Горечь зёрен (на конкурс)

Глава 1

 

Пыль из-под конских копыт серым шлейфом тянулась за отрядом. Глеб Бежин, сидя в подводе, всю дорогу вспоминал унылые стихи Некрасова о деревне: «Только не сжата полоска одна. Грустные думы наводит она…» И вправду – откуда взяться в такое время веселым думам? Черт знает что творится в России.

Последний раз Глеб гостил в деревне еще до германской войны. Тогда крестьян видел в основном издали, чаще из экипажа. И не подозревал, что через пять лет придется всерьез вникать в их дела.

Прервав размышления товарища, бойцы на соседней подводе во все горло грянули:

По России слух прошел:

Николай с ума сошел!

И почти весь отряд подхватил незамысловатый рефрен:

 - Тра-ля-ля-ля-ля!

Тра-ля-ля-ля-ля!

Тра-ля-ля-ля-ля, тра-ля-ля-ля-ля!

Закончив песню о «глупом» царе, перешли на частушки:

- Николай любил калину,

А Распутин – виноград.

Николай проел Россию,

А Распутин – Петроград…

Глеб мысленно ухмыльнулся: неужели те двое и вправду ухитрились проесть огромную страну? Ни императора, ни «святого черта» уже нет в живых. И что, спасло это Россию? Голод свирепеет все сильнее… Отсюда и затея Совета народных комиссаров. И неважно, что идея заимствована у свергнутого Временного правительства… Даже Глеб согласился участвовать в этой авантюре. Пришлось приспосабливаться - надо же на что-то жить в лихую пору. Он теперь единственный мужчина в семье. Война, будь она неладна…

Все без исключения бойцы продотряда тоже знали о ней не понаслышке. Новая власть отменила старые награды, но командир отряда Матвей Кошкин не без гордости время от времени напоминал, что стал на германской войне георгиевским кавалером. Правда, о подробностях не распространялся. Глеб только от бойца Волкова узнал, что Кошкин под огнем противника принял командование взводом вместо убитого офицера и повел солдат на австрийские позиции. Сам подавил два пулемета гранатами, и взвод взял стратегически важную высоту.

Про себя Глеб не раз с досадой вздыхал: угораздило же оказаться в подчинении бывшего унтера... Однако признавал, что большевики не ошиблись в выборе командира – личность сильная. Да и внешне Матвей не подкачал: мощный коренастый удалец с черной курчавой шевелюрой. Однако холост – считал Кошкин, что не время сейчас связывать себя семьей. Изредка с ухмылкой вспоминал младшего брата Гришку, который, напротив, настырно обхаживает какую-то гордую деревенскую красотку.

Уже темнело, когда продотряд по приказу командира остановился на опушке небольшой рощи. До Липовки оставалось версты полторы. Кошкин построил полсотни своих бойцов и отдал четкие распоряжения: в лагере развести только один костер, на дорогу никому не выходить, в телегах на ночлег остаться пятерым, а остальным спуститься в балку и соорудить на скорую руку шалаши. С утра маскироваться в лесу. Дневальным по очереди наблюдать за селом в бинокль. Если на бывшем барском имении появится красный флаг –отряду немедленно выдвигаться в село.

Немного понаблюдав, как бойцы разбивают лагерь, Кошкин запрыгнул в двуколку и велел Глебу садиться рядом. Взявшись за вожжи, суровый командир сразу преобразился и повеселел. По дороге взахлеб рассказывал байки про родню и односельчан. Глеб ухитрялся и слушать, и рассеянно поддакивать, и размышлять о своем.

Один раз Глеб все же прервал Кошкина:

- Извините, Матвей Матвеевич, вы упомянули однорукого Капитона Иванова.  Конечно, иметь в России фамилию Иванов все равно что вовсе не иметь фамилии. Но знавал я похожего солдата на фронте, вроде бы он из ваших мест... Круглолицый такой, чернявый, вертлявый. Наверное, героя сейчас из себя корчит, хотя… Руку-то глупо потерял. Себе на уме.

- Не в бровь, а в глаз - нашего Капитошки портрет! – подтвердил Кошкин. – Да, парень не без хитринки. Есть в кого - мельников сын. А Капитошка с самого детства с братишкой моим Гришкой не разлей вода были. А потом угораздило обоих в Дашку Зотову втрескаться. Девка она, конечно, красивая, приметная, работящая. Вот только манер всяких бестолковых успела нахвататься. Барышням в имении два года прислуживала. Вроде как тоже благородной себя почувствовала – тоже мне, цаца… Но один черт эти петушки рассорились и дрались не раз. Конечно, как с германской войны вернулись, дурь-то прошла. Помирились. Хотя все равно уже не прежняя дружба.

Вскоре со стороны Липовки стало доноситься блеяние, и вот двуколка наконец въехала в село. Пахло навозом. Полная луна освещала темные избы. Глеб заметил, что примерно в половине окон горел тусклый свет.

- Раньше с темнотой сразу спать ложились, - вздохнул Кошкин. – А нынче людям покоя нет почему-то.

- К нашему приезду готовятся, - меланхолично заметил Глеб. – Вы же писали своим, что скоро в гости нагрянете. Сами понимаете – все село об этом знает. Так что тут быстро смекнули, что к чему.

В этот момент двуколка поравнялась с невысокой плотной старушкой с лукошком.

- Здорово, Лукьяновна! – весело приветствовал ее Кошкин. – Неужто на ночь глядя по грибы ходила?

- Батюшки, Матюша пожаловал, как солнышко красное! – откликнулась старушка. – Все шуткуешь… Какие там грибы. К куме за пирогом бегала. А ты родителев позабыл совсем. Целое лето глаз не кажешь. Так и осел в городе со своей револьверцией…

- Революцией, - машинально поправил старушку Глеб. – Что-то лукошко, Лукьяновна, вам руку не по весу тянет. Под пирогом, думаю, грибочка три по полштофа – того и гляди зазвенят. Наслышан, вы главная в Липовке по ним мастерица.

- Батюшки! – опешила Лукьяновна. – Как наскрозь пронзил. Только что-то, милок, не припомню я тебя. Не видала никогда прежде…

- Это товарищ Бежин, из города, - пояснил Кошкин. – Шибко ученый человек! Ты не смущайся, Лукьяновна, доставай «грибочки» Как раз нам пригодятся. Почем они у тебя нынче?.. Только смотри, поаккуратнее с этим делом…

Минут через пять двуколка остановилась у неказистой бревенчатой избы. Между ней и соседними домами темнели изгороди из кольев. К избе примыкала калитка с воротами. Кошкин спрыгнул с двуколки, открыл заскрипевшую дверцу и вошел во двор. Распахнул изнутри обе створки и завел лошадь с экипажем. Глеб скромно зашел следом и с улыбкой наблюдал, как командир обнимается и целуется с высыпавшими из дома родными – отцом с матерью, дедом с бабкой, младшим братом Гришкой и двумя совсем юными сестрами.

Обе украдкой бросали на Глеба оценивающие взгляды, и тот почувствовал себя несколько неловко. Двадцатидвухлетний Григорий был очень похож на старшего брата – такой же рослый, крепкий и видный молодой мужчина. Он долго тряс Глебу руку, а потом прикрикнул на сестер:

- Чего зыркаете, бесстыдницы! Марш обе за комитетчиками!

Девчат как ветром сдуло со двора, а все остальные прошли в дом – и сразу за стол. Пока хозяйка подносила с кухни нехитрую снедь, стали подтягиваться члены сельского комитета бедноты общим числом семь человек. Возглавлял их Григорий Кошкин. В ходе застолья Глеб сразу определил, что парень тот толковый и много повидавший на своем коротком веку, особенно за три года на германской войне. В отличие от старшего брата Григорий войну вспоминал нередко. Захмелев, рассказывал одну историю за другой: и про бои, и про госпиталь, и про революционные прокламации в окопах, и про службу фельдшером.

- Много я тогда умных книжек прочитал! – хвастался Гришка. – Собирался на доктора пойти учиться – но революция важнее. Выучусь потом.

Глеб прикинул про себя, что младший Кошкин рисовался таким образом перед горожанином – мол, мы тоже не щи лаптем хлебаем. Наверняка его байки и дома, и в селе слышали уже много раз.

Как ни старался Глеб уклоняться, все равно пришлось принять изрядную дозу мутного самогона. Иначе, получалось, он комбед за людей не считает. Тем не менее городского гостя сразу зауважали – он всех запомнил, называл каждого по имени-отчеству, подкидывал вопросы по Гришкиным историям и довольно удачно и деликатно шутил по мотивам баек Матвея. Командир только диву давался:

- А я-то думал, ты толком не слушал меня! 

За разговорами незаметно опустели три зеленоватые полуштофовые бутылки, купленные недавно у Лукьяновны. Вытряхнув последние капли в стопку, Матвей огляделся. Один из комитетчиков сразу встал. Но Григорий усадил его обратно и заявил:

- Сам слетаю!

Поднялся, пошарил по боковым карманам, сунул ладонь в задний и застыл на несколько секунд. Затем взъерошил кудрявый чуб, хмыкнул и исчез на кухне. Появился оттуда уже с пустой полутораштофовой посудиной и вышел из дома.

За столом продолжили громко обсуждать план на день: с кого начинать, как делить излишки зерна. Матвей несколько раз просил комитетчиков не драть зря глотку – мало ли что, под окном могли подслушивать. Глеб быстро делал в уме расчеты, и на него стали коситься с недоверием. Матвей пояснил:

- Товарищ Бежин в голове считает быстрее, чем на счетах. А в шахматы вслепую сразу на нескольких досках играет – и выигрывает. Сам видел! Рассказывали, в сеансе одновременной игры самого Алехина однажды победил! Александр Алехин, чтоб вы знали, главный российский шахматный чемпион!

- Ничего особенного, - пробормотал смущенный Глеб. – Алехин не раз давал такие сеансы, а сборы жертвовал в пользу раненых. В тот раз он был сильно уставшим – вот мне и удалось этим воспользоваться…

- Не скромничай, товарищ Бежин! – Матвей похлопал его по плечу. - Ты настоящий феномен. А вот Гришка наш «скороход»… И где можно полчаса шляться?  Только за смертью его посылать...

Через минуту-другую Григорий, наконец, вернулся и только зевал во время пространной тирады недовольного Матвея. В конце концов тот рассмеялся и погрозил пальцем брату:

- Гриша, ты только Лукьянихе еще раз разъясни, что своим людям помочь – дело святое. Но чтоб никакой самогонной спекуляции! Время нынче не то!

Комитетчики разошлись поздно ночью, а Глебу постелили на сеновале. Аромат разнотравья и самогонные пары сразу убаюкали - давно Глебу не спалось так сладко, как на этом мягком ложе.

 

Глава 2

 

Рано утром блаженство Глеба разрушил Григорий. Он долго озабоченно шарил руками в сене, громко шурша. Потом осторожно поинтересовался:

- Товарищ Бежин, ничего тебе тут не попадалось?

Глеб на всякий случай пощупал грудь с левой стороны, хотя и чувствовал во внутреннем кармане привычную тяжесть – все в порядке, трофейный парабеллум на месте.

- Нет, ничего не находил. Что потерял-то, Гриша?

- Да деньги из кармана выпали, - пояснил младший Кошкин без особого сожаления и с явным облегчением. – Черт знает, где выскользнули… Думал, может, на сеновале за какую-нибудь соломину зацепился. Товарищ Бежин, спускайся уже - пора.

После завтрака Кошкины привезли Глеба в двуколке в полуразрушенный господский дом. Глеб с грустью вспомнил, как пять лет назад гостил в усадьбе родителей приятеля. Наверняка и ее постигла та же участь, а то и вовсе сожгли…

В уцелевшей половине дома последнего из помещиков Липовых теперь расположились школа и сельский совет. В одной из комнат комбед организовал штаб продразверстки. Там постепенно собрались все участники ночного «заседания». При обсуждении плана на день братья Кошкины чуть было не поссорились. Григорий хотел, чтобы Матвей сейчас же призвал в Липовку весь отряд.

- Дурья ты башка, Гриша! – горячился командир. – Забыл уже, как при царизме к нам стражников и казаков присылали? И на продотряды, слыхал, мужики иногда поднимаются – неужели не слыхал? Дескать, и от новой власти уже каратели появились... И дай бог, чтобы не пришлось мне за подкреплением в лагерь посылать.

Вскоре во двор въехали несколько подвод с бойцами, переодетыми в крестьянское. Винтовки их были спрятаны под соломой и мануфактурой. И после восьми утра маленький отряд двинулся на разверстку.

Было прохладно, и довольно остро пахло дымом и свежим навозом – только недавно пастух выгнал стадо. Мычание и блеяние до сих пор раздавались из-за околицы. Зато село словно вымерло. Но Глеб заметил, что в окна из-за занавесок за продотрядом пристально наблюдают. Над заборами и воротами время от времени на мгновение показывались головы мальчишек и юношей.

Начали разверстку с зажиточного крестьянина Алексея Французова. Хозяйство его не сравнить было с кошкинским. Новый крепкий дом, украшенный замысловатой резьбой по карнизам и окнам – все в ярких красках, радовавших глаз. Забор прочный, из досок – недавно был покрашен в коричневый цвет. Калитка и ворота заперты – пришлось стучать.

Но лишь через несколько минут бородатый хозяин соизволил выглянуть в окно. Насупив брови, он недружелюбно поинтересовался:

- И какого лешего приперлись, голодранцы? Да еще на двух подводах! Чего надо?

- Не бузи, дядя Ляксей, - хмуро ответил Матвей Кошкин. – А то не знаешь! Культурный же хозяин, газеты читаешь. Продразверстка! Сейчас тебе товарищ Бежин лучше меня растолкует.

Глеб кратко и доступно объяснил, что в России повсеместно введен классовый продовольственный паек. Показал хозяину газеты с июльским и августовским постановлениями Наркомпрода. Ткнул пальцем в таблицы с размером излишков, установленными для нового урожая 1918 года. Французов, наполовину высунувшись из окна, молча слушал, гладя бороду. Попросил газету, внимательно изучил таблицы. Потом ехидно сказал:

- Товарищ, как там вас, Бежин… Может, мне газетки оставите? А то у нас в нужном чулане бумаги не хватает.

- Это у тебя чего-то не хватает, дядя Ляксей! – вспыхнул Гришка. – Чай, и внукам добра хватит!

- Ты бы лучше так в своем доме клопов да тараканов считал, чем чужое добро! – огрызнулся Французов. – Только и умеете глотку драть, да магарычом ее полоскать!

- Чья б корова мычала, дядя Ляксей! – огрызнулся Гришка. - Аль забыл, кто по пьяни на Ильин день шибко куролесил? Только мы, голодранцы по-вашему, вас успокоили и покалечить друг друга не дали.

Тут и Матвей громко раскричался на несознательного односельчанина и долго рассказывал о голоде в городах. Гришка энергично вторил брату, заглушая ругань хозяина. На шум яростной перебранки стали подтягиваться зеваки. Французов недовольно покосился на собравшихся у дома земляков, затих, злобно плюнул на жухлую траву под окном и прорычал Кошкиным:

- Заходите уже, черт бы вас всех побрал…

Вскоре распахнулись ворота и калитка, и подводы въехали во двор. Мрачный хозяин повел непрошеных гостей по хлевам, сараям и амбарам. Все эти помещения находились под одной большой крышей с домом и были сделаны на совесть. Всюду царила чистота. Почти к каждой двери были приклеены очень неплохие рисунки карандашом: свиньи, лошади, овцы, а под ними – сельские пейзажи со жнецами и пастухами. Глеб с удивлением рассматривал картинки, а хозяин угрюмо пояснил:

- Сам я малевал. Балуюсь иногда.

- Вам бы со своими работами на выставку какую-нибудь съездить, Алексей Кузьмич, - с уважением заметил Глеб. – Вы талант!

- А кто хозяйством заниматься тогда будет? – хмыкнул Французов. – Городские-то живописцы, слыхал, сплошь голоштанники…

Разговор сам собой прекратился в большом амбаре с зерном. Глеб быстро обошел все сусеки и заглянул в каждый. Задумался на несколько секунд и тут же продиктовал, сколько мер оставить хозяевам по норме, а сколько засыпать в мешки и изъять. Писарь, едва успевавший чиркать карандашом, изумился и не поверил. Он с четверть часа усердно стучал костяшками счетов, а затем с уважением глянул на Глеба и пробормотал:

- Надо же! Все точно!

Красноармейцы к тому времени принесли весы и пустые мешки и принялись за работу. За дверцами в нижней части каждого сусека хозяин установил желоба, откидывавшиеся на петлях. Конструкция была тщательно продумана – ни одно зернышко не падало мимо. Засыпать в мешки зерно, подталкивая по желобу большим совком, получалось легко и быстро. Кошкин успел растолковать Глебу, что при нижней выемке в первую очередь расходуется самое давнее зерно. Более свежее остается вверху. А Французов с женой напряженно наблюдали, как их добро выносят из закромов и грузят на подводу.

Наконец, работа была закончена, и все вышли во двор. За изъятые излишки хозяину выдали отрез сукна. Тот кисло сморщился, но мануфактуру принял. Покосился на слишком уж оживленно крестившуюся жену – Глебу показалось, что при этом губы Французова тронула едва заметная улыбка. Глеб сразу насторожился.

- Подайте-ка свечу, Алексей Кузьмич, - попросил он хозяина. – Хочу еще разок вашими творениями полюбоваться.

Вот только по возвращении в амбар на рисунки Глеб даже не посмотрел. Зато еще раз тщательно исследовал изрядно опустошенные закрома. Поводил пальцами по доскам, собрал несколько зерен и показал командиру:

- Гляньте, Матвей Матвеевич. Совсем недавно в сусеках зерно достигало уровня значительно выше, чем при изъятии – вот по эти зернышки. И по цвету доски чуть отличаются – из-за влажности под зерном. Выше этой границы более сухие. Полагаю, примерно по дюжине мер овса, пшеницы и ржи сей достойный живописец от сохи где-то припрятал.

Хозяин на мгновение опешил, потом раскричался. Ему вторила жена противным визгливым голосом. Однако бойцы по команде Матвея Кошкина приступили к тщательному обыску дома. В подвале и хлевах ничего не нашли, а вот за овином в сухой траве Григорий узрел дорожку из зерен и радостно воскликнул:

- Похоже, мешок дырявый тащили! Сейчас все найдем!

Глеб озадаченно смотрел на зернышки и диву давался, почему сам не увидел их на том месте минуту назад. Но размышлять было уже некогда – из овина выскочил разъяренный хозяин с вилами наперевес. Глеб резко отпрянул и выхватил из-за пазухи парабеллум – еще на фронте привык перекладывать туда оружие из кобуры. Но Французов не обратил на него никакого внимания и подскочил к Кошкиным.

- Ты что, сдурел дядя Ляксей? – крикнул Матвей, медленно пятясь. – Угомонись!

- Да подавитесь вы, сам покажу! – рявкнул Французов и добавил, недобро покосившись на Глеба: - Вот ведь дьявол городской! Будто подсматривал! Да спрячь ты уже свой пугач…

Вилами он со злостью набросился на копну соломы на задах огорода у кустов ветлы. Над зарослями высилось старое дерево с дуплом и несколькими обломанными засохшими сучьями. Французов неистово разметал солому во все стороны, постоянно цепляясь зубьями за кусты и матерясь. Длинные желтые листья с ветел при этом осыпались со всех сторон. Постепенно под растаявшей копной открылась объемная ложбина. В ней обнаружились по шесть двухпудовых мешков овса, ржи и пшеницы – Глеб рассчитал совершенно точно. Среди мешков в разных местах на соломе стояли одиннадцать разноцветных полуштофовых бутылок самогона. На каждую была наклеена бумажка с датой.

- Нехорошо, дядя Ляксей! – сурово сказал Матвей. – Никак спекулировать собрался? Так и в холодную можно загреметь.

- Тоже реквизировать будете? – заорал Французов. – Да чтоб вам это пойло поперек глотки встало!

- Оставь их себе на зиму, дядя Ляксей, - вздохнул Матвей. – Только, чур, никакой спекуляции!

Одну из подвод перегнали по проулку на зады и погрузили на нее мешки из тайника, не просыпав ни зернышка. Французов за это время собрал бутылки с самогоном в ящик и унес. На лице его Глеб уловил легкое недоумение. Григорий хотел было за обман и сопротивление отобрать у хозяина сукно, но Матвей воспротивился:

- Угомонись, Гришка! Будем считать, что тайник он сам показал. Только что понервничал малёхо… Мужик-то заводной. Бог даст, дальше легче дело пойдет.

 

Глава 3

 

В следующем зажиточном доме при изъятии действительно обошлось без эксцессов. Там управились буквально за полчаса. Удовлетворенные продотрядовцы выехали со двора и двинулись дальше. Через мгновение их нагнала толпа с полтора десятка человек. Они бежали по улице и оживленно переговаривались. Матвей прислушался, перекрестился и озабоченно проговорил:

- Кажись, беда какая-то у Зотовых приключилась… Поехали за народом.

Лошадью правил Григорий, и вскоре телега подъехала к окраине села. Изба там не выходила на улицу, а была обнесена высоким забором. По добротности и основательности построек было понятно, что хозяин и здесь крепкий. Кошкины и Глеб прошли в дом через двор мимо судачивших мужиков и причитавших баб. Едва переступили порог, как послышался дикий женский крик. Несколько человек в избе сразу начали креститься.

А у Глеба похолодело внутри при виде жуткой картины. На фронте за три года он бывал много раз, хоть и не подолгу. Десятки и сотни убитых на полях сражений под запах пороховой гари воспринимались как нечто глубоко печальное, но само собой разумеющееся. Однако совершенно иначе смерть выглядела в мирной крестьянской избе. Несмотря на открытые окна, из дома еще не выветрился тяжелый дух – пахло рвотой, едой и мочой.

У стола с незаконченным ужином лежали три мертвых тела. Женщину лет сорока пяти смерть застала на лавке – покойная лежала на боку, а на уголке рта застыла темно-желтая корочка. Еще несколько луж рвоты засохли на полу. Среди них на некрашеных серых досках распластались бородатый мужчина и подросток лет тринадцати-четырнадцати. На штанах обоих между ног проступало еще влажное пятно.

На столе среди надкусанных картофелин и огурцов стояли чугунок с картошкой в мундире, сковорода с жареными грибами, блюдо с огурцами, корзиночка с хлебом, три небольших глиняных кружки. По углам аккуратно располагались три деревянных ложки с жареными грибами горкой.  Рядом с пустой бутылкой на полштофа лежал смятый в комок кулечек бумаги, от которого немного пахло самогоном.

На кровати сидела красивая девушка лет восемнадцати с длинной русой косой, одетая в длинное платье, запыленное снизу. Она больше не кричала, а только тихонько завывала. Сидевшие рядом женщины причитали и утешали девушку. Но что слова, если так нелепо погибли родители и брат несчастной – Глеб и без расспросов догадался, кто кому кем приходится.

Так вот из-за кого отчаянно дрались деревенские кавалеры! Глеб теперь прекрасно их понимал. Если бы ему довелось соперничать с кем-то из-за такой красавицы, к барьеру бы встал не задумываясь. Из рассказов Кошкина он помнил, что Даша Зотова – завидная, но капризная невеста. Середняк Зотов не раз пресекал разговоры о возможном сватовстве. Кудрявый красавец Гришка Кошкин тоже недавно получил от ворот поворот – голытьба. Зотов-то все выгадывал жениха посолиднее - вроде Капитона, сына мельника. Однако тот с войны вернулся увечным. А теперь Даша и вовсе осталась одна-одинешенька – два ее старших брата погибли на германской войне.

В дом вошла старуха Лукьяновна и при виде покойных перекрестилась и заголосила:

- Ой, господи, что ж такое деется…

Не переставая креститься, подошла к столу и, замолчав, тщательно осмотрела все блюда и утварь и даже обнюхала. Бумажку у бутылки даже взяла в руки - осторожно, словно противную тварь. Потом бросила обратно, взяла ложку и долго ковырялась в сковороде, что-то тщательно высматривая среди жареных грибов. С недоумением пожала плечами, вздохнула, повернулась к Даше и вновь заголосила:

- Ой, девонька ты несчастная, сиротинушка…

Девушка подняла голову и встретилась невидящим взглядом с Глебом. Глаза ее были полны слез, и Глебу стало нестерпимо жаль несчастную. Та, казалось, ничего не видела вокруг. Но вот Даша повернула голову и заметила братьев Кошкиных. Взгляд ее прояснился. Она резко встала и дико закричала:

- А! Объявились, грабители! Радуйтесь - забирайте теперь все, кровопивцы!

Ноги ее подкосились, и она упала бы без чувств – но Глеб был начеку и подхватил девушку под руки.

- Помогите мне… Пожалуйста… - прошептала Даша, теряя сознание.

Глеб передал девушку крестьянкам и поспешно вышел из избы. Захотелось бросить все к чертовой матери и залить душу кружкой пахучего ядреного самогона… Успел услышать, как Лукьяниха начала распоряжаться в доме и выпроваживать оттуда мужиков.

Кошкины вышли вслед за Глебом, и Матвей задумчиво сказал Гришке:

- Как на войне. Сразу вся семья… И до чего же глупо – из-за грибов… И как Зотиха поганку-то пропустила в жареху? Ты, Гришка, девку-то поддержи потом. Но пока нам не до Зотовых.

Разверстка продолжилась – медленно, с руганью, но силу применять не приходилось. Глеб постоянно ловил на себе любопытные и заинтересованные девичьи взгляды.  В одном доме даже попытались хитро подольститься к продотряду. Сразу четыре девушки, хозяйские дочери, устроили вокруг Глеба хоровод, распевая: "Целу ноченьку мне спать было невмочь; раскрасавец барин снился мне всю ночь". Но серьезный и невеселый "раскрасавец барин" даже не улыбнулся.

Весь день его преследовал образ несчастной Даши, тем более что о ней судачили в каждой избе. Рассказали, что вчера Даша весь день гостила у тетки в другой деревне, там и заночевала. Вернулась утром, а дома... Все сходились на мнении, что старшая Зотова не разглядела бледную поганку среди белых сослепу. В последнее время она не раз жаловалась, что стала хуже видеть.  

В конце дня добрались до мельницы. Хозяин ее, Карп Иванов, напоминал Французова – такой же солидный и бородатый. Только не кричал. Негромко спорил и возражал, нудно повторяя одно и то же по несколько раз. Гришка тоже гнул свое:

- Дядя Карп, проявите сознательность. Все ж сдали, как положено.

Мельник не отступал и продолжал монотонно бурчать, доведя Матвея Кошкина до белого каления. Тот яростно бранил несговорчивого мужика:

- Не доводи до греха, Карп! Добром пусти!

На подмогу отцу степенно вышел старший сын мельника, инвалид Капитон. Они с Глебом обменялись холодными взглядами, и Капитон тут же громко заголосил:

- Матюша! Гриша! С кем вы связались! Это ж их благородие поручик Бежин, золотопогонник! На фронт приезжал из Генштаба с инспекцией – холеный и лощеный. Ясен пень: в штабах штаны протирать - это вам не в окопах гнить!

Капитон резко вырвал газеты из рук Глеба и швырнул наземь. И немедленно все горести последних месяцев взметнули в душе Глеба волну темной ярости. Он гневно глянул на увечного фронтовика и зычно гаркнул:

- А ну, молчать, солдат! Становись!  

Капитон вновь встретился взглядом с бывшим офицером, вздрогнул, резко опустил единственную руку и вытянулся во фрунт. Даже Кошкины опешили от рыка товарища и приняли стойку смирно - словно под гипнозом. А Глеб продолжал распекать Капитона:

- Герой, значит? А кто драпал с линии фронта, будто пятки салом смазали? Кого инспекция в окопы возвращала? Правую ладонь вверх! Шрам на месте. Забыл, как за самострел чуть под трибунал не угодил? Левую-то тебе уже под конвоем оторвало при артобстреле. Потом ты на всякий случай из госпиталя дезертировал - еще до революции…

- Ваше благородие, виноват, бес попутал, - промямлил Капитон, но тут очнулся от оцепенения и повернулся к Кошкиным: - Братцы, да что вы такое дозволяете? Нешто старый режим вернулся?

Матвей встряхнул головой и пробормотал:

- Товарищ Бежин, ты это того-с, перегнул малёхо… Капитошка, не егози, не мешай продразверстке. Поздно уже, давайте, мужики, по-быстрому!

Карп безнадежно махнул рукой, но после приключившегося конфуза продотряд на мельнице особо не усердствовал. Управились за полчаса. Гришка потом подошел к сыну мельника, подмигнул и протянул руку со словами:

- Извини, Капитоша. Время такое. Вам же все равно с избытком хватит, а люди вокруг голодают.

Однако Капитон не пожал руку товарищу. Резко отвернулся и зашагал в дом. Сам мельник провожал подводу с изъятыми мукой и зерном довольным взглядом, чуть ли не усмехаясь. Глеб подозрительно глянул на него и несмело предложил Кошкину вернуться. Но командир только отмахнулся и деловито распорядился все собранное зерно отправить под охрану в лагерь.

 

Глава 4

 

Ужинали поздно – в штабе. Кошкины потом ушли к себе. А пятеро бойцов и Глеб устроились на ночлег в бывшей людской. Глеб долго ворочался и никак не мог заснуть – не от могучего храпа вокруг, а от печальных мыслей о беспросветности жития…

Примерно в полночь вдруг послышался короткий тихий стук по стеклу, и в окне что-то промелькнуло. Заинтригованный Глеб тут же поднялся и вышел на улицу. Было прохладно, и в чистом небе ярко светила полная луна. Ее лучи падали на изящный силуэт у стены близ окна.

- Кто здесь? – негромко окликнул Глеб.

- Извините, господин поручик, это я – Даша Зотова, - тихо ответила девушка. – Не смогла дома усидеть… У трех гробов…

- Мне очень жаль, - сухо ответил Глеб. – Но я уже давно не поручик. К тому же помочь вам не в силах. Плакальщик и утешитель из меня никудышный, а в блаженство в загробном мире не верю…

- Меня только одно утешит – если убивца найдут и покарают. А кроме вас это сделать некому.

- Какого убийцу? – изумился Глеб. – А как же ядовитые грибы?

- Все-то думают, что мои сами отравились… Только вот сковорода чужая, господин поручик.

- Может, соседская. И разве нельзя отравиться из чужой сковороды? И вообще, Даша – я же не следователь. И послезавтра уеду отсюда навсегда.

- Про вас говорят: и собой хорош, и очень башковитый. Да еще к людям с сочувствием, хоть и бывший офицер. Вы-то точно сообразите. Про сковороду спрашивала уже, кому отдать – никто не признает. И еще. Я полы мыла днем. И в рвоте, извините, никаких грибов, а вот кусочки картошки попадались и зерна огуречные…

- Может, поначалу из дома выбегали, когда тошнило. А на полу уже, так сказать, с обеда масса, более ранняя, - предположил Глеб. – Даша, без вскрытия твою версию подтвердить невозможно. А организовать его сейчас нереально. Хотя… Где те грибы?

- В нужный чулан выбросила…

- Можно было бы дать их собаке, но что теперь говорить.

- Я весь день и не соображала толком, господин поручик. А пока у гробов молилась, задумываться стала. И вот еще что…

Даша подробно рассказала, что за столом Зотовы сидели всегда на одних и тех же местах. И ложка у каждого была своя. А утром Даша обнаружила их в беспорядке: у места матери находилась ложка Даши, а Павлушкина оставалась в ящике…

- Это я только вам рассказываю, - поспешно добавила девушка и разрыдалась. – Не дай бог тот злыдень про подозрения мои пронюхает – он и меня жизни сразу лишит.

Глеб молчал, ожидая, пока девушка успокоится. Потом задумчиво произнес:

- Допустим, Даша, ты права. Может, отрава была в самогоне?

- Нет, - Даша отрицательно покачала головой. – Я как пришла, мертвых увидела, без памяти на кровать упала. Потом очнулась – ни жива ни мертва. В каждой кружке еще по чуть-чуть оставалось, и в бутылке на донышке. Я в Павлушкину все перелила и выпила с горя.

- И не побоялась?

- Я ж сначала тоже на грибы подумала…

- Действительно, странно… - задум