дело, характеристику. Ему же оружие доверять нельзя!
• Так. – Командир поднял глаза от бумаг. – Семашко в гараж. А этих двоих в караул. Федорыч просил.
• Как же Смирнова в караул? А характеристика!
• Да брось ты! Понапишут всякой херни. В караул к Каре. Там научится Родину любить. Все.

«Ну, в караул – так в караул. – думал Андрей, выйдя из кабинета командира. – Дело не новое. В Академии в караулы ходили, Устав караульной службы учили. Только вот какая еще кара? За что?». Ответ на этот вопрос не заставил себя долго ждать. В коридоре стоял богатырских размеров мичман, ростом под два метра, пузатый и с огромными черными усами.

• Где тут мои? Кто в караульный взвод? – раскатился по помещениям его зычный бас.

Смирнов и Сабанеев подошли к нему.

• Я мичман Кара, зовут меня Сергей Федорович. Уяснили? Чтоб служили справно! Я ведь наряды там объявлять или на губу сажать не буду. Глупости это. Я сам вам и прокурор, и адвокат. Приговоры свои не отменяю и сам исполняю. Вот этим – и он показал им свой огромный волосатый кулак.

По дороге в казарму Сергей Федорович выяснил, что Сабанеев только призвался и с ним все было понятно.

• Ты, Смирнов, из училища ведь? Вы же там в караулы-то ходили?
• Из Военно-Медицинской Академии я. Там в караулы не ходят – безбожно соврал Андрей.
• В Академии в караул не ходят?
• Да нет. Медицина же. – продолжил Андрей вранье.
• Плохо! Ну, хоть Устав-то караульный знаешь?
• Сдавал зачет. Но еще на первом курсе. – Это уже была правда. Почти.
• Тогда вам две недели на подготовку. От нарядов и работ не освобождаетесь, а сдавать будете мне непосредственно. Уставы получите под роспись.

* - кладовка

 

Есть в химии такой процесс – титрование. Не вдаваясь в науку, можно описать его так: в один раствор постепенно добавляют другой, по капельке. Упала капля – цвет жидкости изменился. Перемешали – все восстановилось. Снова капнули, опять перемешали. Но когда-то наступает момент последней капли, после которой уже перемешивай – не перемешивай, цвет не восстановится. Перетитровка. Вот так и в душу человеческую всю жизнь сочится всякая гадость. Капнет подлость, и изменится цвет жизни, потемнеет. Капнет горе, и опять все вокруг черно и беспросветно. Но жизнь бежит дальше, тщательно перемешивая плохое с хорошим, и возвращается розовое и голубое, и восстанавливается прозрачность. Важно только не перетитровать. Важно, чтобы была все-таки возможность вернуть в жизнь солнце, доброту, радость. Иначе нельзя. Иначе – тупик.

В душу Смирнова к его двадцати одному году накапало уже столько темного, что среднестатистическому человеку, живущему в нормальной стране в мирное время, хватило бы на всю жизнь с лихвой. Но как-то пока все разбалтывалось, растворялось. Ведь много существует растворителей печали. Тут и работа интересная, и спорт, и хобби, и книги. Но самыми универсальными и действенными во все времена были друзья, водка и женщины. И если душа, трясясь в страхе перед перетитровкой, требовала незамедлительного разбавления гадости чем-то светлым, то никакие препоны и запреты уже не работают, просто не имеют значения.

Падение первой капли совпало с окончанием школы. В прекрасном настроении Андрей возвращался с последней предэкзаменационной консультации, но еще на подходе к дому понял - что-то случилось. Сердце замерло в предчувствии беды, а дома он узнал, что умерла бабушка, с которой прошло все его детство. Но это была не боль, а скорее растерянность от того, что смерть вообще возможна. Последний экзамен, выпускной вечер, поступление в Академию, все это быстро и легко растворило первую каплю.

Вторая капля последовала тут же. Что знал Андрей о военной службе до Академии? Да ничего. Единственный в семье военный – дед, капитан третьего ранга, который мог бы рассказать, что это такое. Но он давно умер. В названии «Военно-Медицинская Академия» внимание акцентировалось на словах «медицинская» и «академия», но никак не на «военная». А зря! Первый месяц, второй, и пришло, накрыло страшное осознание того, что это навсегда. В семнадцать лет Андрей Петрович надел погоны для того, чтобы снять их лет так через двадцать пять. Это вечность, в течении которой он будет отдавать честь, пока не отдаст ее всю без остатка. Внутри что-то оборвалось. Стоя в кабине телефона-автомата он кричал отцу, что тот не имел права так поступать с ним, он молил что-нибудь сделать, прекрасно понимая, что сделать ничего уже нельзя, а слезы текли и текли по щекам. Интуитивно Андрей обратился к стандартным растворителям печали, выбрав из универсальных, конечно, самые простые и доступные: друзей и водку. Это полностью расходилось с канонами военной службы, и порочный круг «наказание – нарушение – наказание» начал затягиваться удавкой. Но жизнь разболтала и перемешала и столь густую темень. Молодая психика восстановилась, приспособившись к реалиям. Однако, все еще было впереди. Андрею захотелось писать стихи, они как-то сами появлялись теперь у него в голове.

Как рано приходит весенняя ночь,

Глаза ослепив осязаемой мглою.

Лишь память тогда остается с тобою,

Печальную гостью не выгонишь прочь.

Пред нею стоишь – беззащитен и гол

И тьмы покрывало хватаешь стыдливо.

Но взгляд не находит того, что б смягчило,

Души умирающей жгучую боль.

Неспешно, без слез ты уходишь туда

В забытые мысли, былые мечтанья.

Мечты, что не сбудутся уж никогда,

Отпетые хором больного сознанья.

И вот насладившийся болью тупой,

Свой страх ощутив перед именем Время,

Ты сбросишь на миг непосильное бремя,

Найдя выключатель дрожащей рукой.

Боюсь темноты как мальчишка боится.

Боюсь Темноты, и она это знает.

В лицо мне с усмешкой перчатку бросает,

А я не решаюсь за ней наклониться

 

4.

Прошла неделя – время знакомства. Знакомства с частью, с ее порядками, с офицерами, с сослуживцами. Выяснилось, что командир не любит личный состав. Видимо, место службы и должность не соответствовали его представлению о том, чего он заслуживает. С матросами он не общался и посему был для них фигурой мифической. Зато мичман Кара оказался человеком добрым и мудрым, бойцов своих в обиду не давал, а страшные наказания при помощи своего могучего кулака применял крайне редко, только когда уж совсем ни в какие ворота. Как и ожидалось, далеко не все приняли Смирнова как годка. Караси и полторашки видели в нем еще одного потенциального деспота, к слову сказать, годковщина была весьма умеренная, но мелких деспотов хватало. Подгодки тоже смотрели на него косо, пытаясь оспорить право Андрея пользоваться привилегиями старослужащего. До открытого мордобоя пока не доходило, но было понятно, что без этого не обойдется.

От Константина Смирнов узнал, что в части есть медицинская служба, возглавляет которую капитан Зураев. Кроме начальника там работают гражданские тетки – врачи, фельдшеры и пара химиков –полторашек. В здании казармы за углом – медицинские кабинеты, а есть еще и лазарет, но находится он не здесь, а на территории бригады подводных лодок. Обоих санинструкторов звали Николаями, один был высок и здоров как слон, а второй - маленький и пухлый. Пат и Паташон, да и только. Андрей про себя назвал их Коля большой и Коля маленький. Ребята они оказались простые и доброжелательные и сообщили, что начальник – зверюга, лупит их почем зря по любому поводу, но так как сейчас он в отпуске, то у них просто лафа. Прием больных ведет Анна Лазаревна – добрейшая женщина и врач хороший, она бойцам как мать родная, а в лазарете - доктор Галкина. Та еще стерва. Ей на глаза лучше не попадаться - тут же работать заставит. Фельдшер у них один, но это мичманские должности, так что попасть в медслужбу у Андрея вряд ли получится. Хотя чем черт не шутит.

Чтобы достойно встретить новый год командир решил провести уборку территории для чего объявил субботник. Зима стояла теплая, погода была отменная, и весь народ высыпал во двор, расценивая совместный труд как развлечение и отступление от серых будней. Работали и офицеры, и военнослужащие женского пола, и гражданские. Атмосфера праздника подогревалась веселой музыкой по трансляции и спиртным с приготовленной тетками домашней закусью.

• Вон Графиня, то есть Галкина. Татьяна Алексеевна ее зовут - сказал Коля маленький.
• Почему Графиня?
• Узнаешь. Хочешь, поговори с ней. Но, по-моему, пустое это.

Андрей не сразу решился, но все же подошел, выбрав момент, когда Галкина прекратила беседу с какой-то своей подружкой. Татьяна Алексеевна - женщина лет тридцати пяти, маленькая, сухая и резкая обладала высоким и пронзительным голосом, смехом, похожим на кашель и надменным выражением лица. То, что называется - «на расстоянии вытянутой руки».

• Добрый день, Татьяна Алексеевна! Разрешите обратиться? – начал Смирнов.
• Что Вам угодно, молодой человек? – спросила Галкина, задрав нос кверху и как будто не раскрывая рта.
• Позвольте представиться – Андрей Петрович Смирнов, окончил полных четыре курса Военно-Медицинской Академии. Могу работать санитаром, фельдшером. – подхватил Андрей ее специфическую манеру общения. – Хотелось бы служить по специальности.
• Я знаю кто Вы. Мне доложили. Однако, химиков у нас достаточно, а в фельдшеры Вас не возьмут. Лично мне Вы не нужны. Тут и без вас хулиганов хватает. – Галкина отвернулась, всем видом показывая, что разговор окончен. Но вдруг добавила – Впрочем, вернется Зураев, он начальник - вот пусть и думает.
• Благодарю. Честь имею. – Андрей до конца выдержал тон беседы.

«Похоже я ей не понравился» - подумал он – И правда - графиня, такая точно не возьмет» - и добавил про себя еще пару прилагательных явно не печатного формата. «А начальника-то она не любит. Откровенно не любит».

 

• Так, товарищи. У нас новенький, понимаешь ли. Тебя из какого училища выгнали? Ну, представься. – Старший лейтенант, который вел политзанятия, обратился к Смирнову. Был он не многим старше Андрея, помят, неухожен и вместе с ним в класс вошел ядреный запах перегара.
• Из Академии.
• Что? Какой академии?
• Медико-Хирургической Академии. Отчислен с пятого курса. Смирнов Андрей Петрович. – наконец представился Андрей.
• Ах, вот оно как, понимаешь ли. – у старлея появилось неприятное предчувствие, что к его похмельной головной боли сейчас добавится еще одна головная боль от этого бывшего курсанта. – Так ты, Андрей Петрович, уже и политэкономику сдал, понимаешь ли?
• Если Вы имеете в виду политэкономию, то, конечно, я ее сдал. – ответил Андрей довольно ехидным тоном. Бойцы навострили уши в надежде, что скучнейшее занятие может превратиться в развлечение.
• А вот мы сейчас проверим твои знания, понимаешь ли. Ну-ка, скажи нам, на чем жиждется преимущество социализма, над капитализмом.
• Простите, Вы спросили на чем зиждется? – сказал Смирнов с акцентом на последнем слове, а затем, вытянувшись в струнку, выпалил – Учение Маркса всесильно потому, что оно верно! – и добавил, уже расслабленно, как бы доверительно,– так великий Ленин сказал.

У старлея покраснели щеки, а народ уже давился смешками.

• Самым умным себя считаешь, понимаешь ли. Выйти к карте и показать Баб-эль-Мандебский пролив.

Шоу – так шоу, подумал Андрей и бодро заявил – Я понятия не имею, что это за пролив, товарищ старший лейтенант.

• Как это так, понимаешь ли?! Ты же на флоте служишь, а каждый моряк должен знать такие элементарные вещи.
• А что, позвольте поинтересоваться, наша бербаза в плавание уходит? – Смирнов еле сдерживался, чтобы не заржать. Народ уже не сдерживался.
• Сядь, понимаешь ли. И заткнись. Чтоб я тебя больше не слышал.

Этот урок имел для Смирнова самые неожиданные последствия.

 

5.

Капитан медицинской службы Руслан Георгиевич Зураев сидел за рабочим столом, сняв тужурку и развалившись в кресле, когда в кабинет, робко постучав, вошел Смирнов.

• Прошу разрешения. Вызывали, товарищ капитан?
• Смирнов?
• Так точно!
• Отлично. Садись. Ты не татарин?
• Нет. А что, надо быть татарином? Буду.
• Нет, не надо. – сказал Зураев и наклонился к личному делу, которое лежало раскрытым перед ним на столе.

«Чудной мужик. При чем тут татарин?» - подумал Андрей и стал рассматривать начальника медслужбы. Чем руководствовались родители, называя сына Русланом, Бог знает, но вырос богатырь под стать пушкинскому. Как и большинство кавказцев Руслан занимался единоборствами, о чем свидетельствовали деформированные борцовские уши. Росту он был под сто девяносто, в плечах широк, в талии узок, и если добавить к этому красивое осетинское лицо со слегка надменными с поволокой глазами, то можно было догадаться о том, что проблем с женским полом доктор Зураев не испытывал.

• Что ты там устроил на политзанятиях? – вдруг спросил капитан.
• Да ничего, в общем-то.
• А что ж тогда Поликарпов после этого занятия к замполиту рванул и заявил, что ты политподготовку срываешь?
• Да он же ересь какую-то несет.
• Несет. А тебе-то что! Вот не подпишет тебе характеристику замполит – наслужишься вдоволь. Дурак. Короче, Поликарпов сказал: либо он, либо ты. Хотели тебя на политзанятия к мичманам определить, но они ни в какую, не хотят перед матросом позориться. Пришлось мне тебя к себе забрать. Будешь учиться Родину любить с девками. Эту женскую группу я веду, так что сидеть и молчать в тряпку. На бабские штучки не вестись. Понял?
• Так точно, товарищ капитан.
• Так ты точно не татарин?

«Господи! Что это у него за навязчивая идея?» - подумал Андрей, а вслух ответил

• Да точно. Не сомневайтесь.
• Ладно. Давай, поведай за что нынче с пятого курса выгоняют.
• За драку.
• А подробнее. Я, знаешь, такие истории страсть как люблю. Я и сам помахаться непрочь. Давай-давай, рассказывай. – и Зураев потер руки в ожидании.

«Ну да! Сейчас! – подумал Смирнов. – Спешу и падаю. Интересно ему!»

• Да в городе подрались по пьяни в самоволке, а менты повязали. В комендатуру сдали - вот и весь скандал.
• Черт с тобой! – Руслан был заметно разочарован. - Не хочешь – не надо. Потом поделишься. Короче, у меня химик в госпиталь ложится. Язва у него. Пролечится и на комиссию – вопрос решенный. Так что место в моей службе освобождается. Я тебя готов у Кары забрать, если только ты не татарин.
• Да не татарин я! - перебил капитана Андрей.
• Тогда собирай манатки и отправляйся в лазарет в бригаду подводных лодок, знаешь где?
• Знаю.
• Придешь – обратишься к доктору Галкиной Татьяне Алексеевне. Скажешь, что я прислал химика вместо Коли. Там и будешь теперь находиться постоянно, обязанности она тебе разъяснит. Все. Шагай, нетатарин!

Сказать, что Андрей был рад, это не сказать ничего! Несколько смущала навязчивая тема про татарина. Видно где-то на жизненном пути пересеклись интересы Зураева с людьми этой национальности и, похоже, весьма злопамятный доктор навсегда поставил себе какую-то вешку. Но ему, Смирнову, до этого никакого дела нет. Хотел в медчасть, на тебе медчасть, о лучшем сегодня и мечтать нельзя.

Не спалось. Эйфория, охватившая душу Андрея, после перевода в лазарет еще не выветрилась. Плевать, что Графиня, то есть Татьяна Алексеевна, отнеслась к новому химику, мягко говоря, прохладно. Ерунда. Жил он теперь в лазарете, спал в комнате дежурного врача, и не было у него подъемов и отбоев, строевых занятий и даже политзанятия будут не с матросами, а с женской частью береговой базы. Это не служба, а лафа. Конечно, придется рассказать начальнику о том, за что из Академии поперли, похоже от этого любопытного не отвертишься. Да и черт с ним, стесняться-то нечего. C этими мыслями Андрей уснул.

Страшный сон Андрея Петровича.

Как будто лето, выходит курсант Смирнов из бара «Янтарь» и направляется к Кировскому проспекту. Выпил он не много, но романтическое настроение уже поселилось за пазухой фланки*. Девушка, кинувшая на него заинтересованный взгляд, это уже почти невеста. В садике он знакомится с Наташей. Город давит, погода шепчет, а любовь взаимна. Где бы время провести? Тут рядом котельная, в которой работает кочегаром друг Кирюха. Киры нет. Дежурит Ваня Рогов. Иван не имеет образования, но зато уголь в топку может кидать сутками. Собственно, больше он ничего и не умеет. «Да, Бога ради, ребята. – улыбается он. - Отдыхайте на здоровье. Хоть целый час». И бражки наливает, на изюме поставленной. А через час говорит: «Все. Андрюша, твое время вышло. Теперь ты иди домой, а девочка эта со мной останется». Но это же не правильно. Ерунда какая-то. Девчонка смотрит со страхом, и договора такого не было. А Ваня не шутит. Здоровья в нем на пятерых, и бражки своей он залил в себя уже не одну кружку. «Нет – говорит Андрей – Наташку я тебе не отдам». «Как это не отдашь? А куда же ты денешься?!» - и понимает Смирнов, что выхода-то нет, драться с ним глупо - убьет, не драться тоже глупо, бессмысленно. Интуитивно проводит правой рукой Андрей и натыкается на трубу металлическую. А дальше, уже не помня себя, бьет трубою этой Ивана по голове. Тот падает, девушка кричит. Бежать. На улице девчонка шепчет: «Я не забуду, как ты сказал - «Наташку я тебе не отдам!»». Что дальше? Одна дорога - в милицию. «Я убил человека!».

Андрей проснулся. Который раз ему снился этот полусон - полуявь. Все правильно, все так и было, и каждый раз, как будто холодной водой облили. История закончилась значительно благополучнее, чем могла бы. Слава Богу, начальник курса, прибыв в отделение милиции, забрал все документы, ибо военный человек милиции не подзаконен. С Ваней, который и не собирался помирать, но полежал в больнице недели три, вопрос урегулировали деньгами. Но Академия, перестраховавшись, все же направила документы на отчисление. Похлопотать было некому, и отчисление состоялось.

Накинув шинель на плечи, Смирнов вышел на крыльцо лазарета и закурил. Перед ним был убранный от снега плац, освещенный полной луной и редкими фонарями. Пусто, одиноко, тоскливо. «А пацаны сейчас к зимней сессии готовятся, - подумал он - а потом, наверное, отмечать Новый год на дачу поедут. Без меня». И так себя жалко стало, аж до слез. «Ну ничего, ничего. В апреле - приказ. Сразу, конечно, не отпустят, но в июне точно домой. Документы в Первый мед подам, и черт с ним, с потерянным годом. Все еще будет, все успеется» - успокаивал он себя. Но на сердце все равно лежал груз стыда за недоделанную, брошенную работу. Хоть за прошедшие годы и свыкся Андрей со службой, привык к ней, но, конечно, если бы представилась возможность, ушел на гражданку, не задумываясь. Но не так! Не вышвырнутым нашкодившим щенком! И перед друзьями не совсем удобно, будто предал он их, им еще столько лет тащить эту ношу, а он взял и соскочил. Не сдюжил. Смирнов понимал, что во всей этой мешанине мыслей что-то верно, что-то ложно, но разобраться не мог, да и не особенно стремился. Холод забирался под шинель, окурок начал жечь пальцы. Пора спать.

* – фланелевая матросская рубашка.

 

6.

И потекла служба химика: мытье полов, получение на камбузе и раздача пищи больным, хождение на почту за посылками, доставка анализов в госпиталь и получение результатов, сдача белья в пр