АРМЕЙСКАЯ ИСТОРИЯ

АРМЕЙСКАЯ ИСТОРИЯ

Рассказ

1

Ефрейтор Степан Пальчевский, переминаясь с ноги на ногу, стоял у тумбочки. Сегодня он в наряде дневальным. Посмотрел на часы — стоять два часа, потом два часа свободная смена. Это значит, в течение двух часов протирать пол в казарме и туалетной комнате, отдраивать раковины и краны, стереть пыль с табуреток, подоконников, кроватных спинок. Одним словом, служба. Потом — два часа сна. Этот сон в наряде — то ли сон, то ли неизвестно что; чаще какое-то полузабытьё, в которое отключаешься и, кажется, всё слышишь, и готов вскочить по первому слову. Но таков порядок согласно Уставу внутренней службы, нарушению не подлежит.

Служить Степану осталось полгода, полгода уже позади. Он окончил факультет журналистики и до призыва в армию немного поработал в редакции областной газеты. Конечно, мечтал о большем — о работе в редакции крупного журнала, международная журналистика, ТАСС... Но это потом, после службы в армии. Благо, для солдат с высшим образованием срок службы сократили до одного года.

Из каптёрки вышел старшина Ожерельев. В звании сержанта, он был назначен к нам, в ракетный полк противовоздушной обороны, на должность старшины автомобильной роты. Его обязанность — следить за порядком в роте согласно тому же Уставу внутренней службы. Сверстник Степана, Георгий Ожерельев уже обладал солидным животом и был довольно крупным мужчиной.

Степан, как положено, подтянулся, и уже было открыл рот, чтобы подать команду: «Дежурный, на выход!» Но старшина остановил его жестом — «Не надо».

— Ты вот что, Степан. Отстоишь у тумбочки, зайди ко мне в каптёрку, поговорим. А казарму за тебя выдраят. Дам наряд вне очереди любому молодому солдату, и будет полный порядок.

Что говорить, служба у старшины не «пыльная». Распределяй солдат по нарядам — кого дневалить, кого — в караул, кого — на кухню. Потом присматривай за порядком, сиди в каптёрке, читай, пиши... Чего ещё желать в армии?

Но был один червь где-то внутри старшины, который постоянно грыз и не давал ему покоя. Здесь не было достаточно развитых образованных слушателей, которые могли бы по достоинству оценить его, Гоши Ожерельева, ум и способности.

Другое дело — ефрейтор Пальчевский. Высшее образование, к тому же не техническое, литературное. Не сегодня-завтра его ждут большие дела, известность, возможно, слава. Это достойный собеседник, не то, что серая солдатня.

Отстояв у тумбочки положенное время, Пальчевский передал штык-нож, которым вооружались дневальные, своему сменщику и пошёл в каптёрку.

— Разрешите, товарищ старшина?

— Проходи, Степан, садись. Закуривай. Старшина пододвинул к нему по столу пачку сигарет и пепельницу.

В каптёрке пахло новой одеждой — вдоль стены развешены парадные солдатские мундиры; на стеллажах сложены каски, сапёрные лопатки, походные фляжки. Отдельно — пирамида с противогазами.

— Спасибо, у меня свои. Пальчевский достал пачку «Примы», вытащил сигарету и закурил. — Слушаю вас, товарищ старшина.

— Давай на «ты», Степан. Мы с тобой ровесники, одного призыва.

— В армии я предпочитаю уставные отношения, но как будет угодно, — ответил Степан.

Старшина хотел расположить Степана к дружескому разговору, на равных.

— Хочу спросить у тебя, как у литератора, журналиста. Я всегда считал, что литераторы и поэты — самые умные люди.

— Почему ты так решил?

— Литература — это энциклопедия жизни, её квинтэссенция. Только самые умные могут заниматься таким трудом.

— Ум в литературном творчестве — не самое главное, хотя и важная составляющая. Под собственно умом подразумевается способность к рациональному мышлению. Это прерогатива научных трудов. Художественное творчество — это другое. Это, прежде всего эмоции, чувства. Любое произведение искусства, будь то живопись, скульптура, архитектура или литература, действуют на чувства людей, будят в них те или иные эмоции. Едва ли кого можно назвать умным среди персонажей Шекспира. По большому счёту они все губят друг друга, проигрывают в жизни. Какой тут ум? Но зрители в зале театра следят за развитием действия, затаив дыхание. Вот это и есть искусство — покорить чувства зрителей, заставить их выйти из театра с обновлённой душой, иногда — вытирая слёзы.

А разве, грубо говоря, не дура радистка Кэт в романе Юлиана Семёнова «Семнадцать мгновений весны»? Штирлиц предупредил её об опасности выдачи себя, а значит и всей их группы, русским языком во время родов. Предложил рожать в Швейцарии, он мог всё это устроить. Но она отказалась. В результате Штирлиц оказался на грани провала. Есть поговорка: глупый друг опасней умного врага. Ему пришлось вступить в отчаянную борьбу с Мюллером, чтобы выполнить стратегически важное задание Центра. Но мы, читая роман или просматривая фильм, переживаем за неё с замиранием сердца. Давно известно, когда шёл на экранах телевизоров этот фильм, на треть в городах сокращалась преступность. В этом талант автора.

Или взять роман Алексея Толстого «Хождение по мукам». Главные персонажи — Рощин и Телегин. Они враги. В своей борьбе руководствуются противоположными взглядами. Но нам не важно, кто из них умнее. Оба глубоко порядочные и умные люди. И мы одинаково сопереживаем обоим, следя за их борьбой на страницах романа. Даша и Катя. Это красивые интеллигентные русские женщины. Мы опять же не думаем — умны они или нет в складывающихся жизненных обстоятельствах. Мы беспокоимся за них так, будто это родные люди; или это мы сами всё переживаем вместе с ними. Автор выполнил свою главную творческую задачу — ввёл читателя в психологический аспект жизни персонажей.

— Вот почему девушки любят стихи и записывают их в тетрадки, — как-то по-своему всё это понял старшина.

— О девушках — особый вопрос. Стихи воспринимаются душой, для этого её нужно иметь. Она, конечно, есть у всех. Но, нередко, закоснелая, чёрствая, глухая к красоте и тонкости восприятия мира. Таких людей называют «душевноубогими», людьми «с человеческой недостаточностью». Девушки эмоционально более развиты. Не все одинаково, разумеется. Если ребёнок родился и рос с душевно тонкоорганизованной матерью, он вырастет настоящим человеком; если нет — душевноубогим. Мужчины менее эмоциональны. Они как были испокон веков, так и остались в основном добытчиками. Как ни крути, а детей растит женщина. Спроси у любого из нас, мужчин, кто дороже всех? Прислушавшись к себе, ответим: мать. Какое первое слово произносит ребёнок? Мама. Какое последнее кричит в смертную минуту? «Мама!»

— Э-э, пустое. Главное то, что я умею управлять людьми.

— Это как же. Если не секрет.

— А вот так. Нет такой девушки, какую бы я захотел и не мог иметь!

Старшина сказал это с таким восторгом, словно забил решающий шар в лузу. Чуть наклонившись через стол в сторону Пальчевского, старшина продолжил:

— Умные люди, вроде нас с тобой, должны иметь всё, что пожелают! — он даже привскочил от возбуждения.

— А не подавимся? — поинтересовался Степан, раздавливая в пепельнице окурок.

— Вот, смотри.

Старшина выдвинул ящик стола и вытащил оттуда ворох писем. — Да ещё чемодан у меня забит письмами. Все от девушек. Пишут со всех концов Союза. Все признаются в любви. Все мечтают о встрече. Я чувствую свою неограниченную власть над ними! Вот что значит литературное слово в руках умного человека! Это ли не способ управления людьми?! Нет, Степан, ты не прав. Писатели и поэты — умные люди. Надо только уметь использовать их ум в своих целях. И я тебя научу, хоть ты и с высшим образованием, а я нет. Возьмём, например, вот это:

Где, скажи мне, та, чью прелесть

Пел ты, в сердце уязвлённый,

Полный пламенем волшебным

Вдохновенный и влюблённый.

Какая девушка не откликнется на такие стихи? Они живут мечтой о любви и внимании. Дай им это — и ты получишь всё.

Или это:

Скорее! Ко мне на сердце,

В объятья мои навсегда!

Теперь я — всё твоё небо,

Ты лучшая в небе звезда.

Степан слушал его и думал: «Кто передо мной? Нормальный человек или псих?». Засмеялся.

— Что тут смешного? — удивился старшина.

— Нормальная девушка получит удовольствие, прочитав такие стихи, и, конечно, поймёт чувства поэта. Но при чём здесь ты? Ты знаком с ней заочно, а от заочника такие слова — просто «лапша на уши». И где ты их находишь, столько девушек?

— Да хоть где. Из газет, журналов. Все хотят, чтобы на них обратили внимание. Да не какие-нибудь неинтересные мужланы, которые двух слов связать не умеют. Да и от солдат. Мало ли у них было подружек.

— И есть?

Старшина посмотрел на Степана и промолчал.

— Это ж сколько нужно времени на такую массу писанины, — удивился Степан. — А мать-то у тебя есть?

— Конечно.

— Ты ей пишешь?

— Что ты, Стёпа, сам видишь — некогда. Девушкам не успеваю отвечать. Да и зачем?

— А давай, старшина, обратимся к Расулу Гамзатову. Он хорошо ответил на твой вопрос — «Зачем?»

— Обращайся.

И Пальчевский стал читать по памяти:

Не аист на грядки зелёного лука

Тебя опустил и земле даровал.

Рождён ты на свет и в страданьях, и муках,

Как люди, хоть ты человеком не стал.

 

Старик письмоносец обходит селенье,

Приносит он в сумке другим матерям

Слова, возвращающие на мгновенье

Угасшее зренье ослабшим глазам.

 

Ты тратишь своё красноречие даром,

Дружкам по пирушкам оно ни к чему.

И слово твоё, кроме матери старой,

Не нужно, коль правду сказать, никому.

 

Мне кажется тот, чья душа очерствела,

Кто детство забыл и родимую мать,

Продаст незадорого друга и дело,

Тот с лёгкостью родину может продать.

 

Степан закончил и стал ждать, что скажет на это старшина.

Ожерельев помолчал, поёжился на стуле, переложил бумажки на столе и сказал:

— Ну разве это тема, Степан? Разве она интересна девушкам? Им нужно, чтобы их любили.

— А ты сам-то, старшина, кого-нибудь любишь, кроме себя? — спросил, ухмыляясь, Степан, вытаскивая из пачки очередную сигарету.

— Ну, теперь-то близко никого нет. А до армии любил. Если хочешь, расскажу о двух победах над двумя шестнадцатками сразу?

— Говори. Сейчас у меня два часа на сон, но всё равно не усну.

Старшина начал своё повествование. Степан слушал его с нарастающим чувством отвращения к этому человеку.

Но лучше передать рассказ Ожерельева так, как запомнил его журналист Степан Пальчевский.

 

2

Гоша Ожерельев красотой не отличался — толстый, брыластый*, с невыразительным лицом. Девушки не обращали на него внимания. Зато они для него были центром вселенной. Кроме них, он мало о чём думал. Жили они вдвоём с матерью в комнатке коммунальной квартиры. Их отношения строились до примитивности просто: всё для Гоши. Мать работала уборщицей на заводе, наводила порядок в цехе. Зарплату тратила на сына. Соседи по коммуналке говорили: — Захаровна с работы пришла. Опять накупила всего для своего любимого Гоши. А он, лоботряс, хоть бы встретил, сумки помог донести. А то всё лежит на диване, читает неизвестно что.

Мать не обременяла сына никакими заботами: ни в комнате прибрать, ни приготовить поесть что-нибудь, когда она, уставшая, приходит домой с работы. Всё делала сама. Приходя домой, готовила еду, кормила Гошеньку, а уж потом садилась есть сама, что останется. Сосед по коммуналке Капитон Макарович Брюквин, ветеран Великой Отечественной войны, в шутку называл его «маленький фюрер».

К 18-ти годам у Гоши уже были регулярные половые сношения с девушками. В таких случаях он говорил:

— Ты, мать, заночуй сегодня у подруги. Мать согласно кивала головой и ночевала у подруги. А потом и вовсе обратилась к руководству завода с просьбой о выделении ей комнаты в заводском общежитии. Просьбу удовлетворили, понимали — сын вырос, в одной комнате тесно. Домой стала приходить только для того, чтобы приготовить сыну еду, прибрать в комнате.

Постепенно Гоша уверовал — он самый лучший. В этом мире — всё для него. Особенно девушки. Они такие красивые, как игрушки на новогодней ёлке. Нередкая в жизни ситуация: ёлка одна, а игрушек много. Вот и Гоша — один, а девушек много. И все они должны быть для него.

Сейчас у него была особая цель — Майя Ивашова. Жила она неподалеку — в новом многоквартирном доме, построенном для руководства завода. Отец — инженер, работает начальником цеха, мать — в профкоме завода. Он часто встречал девушку, когда она проходила по двору мимо их обшарпанной двухэтажной «хрущёвки». Невысокого ростика, с чуть раскосыми глазами, округлым улыбчивым лицом. Зимой носила рыжую лисью шапку с длинными, свисающими на грудь, клапанами.

У Майи много поклонников. Мальчишки часто тусуются около её подъезда, играют на гитаре, поют бардовские песни. Бабушки на скамейке посмеиваются:

— Опять к Майке намылились. Майка к вам не выходит, так мы с удовольствием ваш концерт послушаем. Нам свободное время девать некуда.

Многие мальчишки и не надеялись погулять, поговорить с девушкой. Робели от её красоты и какого-то необъяснимого обаяния. Приходили, чтобы увидеть и уйти. Бывает и так.

Гоша всё это видел и теперь собирался применить всё своё красноречие, чтобы заполучить девушку.

«Куда им до меня, этим пацанам с их примитивным умом. Не отличаюсь красотой? Конечно, мне далеко до Аполлона Бельведерского. Но это и не важно. Это мужчины любят глазами, а женщины любят ушами».

Девушки возвращались из школы и говорили о завтрашней контрольной по математике. Редкие снежинки красиво падали сверху. Майя шла со своей одноклассницей и подружкой Ритой Комаровской. К ним подошёл Гоша.

— Погуляем, девушки. День просто замечательный.

— Мы почти пришли. Сейчас нужно поесть и за уроки, завтра у нас контрольная, — ответила Рита.

— А у вас есть время гулять? — спросила Майя, лишь бы что-нибудь сказать. Неловко как-то отвернуться от парня и уйти.

— У меня для этого очень серьёзный повод!

— Какой же?

Гоша продекламировал, стараясь напустить побольше проникновенности:

Подобных Майе очень мало,

И в мире равных не бывало:

Лицо, движенья, речь и взгляд

Стальное сердце распалят.

Девушки рассмеялись.

— А меня зовут Гоша. Ваш сосед. Работаю слесарем на заводе. Без меня и завод не завод.

— Я пойду, Майя. Мама ждёт, — сказала Рита и направилась к дому.

— Это стихотворение Алексея Кольцова. Русский поэт середины девятнадцатого века. Только у него в стихотворении «Маша», а не Майя, — поправила она Гошу, — ошибся ты.

— Это не я, это поэт ошибся. Если бы он видел тебя, он бы написал по-другому.

— А ты любишь стихи?

— Люблю. И знаю много наизусть.

— Я тоже. Поэзия вводит в мир прекрасных чувств, как и музыка. Живая душа не может не откликаться на них.

— Конечно. Вот, например, замечательное олицетворение зимней природы у Есенина:

Заколдован невидимкой

Дремлет лес под сказку сна.

Словно белою косынкой

Подвязалася сосна.

Майя продолжила:

А по двору метелица

Ковром шелковым стелется,

Но больно холодна.

Воробышки игривые,

Как детки сиротливые

Прижались у окна.

Но сегодня они игривые. Вон как чирикают и скачут, — сказала Майя, кивнув на воробьёв. — Вот я и дома. Майя остановилась около своего подъезда.

— Давай встретимся в субботу вечером. Сходим в кино, — предложил Гоша.

— Не знаю. Может быть, сходим, если дома не будет ничего срочного.

В субботу они пошли в кино. Гоша купил билеты на последний ряд.

Когда погас свет, Гоша приобнял девушку и поцеловал в щёку. Майя покраснела, хорошо, что в темноте это незаметно. Ей нравилось, что за ней ухаживает такой взрослый и эрудированный парень. Гоша продолжал держать руку на её плечах, потом притянул к себе и поцеловал в губы. Майя чуть не задохнулась от этого поцелуя, отстранилась:

— Не надо, Гоша. Давай смотреть фильм. Соседи по ряду искоса поглядывали на них.

Обратно шли уже в сумерках.

— Майя, мне вспомнилось стихотворение Гейне. Я посвящаю его тебе:

Но лицо, и стан, и ножки,

Этих глаз волшебный свет,

Нет, такой прелестной крошки

Не создаст вовек поэт.

Уже месяц Майя встречалась с Гошей. Об этих встречах она рассказывала Рите Комаровской, которую считала своей самой близкой и верной подругой.

— Ты не представляешь, Рита, какой это замечательный парень! Он так чувствует поэтическое слово. Нашим мальчишкам в классе далеко до него.

— Ты думаешь, он тебя любит?

— Что ты, конечно! Я прямо загораюсь вся, когда он меня обнимает и целует.

Однажды Гоша пригласил Майю к себе:

— Посмотришь мою библиотечку. Почитаем стихи. Недавно я достал сборник стихов Саши Чёрного. У нас его не печатали — белый эмигрант, и о нём мало кто знает. А зря. Замечательный поэт. Вот послушай. Гоша открыл книгу и стал читать:

Весною всего веселей

Кричать средь зелёных полей,

С барбоской сидеть на холме

И думать о белой зиме,

Пушистые вербы ломать

И в озеро камни бросать.

 

А летом всего веселей

Вишнёвый обкусывать клей,

Купаясь, всплывать на волну,

Гнать белку с сосны на сосну,

Костры разжигать у реки

И в поле срывать васильки...

— Саша Чёрный писал о будничном, житейском. Но как писал! Это ожившие картины природы и жизни. Вот он даёт замечательную картину зимы тоже всего в шести строчках:

Зимою всего веселей

Сесть к печке у красных углей,

Лепёшек горячих поесть,

В сугроб с голенищами влезть,

Весь пруд на коньках обежать

И бухнуться сразу в кровать.

После этих слов Гоша повалил Майю на кровать и стал раздевать. С этого и начались у них «отношения».

Однажды, гуляя с Гошей в городском парке, Майя спросила: — Гоша, ты действительно меня любишь?

— На твой вопрос лучше ответить словами Пушкина:

Я вас любил: любовь ещё быть может,

В душе моей угасла не совсем;

Но пусть она вас больше не тревожит...

И добавил:

Я вас любил так искренно, так нежно,

Как дай вам бог любимой быть другим.

Майя не могла поверить. Он перевернул стихи совсем в другом смысле. Они теперь означали совсем не то, что сказал ими Пушкин. Они значат одно: Гоша её не любит и уже рад бы отдать её кому-нибудь другому. Майя остановилась и посмотрела ему в глаза. Гоша стоял с непроницаемым лицом. Её охватило горькое смятение. «Этого не может быть. Он любит меня, я же знаю. Он просто хочет меня подразнить. Ведь он артист по своей натуре».

— А разве можно делать то, что мы делаем в твоей квартире, без любви?

— Конечно, можно. Секс он всегда секс. Они пошли дальше, глядя на скачущих по ёлкам и берёзкам белок.

— Гоша, нужно верить в человека, правда? Об этом замечательно написал фронтовой поэт Николай Грибачёв:

Видно, в пламени перегоревший,

Тем и станет знаменит наш век,

Что, теряя любопытство к вещи,

В человека верил человек.

Эту веру в человека они завещали нам, погибшие на войне солдаты. Завещали как самое ценное и прекрасное в жизни, ради чего стоит жить и умирать. Верить в друга или подругу. Знать, что тебя не предадут. Они понимали — как жить, если такой веры нет?

Гоша ответил:

— Иногда говорят, что друг, это тот, кто ночь проспит рядом с твоей женой, повернувшись к ней спиной. Только таких друзей не бывает.

— Бывают, Гоша. Ты очень сильно ошибаешься в оценке людей.

— Пусть так. Но это моё мнение подтверждает тот же Генрих Гейне в одном из своих стихотворений:

Ужель грешит сама природа

Пороками людей в наш век?

Мне кажется, растенья, звери,

Всё в мире лжёт, как человек.

 

Нет правды на земле, и верность

Ушла в преданья старины,

Псы, как всегда, хвостом виляют,

Скулят, но тоже не верны.

— Моя подружка Рита, она настоящий друг, она не предаст меня ни при каких обстоятельствах.

— Я могу тебе доказать, что опять ты ошибаешься.

— Как?

— Пригласи её поехать с нами на природу с ночёвкой в палатке, и ты убедишься в этом.

— Хорошо, я приглашу. Но ничего у тебя не получится, Гоша. Рите я верю.

В выходной день все трое приехали за город к реке. На берегу, в молодом леске, поставили палатку. Гоша не преминул продекламировать стихи Есенина:

Тот, кто видел хоть однажды

Этот край и эту гладь,

Тот почти берёзке каждой

Ножку рад поцеловать.

— Девушки, накрывайте на стол, а я пока заброшу удочки.

К ним подлетел дятел, пристроился на стволе берёзы и затарабанил свою музыку.

Пока Гоша рыбачил, потом все дружно ужинали, стемнело.

— А теперь и в палатку, на покой пора. Гоша лёг посередине между девушками и продолжил читать стихи. В полной темноте палатки стихи звучали особенно впечатляюще.

Если нищий ты — не лучше ль

Для тебя навек заснуть...

Жить лишь тот имеет право —

Кто имеет что-нибудь!

— Сегодня, девочки, вы имеете меня. А это не мало, — заверил Гоша. — Я чувствую себя рыцарем из стихотворения Гейне «Русалки».

А рыцарь не взглянет, наш рыцарь умён,

Блаженствует на привале,

И рад бы лежать до скончанья времён,

Чтоб девы его целовали.

А теперь спать.

Девушки притихли. Полежав на спине, Гоша повернулся к Рите и приобнял её. Все укрыты одним одеялом, на этом настоял Гоша — будет теплее. Рита вся напряглась. Рука Гоши скользнула под бюстгальтер. Рита не знала, что думать и делать: «Вскочить? Убежать? Но куда? Ведь Майя предупреждала его о намерениях Гоши... Но он же не сделал ничего серьёзного... Может быть, это шутка? Не будет же он продолжать дальше.... И Рита молчала. Рука Гоши поползла вниз, погладила живот, и дальше, под резинку трусиков и ниже... Теперь Рита, охваченная каким-то пламенем, уже не могла закричать; как будто это происходило не с ней, и её тело было ей неподвластно. Она уже не помнила ни о Майе, ни о своей прежней решимости — «Не предать подругу».

Майя в темноте слышала и ощущала, как Гоша перевалился на Риту сверху, послышалось тяжёлое частое дыхание двоих, потом — сдавленный крик, и всё стихло. Гоша сполз с Риты. «Нет для меня и не будет недоступных девок». Он натянул на голову одеяло и вскоре послышался его храп.

Плечи Майи тряслись от рыданий. «Как он мог? Он... И она... Как она могла? Как они оба могли предать её?» Её, которая их обоих любила и обоим бесконечно верила?

Любовь нельзя подвергать таким испытаниям. Все, рождённые людьми, способны на измену.

— Ну и как, Степан, тебе моя история? По-моему, получилось здорово. Я им обеим доказал, что был прав.

Пальчевский потушил в пепельнице очередную сигарету и ответил:

— Мерзавец ты, старшина, отменный. Что тут ещё можно сказать?

— Я?! —Искренне удивился Ожерельев. — А чем, скажи, та же Рита лучше меня? Я сделал то, что хотел, и она не отказала. Это же в другом стихе подтверждает и Гейне:

Ты скажешь, лилия невинна?

Взгляни на франта-мотылька:

Прильнул он к ней, вспорхнул, и что же,

Где целомудрие цветка?

Умный человек может и должен управлять другими людьми.

— Любыми способами, что ли? А ты не помнишь, как Гейне назвал своё стихотворение?

— Как—то не обратил внимания.

— А напрасно. У Гейне оно называется «Вырождение». По мысли поэта, всё, что он описал — признаки вырождения людского рода. С такими качествами люди перестают быть людьми. Гейне — немец. Не будем вдаваться в тонкости перевода с немецкого, а по-русски это звучит однозначно — выродок. Так кто ты, по мысли поэта? Ответ один. Считаешь себя умным, кем-то вроде Фантомаса, которому доступно всё, а главного в стихах не понял. Таким как ты, это, видимо, недоступно. Твой, так называемый, «ум» ещё подведёт тебя под беду. Вот такой получается силлогизм из всей каши, которую ты варишь из стихов и своего отношения к людям.

 

3

С 20 до 23 часов у солдат в казарме личное время. Пишут письма, пришивают подворотнички, приводят в порядок обмундирование. Освободившиеся от дел сидят вокруг гитариста Геннадия Фролова, слушают его песни. Он умел петь под свою гитару. Выводил задумчиво, с лёгкой грустью:

Вечерком, за окном,

В синем небе мерцает звезда.

Я стою и смотрю,

Как на Запад идут поезда.

Вижу в сумерках я

Эшелон для себя,

Иду по перрону

К седьмому вагону,

Прощай Красноярск навсегда.

Младший сержант Фролов — худощавый парень, с чуть вытянутым лицом. Он любимец солдат и офицеров. С тех пор, как поезд, а потом воинский автобус доставил их всех сюда, весь мир для них сузился на два года на этом пятачке ракетной части среди тайги и сопок.

Фролов отложил гитару.

— Всё, ребята. На сегодня песни окончены. Сажусь писать письмо Оксане.

В роте все знали его Оксану в лицо. Когда Геннадий Фролов садился писать письмо, он выкладывал её фотографию перед собой. Солдаты подходили, брали снимок, смотрели. На снимке молоденькая полненькая девушка; тонкие брови изогнуты дугой, большие карие выразительные глаза.

— Вот какая у меня Оксана! — говорил Фролов. — Я выбрал самую красивую девушку в Новосибирске! Она меня дождётся.

Когда новобранцы уезжают в армию, многих обещают «верно» ждать подружки. Но по факту — ждут «как получится», «как придётся». Поэтому, по большому счёту, самые счастливые те солдаты, кому никто ничего не обещал, и ни в чём не клялся. После дембеля они возвращаются домой спокойные. Но те, кому обещали, уверены в своих девушках не меньше, чем младший сержант Фролов в своей Оксане. Все считают своих девушек самыми красивыми, нежными, обаятельными. Потому что для каждого это была его девушка. Зато и трагедии в случае таких «измен» бывают тяжёлыми.

Не раз держал в руках фотографию Оксаны и старшина Ожерельев. Девушка симпатичная, ничего не скажешь. А романтичные разговоры Фролова о ней распалили воображение старшины. Солдаты не знали старой русской поговорки: «Глупый хвастает молодой женой». Это и подвело младшего сержанта. Старшина решил: «Я уведу у него эту кобылку. Куда этому невзрачному гитаристу до меня, — как всегда подумал Гоша Ожерельев. — Буду писать ей. А до дембеля уже немного. Заеду к ней в Новосибирск. Пересплю. А дальше — домой, в Пермь. Один и свободный. Оставлю гитариста с носом».

 

Почту в роту приносил дневальный по штабу. Для солдат-ракетчиков, которым не полагались отпуска, его приход был праздником. Получившие письма отходили в сторону, распечатывали, читали, улыбались. Это как встреча с родными и близкими людьми.

Младший сержант Геннадий Фролов перестал получать письма от своей девушки. Писала мать, иногда — отец, а от Оксаны — ни строчки.

— Тебе, Фролов, опять письма нет. Значит, пишут, — говорил почтальон расхожую фразу и уходил в штаб. Солдаты знали о его беде, сочувствовали, думали одно: «Нашла другого, не дождалась. А парню — горе. Эх, девки, девки...».

Через месяц ожиданий Фролов не выдержал и постучал в дверь канцелярии (штабная комната ротных офицеров).

— Входите.

Фролов вошёл, отдал честь по форме и обратился к командиру роты:

— Товарищ капитан, разрешите обратиться!

— Обращайтесь, младший сержант.

— Товарищ капитан, там, на родине, в Новосибирске, что-то случилось с моей девушкой. Перестали приходить письма. Я не могу спокойно служить. Понимаю, что по режиму секретности отпуск нам не полагается, но я прошу дать мне всего три дня, чтобы съездить узнать, что там случилось. Не дождаться меня она не могла. Я в ней уверен. Значит, случилась какая-то беда.

Офицеры переглянулись и каждый подумал: «Беда в таких случаях обычно бывает одна — встретила другого, показалось, что полюбила и забыла солдата. Ситуация в армии почти заурядная».

Капитан понимал, что пробить отпуск непросто. Но не разрядить ситуацию в данном случае тоже нельзя. Иначе не исключено возникновение настоящего ЧП, за которое придётся отвечать и ему, как командиру вверенного подразделения.

— Хорошо. Я обращусь к командиру полка и постараюсь решить этот вопрос. А пока отправляйтесь в расположение роты.

— Есть, товарищ капитан! — Фролов повернулся и вышел. На следующее утро младший сержант Фролов отбыл из части.

Выйдя из поезда, Фролов прошёл через здание вокзала «Новосибирск-главный» и чуть не бегом выскочил на привокзальную площадь. Вспомнилась солдатская поговорка — в родном городе, соскучившись, и камни готов целовать. Здесь поймал такси, сел в машину и назвал адрес. Дом Оксаны стоял на улице «Советская», недалеко от театра «Красный факел». Геннадий поднялся по лестнице и нажал кнопку звонка. Дверь открыла Оксана.

— Оксаночка, милая, здравствуй! — он поставил чемодан и кинулся обнять её, но Оксана отстранилась и молча смотрела на него.

— Зачем ты приехал?

— Оксана, что случилось? — в недоумении спросил Геннадий. — С тобой всё в порядке? Ты здорова?

— Я здорова. Зачем ты приехал? — повторила Оксана.

— Как зачем? Ты перестала писать. У тебя появился кто-то другой?

— Не знаю.

Фролов ничего не понимал.

— Пройти-то можно?

— Проходи.

Оба прошли на кухню. Оксана повернулась к нему.

— Если ты меня не любишь, зачем все эти твои слова, твои письма? Зачем ты меня обманывал?

— Почему ты решила, что я тебя обманывал? Я же люблю тебя, поэтому и приехал.

Оксана ушла в свою комнату и вернулась с толстой пачкой распечатанных писем.

— Вот, читай. Это написали твои друзья или кто-то из них. Они мне всё объяснили.

Фролов стал доставать и читать письма.

«...Он перед всей ротой хвастается твоей красотой. Говорит — с тобой приятно появиться в любой компании и видеть завистливые взгляды других парней. Он использует тебя как породистую лошадь для парадных выездов. Он не любит тебя».

Фролов вытащил письмо из другого конверта.

«Оксана! Я полюбил тебя сразу, как только увидел твоё лицо на фотографии. Я сразу понял — это судьба. Мы обязательно будем вместе. До конца службы осталось немного. А пока я буду писать тебе каждый день».

Фролов достал следующее письмо, стал читать и чувствовал, как оторопь охватывает его, он не верил своим глазам:

И пусть бы то слово печали

По ветру к тебе донеслось,

И пусть бы всегда и повсюду

Оно к тебе в сердце лилось.

В следующем письме:

Радуют тайные вести,

Светятся в душу мою,

Думаю я о невесте,

Только о ней лишь пою.

— И ты получала и читала всю эту подлость?

— Да. Почти каждый день. Что я могла после этого думать?

— Какой же подлец всё это писал? — задал сам себе вопрос Геннадий.

— Не знаю. Вам там в армии видней.

Фролов осмотрел письма: ни на конвертах, ни под письмами никаких подписей не было.

— Но я узнаю. Ребята помогут разобраться. Будет подлецу и за «тайные вести», и за «невесту», и уж «слово печали» обязательно. Попечалиться ему придётся. Оксана, не верь лживым словам. Я тебя люблю. До дембеля уже недалеко. Жди.

Через сутки с небольшим, ночью Фролов уже был в полку. В казарме он разбудил нескольких друзей, прошли в красный уголок, включили свет. Здесь он высыпал из чемодана на стол ворох писем.

— Вот это, ребята, всё письма моей Оксане.

— И всё это ты написал?

— Нет. Кто-то из вас.

— Что-о? — протянул младший сержант Константин Бирюков.

— А то. Кто-то из нашей роты. Почитайте. Все стали читать, перебирая письма.

— Ведь ты же опозорен в этих письмах с ног до головы. Как прошла твоя встреча с Оксаной? Она тебя выгнала? — спросил солдат Михаил Марченко.

— Это что же за подлый крот завёлся в нашей роте, — удивился рядовой Никита Бразовский, беря очередное пис