БОЖЕСТВЕННЫЕ ТРАГЕДИИ ПИВЛАРЬКА №13 (на конкурс)
Сергей ГЛАВАТСКИХ
БОЖЕСТВЕННЫЕ ТРАГЕДИИ ПИВЛАРЬКА № 13.
ПОЭМА.
Пивларёк №13 был последним социокультурным объектом на пути к Промзоне. А там склады, пакгаузы, ангары, подъездные пути…
Жуть и нежить!
Никто не воспринимал Промзону так остро, как немногочисленные посетители пивларька – тем то они и были интересны. Кому, резонно спросите вы, - да никому. Кроме их самих.
Ну, и ещё, разве что, полиции.
А для любого сообщества этого разве мало? Сообщество только тем и скреплено, что круговым сепаративным взаимоинтересом.
Плюс, надзорных органов.
Ну, да, снова засомневается кто-то, а пенный напиток не при чём что ли? Не для этого что ли они прутся сюда в первую и последнюю очередь? Ну, во-первых, никакой пены – чистейшая мочевидная субстанция. А что касается очереди, от неё не свободен ни один пивларёк в мире. Но это же и замечательно, ведь именно в очереди зарождается то самое «склеивание» между членами пивного социума, которое помогает им впоследствии почувствовать себя обязательной, незаменимой частью основания мировой пирамиды!
С подполковником на вершине.
Впрочем, очередь, как способ достижения цели, тут была неактуальна и поддерживалась больше для понту. Точнее, чтобы придать месту важность и значение. Чуть в стороне от окошка длинная скамья под тополями, до глянца отглаженная отвисшими задами пывников (так их тут все называли), которые, овладев желанной кружкой, никуда не торопились, а шли сюда, чтобы прожить очень важный кусок своей жизни трепетно и полновесно. Или, как у нас говорят, соборно!
Под неусыпным присмотром участкового.
Дополнял картину стол, такой же длинный, как и скамья. Без стола какая соборность? Так уж у нас заведено – где скамья, там и стол. Когда народу мало –собор тих и скромен. Когда много – шум, гвалт и ор. Последний – непременно с музыкальным сопровождением.
Ну, вот так, это что касается формы. Антуража. А что до содержания, то оно определяется исключительно глубиной бокала. Так заведено Богом. Отсюда и название «заведение». Самого же создателя поминают тут почти сиюминутно – в самых разных модуляциях и коннотациях. Особо же почитается пывниками богоматерь, она в их мыслях и особенно словах – центральное связующее звено. Жизненное пространство: от конечной пятнадцатого автобуса до ржавых скрипучих ворот Промзоны и любое его изменение означало бы конец или, как говорят насельники – пиздец. Всему!
Включая РОВД.
2.
Но, чтобы понять, что такое Пивларёк №13 в глубинном или, попробуем выразиться так: онтологическом, смысле, необходимо самым тщательным образом присмотреться к наиболее ярким и характерным персонажам этого богоугодного сообщества. Их, как и полагается в любом социуме, меньшинство и каждый из них выражает какую-нибудь очень важную черту, характеризующую данный общественный феномен.
С фото в профиль и анфас, и обязательно - с протоколом.
Досье первое.
АНГЕЛ КОЛЯ.
Парень был красив до умопомрачения! Буквально! Физически! Сказочно! Он воочию представлял собою то редкое природное явление, встретившись с которым, мы невольно произносим; «такого не бывает!» Особенно, в подобных местах. «На задворках» - так говорят те, кто пользуется пятнадцатым автобусом и особенно те, кто общественно-полезно трудится на Промзоне. По их логике, если уж Прекрасное и существует в нашем мире, то только в строго отведённых резервациях. Дельфиний косяк, считают они, возможен исключительно средь безбрежных просторов океана, но, простите, никак не на заплеванной поверхности вонючего городского пруда. Или, чтоб совсем уж понятно, кому же взбредёт в голову требовать виски с содовой от уличного торговца квасом?
Но, как бы там ни было, нарушая всякую логику, красавчик Коля существовал именно «на задворках», и ничего с этим поделать было нельзя! Скажем больше: только в этом мире он и мог существовать, о чём красноречиво свидетельствовал хотя бы тот факт, что, как только парень попадал в общественно значимое место, типа, Парк культуры и отдыха или, хуже того, в храм, он в тот же миг принимал обличие весёлого неистребимого гопника, не почитающего ни Бога, ни чёрта! Именно по этой самой причине, Коля предпочитал оставаться в привычной среде обитания как можно дольше, ибо какому ж небесному созданию захочется копаться в навозе?
Перечислять те внешние и внутренние признаки, благодаря которым, Коля воспринимался не иначе, как ангел, совершенно бессмысленно, ибо всё в нём было – совершенство! Его небесного облика не портили ни торчащие из рваных ботинок, большие пальцы ног, ни вонючие, стоящие колом сами по себе, брюки, ни всесезонная блуза племени сиу, подобранная Колей на помойке и приросшая к его античным телесам, похоже, до скончания веков. Это странно, но наряди Колю в смокинг, бабочку и цилиндр, экзистенциональная красота его заметно пострадает и очевидными преимуществами его тогда будут как раз только этот смокинг, бабочка и цилиндр. Но, главное, по убеждению самого Коли, всякая красота совершенна только, если она функциональна. Существует легенда, будто Давид в своём первоначальном воплощении держал в руках не камень, а кружку пива, Коля об этом слышал от многих авторитетных пывников, а, поскольку, ни с кем кроме
3.
пывников он в своей жизни не соприкасался, причин не доверить им, у Коли не было.
Да и, признаться, что ему Давид, чтоб о нём рыдать? Посмотрите: спокойное бледное лицо его, обрамлённое золотыми локонами в любом состоянии сохраняет первозданную чистоту и выражение вечного восхищения перед жизнью! Ни синяки, ни кровоподтёки, ни даже малейшие царапины, столь характерные для местного населения, не пристают к нему совершенно, при том, что бит Коля чаще и усерднее других! Особенное восхищение у пывников вызывает его добрая открытая улыбка, обнажающая два полных ряда белоснежных ровных зубов, которые, как по ним не колоти, оставались на месте – в полном своём составе и качестве!
Но главное, что отличало Колю от собратьев по священному пивному Граалю, это неизменное природное достоинство, сквозившее не только в его движениях, но и в минуты тотального хмельного оцепенения. Говорят, как-то, в очередной раз препроводив паренька в «обезьянник», блюстители порядка были так очарованы спящим красавцем, что на карачках провели возле его нар несколько часов кряду
Надобно прибавить, что немаловажную роль при встречах с Колей играл запах. В каком бы дерьме не провёл он ночь, от парня всегда исходили ароматы цветущего луга и звёздных россыпей, во всяком случае, именно это первым приходило на ум.
А ещё был у него матросский воротник с полосатою каймой - детский подарок мамы: всё, что осталось у него в память о ней.
Вот вам типичный случай. Скажем, оказывается в зоне пивларька некто Случайный. Он бы прошёл мимо, но вот он видит Колю, сидящего на земле со скрещенными руками и запрокинутой головой, и невольно открывает рот. Коля завораживает прохожего, как удав - кролика. А когда оцепенение проходит, Случайный, затаив дыхание, на цырлах приближается к юноше и пытается у него что-то выяснить. И, конечно, самое большое желание у него в этот момент – как-то обидеть Колю. Дать ему по лицу, схватить за эти фантастические золотистые локоны, вывернуть руку – словом причинить ему ущерб и боль. Это чувство испытывает каждый, кто встречает Колю, каким бы плохим или хорошим этот человек не казался.
Он спрашивает, например:
- А который час?
Или:
- Есть закурить?
Даже, если он страдает онкологией. Не суть. Важно, чтобы странный этот красавчик сказал Случайному что-нибудь невразумительное, а лучше вообще промычал или даже прохрюкал. Но тот отвечает, что времени ровно столько-то, а курево он бы дал, но не курит. И голос у него такой красивый - с бархатцой. И с какой-то неповторимой нездешней интонацией. Такой голос хочется слушать безотносительно смысла и содержания. Как любимую песню.
Откуда он тут взялся и когда, никто уже не помнит. Как не помнит этого и сам Коля. Когда появляются деньги и есть возможность для вдумчивого неспешного
4.
разговора за столом, а после, и под ним, Коля иногда пытается восстановить некоторые детали своего прошлого, но как только это ему удаётся, всякий раз выходит, что это прошлое принадлежит не ему.
- Помню, - говорит Коля, - как однажды меня прогнали из детского сада. Я приехал туда на каком-то интересном животном – то ли на козле, то ли на свинье. Ребята радостно приветствовали меня, махали мне вослед обоссаными пелёнками и кричали: «Шайбу!» Воспитателям отчего-то это жутко не понравилось, они срочно созвали Синедрион и приговорили меня к изгнанию. И тогда те же самые зассанцы, которые только что признавались мне в любви, с криками: «Раз, пни его! Два пни его!» выпнули-таки меня на улицу! Представляете?
- Ай, ай, ай! – сокрушались пывники. – Уй, уй, уй!
В такие моменты Коля был особенно красив и компаньоны взирали на него с отвалившимися челюстями.
- Правда, правда, - уверял их Коля, и ему так хотелось верить! – Я до сих пор отчётливо слышу эти крики и чувствую на жопе тяжёлые прикосновения их ног!
Он говорил об этом так горячо и так проникновенно, что пывники инстинктивно начинали прикрывать свои зады и обильно пускать слюни.
Но и в этот раз, как и в любой другой, обязательно находился истинный хозяин представленных почтенной публике, воспоминаний. Например, история с изгнанием из садика принадлежала продавцу пива, этническому греку Христопуло. Он воспроизвёл её куда более детально и правдоподобно, чем развеял на этот счёт самые глубокие и обоснованные сомнения.
- Во-первых, - уточнил продавец, - это был не садик, а владимирский Централ, куда меня поместили за спекуляцию свежим воздухом. И приехал я туда не на козле, а на «воронке». Чёрном. Я это хорошо помню ещё и оттого, что дул ветер северный.
Последнее доказательство звучало железобетонно и казалось окончательно неопровержимым. Но вот откуда обо всём этом, хоть и в слегка исковерканном виде, мог помнить Коля, оставалось непонятым и здорово настораживало. «Наверное, - думали пывники, - он всё-таки ангел!» Они поэтому так его и назвали: «Коля Ангел».
- Или вот ещё… - делился Коля Ангел очередным воспоминанием. – Полевой стан…
Стоял дивный летний вечер. Было влажно и душно, как в бойлерной. От водозаборной лужи, на высоком берегу которой непосредственно располагался пивларёк, исходил густой торфяной смрад, действующий не столько людей, сколько на многочисленных комаров. Те, надышавшись этой гадостью, теряли остатки совести и кусали пывников пуще сторожевых псов. Беспрестанные шлепки, – один звонче другого, - то и дело прерывали Колин рассказ.
- Сидим друг против дружку, а солнышко уже село… Вот как сейчас… Рядом роща, заливные луга и всё такое…
- Какое? – пытается уточнить пывник по имени Лазарь Широбоков.
- Удивительное, - честно отвечает Коля.
- А-а… - говорит Лазарь Широбоков. - Понятно!
5.
И звонко шлёпает себя по щеке, да с таким усердием, что заваливается на бок. Осталась ещё трёхлитровая с горкой и это значит, есть неплохой шанс сбежать от кровопийц в другую, более дружественную, реальность.
- Помню, сидим кучно: комбайнёры… трактористы…сноповязы… - Коля морщит лоб, но и это его совсем не портит, при том - видно, что воспоминания даются ему с трудом. - Шуруповёрты… А я, вроде, бригадир и меня вот-вот должны схватить.
- Кто? – снова спрашивает Лазарь Широбоков, который всё ещё на боку и, несмотря на адские усилия, не может преодолеть земного притяжения.
- Скотники и дояры, - терпеливо поясняет Коля и сам дивится незнакомым словам. – Они выплывают из темноты и сноповяз Петухов трижды лягает меня в пах…
- Стоп! – истово взывает к справедливости пывник Савва. Савву мало кто видел в полный рост, потому, что он, в основном, под столом, за что его так и прозвали Савва Аподстол. Он и теперь там. – Вспомнил, это моя история. Всё так и было, Ангел прав. Только не Полевой стан, а Берег Озера. Меня там часто изучали. И пинал не сноповяз Петухов, а пришелец Нуканахер. И не пинал, а хлопал по плечу!
- Ну-ка куда? – переспросил Лазарь.
- На хер, - уточнил Савва.
- Во дела! – искренне восхитился Лазарь. – И правда, видать, пришелец!
Савва – молодец, хоть и лежачий, но честный. Кружечку ему под стол! Тем паче, что кружечки доставались парню не так уж и часто, куда чаще на него стряхивали пепел от папирос, отчего Аподстол постоянно чихал на всех.
По ходу мы уже упоминали, что ввиду большой любви и признательности били Колю больше всех. Тому же Савве Аподстолу, к примеру, доставалось куда меньше, потому, что бить его было крайне неудобно. Сами знаете – почему. Иногда забрасывали камнями толстуху Марию Дементьевну Мордалину, но тоже… старались промахнуться. Женщина всё-таки, хоть и не сразу понятно.
Немало доставалось Ангелу от участкового Пилатова. Этот бил особенно жестоко. Без лишних подходов и пояснений. Правда, у тех, кто хоть раз сталкивался с Пилатовым, никаких вопросов на этот самый счёт не возникало. Выглядел полисмен, если честно, хуже некуда. То есть, до такой степени зверовато и безобразно, что кроме, как в полицию, его никуда бы не взяли. Как оказалось, ничто в мире так и дезавуирует недостатки внешности, как медная бляха и кокарда. Однажды жена застала его вечером в гражданском платье и тут же вызвала полицию. Не узнала и – испугалась, что какое-то небывалое мистическое существо решило покуситься на её женскую честь и достоинство! Коллеги участкового, прибывшие на вызов, разделили её испуг и хотели забрать существо в участок. Пришлось тогда Пилатову срочно менять пижаму на китель и только после этого всё и все встали на свои места.
Случай этот окончательно и бесповоротно подтвердил правильность выбранного пути и с тех пор участковый уже не снимал форму даже в бане. А значит, ему не оставалось ничего другого, кроме как гореть на работе, причём, буквально,
отдавая ей всего себя без остатка, а именно – подвергать задержанию любого, кто встретиться на его пути. С основанием или без.
Однажды ему встретился Ангел. Пилатова назначили уполномоченным на их участок, как поговаривают, как раз по причине его непропорциональной внешности. Народу здесь немного, скорее привыкнут. Вот он и появился тогда у пивларька – во всей своей не красе. Ангел в это время собирал в ладони липовый цвет, была у него идея смиксовать его с пенным напитком с целью получения дополнительного вкусового оттенка. А то всё одно и то же! В липах его было не видно, зато сам Коля прекрасно видел всё, что происходит у ларька.
Пришёл полицейский. Резиновая дубинка почему-то не на поясе, а сразу в руке. Значит, точно будет бить. Одет, как и полагается – верх подпоясан ремнём с кобурой и наручниками, низ заправлен в высокие ботинки. На голове форменная кепка с кокардой, а вот сама голова, помимо фуражки снабжена ещё огромными, как у крокодила, челюстями и парою туманных, на выкате, глаз! Поначалу это показалось Коле странным и даже устрашающим, но стоило ему слегка попривыкнуть и звериный облик правоохранителя, в сочетанием с его профессиональными намерениями, становился не только допустимым, но и вполне органичным. Не хватало только хвоста, но что-то подсказывало Коле, что этот недостаток носит временный характер.
Был обеденный перерыв. Христопуло, привычно подкрепившись ведром «Доширака», играл с пывниками в карты. Увидев участкового, вся честная компания, включая хозяина киоска, прервав игру, вытянулась в струнку. И, если Колю внешность полицейского натолкнула на печальные мысли, то на пывников она не произвела какого-то особого, специфического впечатления. Как обычно – дать бы дёру, да некуда!
Пилатов удовлетворённо рыкнул и жестом приказал всем сесть. Потом он представился и предложил Христопуло отойти в сторонку.
- У вас всё в порядке? – осведомился он у грека, поигрывая дубинкой.
- Так точно! – отрапортовал коммерсант. - Тишь и гладь!
Христопуло предложил участковому пива, тот не отказался. Правда, только пригубил, остальное с презрением выплеснул на землю.
- Даже странно, – не сдержался Христопуло. – Лучший нектар от фирмы «Амброзия»!
- Что? – вскликнул страж порядка. – Матом на представителя закона!
Участковый грозно щёлкнул челюстями и пустил дым. Фуражка на его голове, скривив кокарду, встала дыбом. Тут-то Коля и вышел в свет.
Если бы Пилатов увидел перед собою инопланетянина, то даже тогда он был бы удивлён меньше, чем в случае с Колей. Небесная красота парня поразила полисмена в самую печень! Он невольно схватился за правый бок и стыдливо осел в газон. Прошла не одна минута, пока страж окончательно овладел своими чувствами.
- Молчать! – выдавило его пересохшее горло. – Кому говорю!
Говорил он, понятное дело, Коле, но как раз Коля за это время не проронил ни слова. Как и прочие наблюдавшие. Только одна из членов сообщества
7.
по имени Медуза Жаргона отпустила несколько радикальных восклицаний ненормативного свойства.
Но даже это не сбило полисмена с толку.
- Кто такой? Откудова?
Они стояли нос к носу и смотрели друг другу прямо в глаза; Ангел – открыто и доброжелательно (по-другому не умел), участковый – растерянно и оттого зло.
- Не помню. – Там, среди лип Коля не представлял себе, что с этим существом можно общаться без страха быть съеденным заживо, но теперь, вблизи, ему отчего-то было совсем не страшно, а наоборот весело. - Помню, в деревне, где я родился председателем артели был мордатый амбал Серафим по фамилии Шестирылый. Депутат многих созывов. Может, знаете такого?
Пилатов, конечно, не знал. Речь Коли добавила масла в огонь. То, что он умел так ладно и непринуждённо вести беседу, обескураживало ещё больше, чем его внешний вид. Христопуло, понимая, что дело пахнет керосином, снова предложил блюстителю мзду в виде пива, хоть и плохого, зато – целое ведро! Но, Господи, лучше б он молчал!
Пилатов дрогнул всем телом, глаза его окончательно вывалились из орбит, а шнурки на его ботинках самозашнуровались ещё плотнее! Эта трогательная реакция вызвала у пывников такой мощный прилив нежности и сострадания к законнику, что они в едином порыве коленопреклонились и горько зарыдали! Пролетавшая над их трясущимися головами ворона, при виде этого постыдного зрелища, утратила внутренний навигатор и со всего лёту расшиблась об одну из Колиных лип!
Но ничего этого участковый не увидел, ибо все мысли его в этот момент было сконцентрированы только на одном: как бы поскорее восстановить социальную справедливость. Надо сказать, что он всёже был неплохим законником – чтобы найти единственно правильное решение участковому понадобились всего лишь семнадцать мгновений весны, подарившей Коле его любимый липовый цвет. В тот самый момент, когда ворона бесформенной лепёшкой сползла по, сокрушившему её стволу, на сыру землю, мощный удар дубинкой наискось перечеркнул непогрешимое лицо Коли Ангела! За первым ударом последовал второй, потом третий, четвёртый, пятый… На десятый общественные стенания достигли своей кульминации! В результате столь неравной схватки совершенно обессиленная кокардоносная жертва осела на почву, тогда как сам злоумышленник не просто оставался в устойчиво вертикальном положении, но ещё и имел наглость просить у палача прощения! Лицо его по-прежнему было прекрасным и излучало лишь добро и сострадание к павшему.
- Вот… - Коля протянул участковому, выпавшую из его вывихнутой руки, дубинку. - У вас упало.
Вызвали подмогу, мужественного полисмена увезли в санчасть, а нарушителя в камеру. Потом был суд, где Коля принёс публичное извинение, после чего был отправлен на исправительные работы.
8.
Коле на на химии понравилось и год пролетел незаметно. Телогрейка и кирзовые сапоги шли ему не меньше, чем его любимая повседневная одежда, которую он бережно хранил до конца срока. В поселении у Коли внезапно обнаружился художественный дар - он там начал лепить скульптуры из навоза, который был у них в огромном количестве. Дело в том, что Конезавод, который обслуживала поселенческая организация, все отходы производства щедро вывозил в расположение поселенцев. Считалось, что благодарный работодатель так расплачивается со своими рабочими.
Первой в галерее славных сынов Отечества была скульптура беззубого одноглазого бригадира Цезарева. Бригадир был изображён в латах, шлеме и с копьём. Обут он был в римские сандалии и упирался левою ногою в земной шар. Так захотел сам поселенец. Позже он ещё ненавязчиво порекомендовал, чтобы поверх шлема ему надет был сначала лавровый, а потом и терновый венок. Далее последовали скульптурные портреты всех жителей Навозной республики, включая директора Конезавода. У директора была лошадиная голова, копыта и хвост, против чего он совершенно не возражал, так как был всецело предан своему делу.
Галерея пользовалась среди местного населения немеркнущей славой и почитанием и даже получила громкое название «Парк Фекалеон», но после Колиного освобождения, она, ко всеобщему сожалению, мало помалу захирела и приобрела свой первозданный вид, ибо фигуры, сотворённые из столь непрочного материала, нуждались в постоянной авторской корректировке.
Пывники за это время успели так соскучиться по своему Ангелу, что по его возвращению тут же хорошенько его отпинали. В пользу важности момента говорил хотя бы тот факт, что в процедуре принимал участие даже, восставший из пепла, Аподстол Савва.
Колина жизнь быстро вошла в привычное русло, названное в честь его «колеёй», и уже совсем скоро пывникам был явлен новый сорт напитка жизни под многообещающим названием «Крадущийся тигр». Липовый цвет, интегрированный Колей в вонючее, набившее оскомину, сусло, придавал напитку одно замечательное, до сих пор неизученное, свойство: человек, употребивший это пиво даже в самом малом количестве, начинал чувствовать себя именно царём природы, при всём своём неоспоримом превосходстве, ратующим за её вечное процветание.
Иногда Коля специально попадал в поле зрения участкового, тем самым давая полисмену возможность нанести по себе несколько искупительных ударов. Правда, легче от этого Пилатову почему-то не становилось, и Коля всё время искал возможность исправить эту несправедливость. Однажды он даже нарисовал себе чернилами синяк, но, так как сделано это было заранее, то уловка провалилась с треском. Что-то подсказывало Коле, что выход есть и он вполне очевиден – надо просто поставить себя на место того, кто тебя ненавидит и ждёт не дождётся, чтобы… Чтобы… Ну, конечно! Всё же так просто - именно это он и должен сделать!
В тот день Коля с самого утра где-то пропадал. За столом он не появился ни утром, ни, что особенно странно, в обед и пывников это очень расстроило. Мария Дементьевна Мордалина, накануне получила хорошее вознаграждение от одного зажиточного дачника, у которого она целый месяц подрабатывала пугалом на
9.
огороде, и Христопуло учинил ребятам настоящий пир. Кто-то сказал, будто видел Ангела в районе выгребной ямы, она была неподалёку – стык в стык с городским водозабором. Сходили туда – никого не нашли. Обнаружили, правда, какой-то свежий насыпной холм, но на могилу это явно не походило.
И уже только поздно вечером, когда над пивларьком №13 сгустились сумерки и комары, до них дошло страшное известие о Колиной гибели. Сказали, будто он напал на полицейский участок с целью освобождения из каталажки своего бывшего подельника бригадира Цезарева, попавшего в узилище по какому-то новому обвинению и лишённого в процессе следствия последнего глаза. И будто как раз в это время в участке находился лейтенант Пилатов, который де и дал налётчику достойный отпор, применив при этом табельное оружие.
Вот так Коля и вернулся туда, где когда-то появился на свет, в то самое место, которое он так долго пытался вспомнить. А именно – на небо. Коле Ангелу там было хорошо, но слегка скучновато. Не хватало торфяного смрада, выворачивающей наизнанку, пивной отрыжки и комаров. Он смотрел сверху вниз и мучительно пытался вспомнить запах цветущих лип. Он, конечно же, видел церемонию награждения лейтенанта Пилатова почётным знаком МВД и присвоение ему очередного звания – генерал-прокуратор. А ещё он видел, как толстяк Христопуло заваривает в ведре свой любимый «Доширак». Но особенно позабавило Колю, как бригада бравых автопомойщиков, доставивших на яму очередную порцию отходов, наткнулась на присыпанную чем попало, коробку из-под холодильника, под которой обнаружилась античная статуя из говна в человеческий рост. Несмотря на сомнительный материал и постыдную локацию, скульптура являла собою истинный художественный шедевр, что вызвало у говновозов неподдельный животный восторг, ибо это весьма существенно приподнимало статус их нехитрого ремесла! Вот только, если бы в руках изображённого были не дубинка и наручники, а совковая лопата и мусорный мешок, всё вообще было бы за-е-бись!
Досье второе.
ЛАЗАРЬ ШИРОБОКОВ.
Лазарь Широбоков рос очень болезненным ребёнком. К десяти годам бедняга умудрился перемучаться всеми известными и неизвестными хворями, многие из которых, рассматривались специалистами, как исключительно летальные. Дошло до того, что заболевания лёгкой и средней тяжести не воспринимались Лазарем, как что-то жуткое и досадное, мешающее жить. Какая-нибудь там скарлатина или коклюш жить не только не мешали, они даже не портили настроения. Во всём Лазарь винил многочисленную родню, потому, что это ведь именно они, родители и их братовья, сватовья и кумовья, надо - не надо, тащили пацана к врачам, а те, в свою очередь, радостно обнаруживали у него какой-
10.
нибудь очередной недуг, в результате чего ребёнок незамедлительно отправлялся в кровать.
Спорь - не спорь, доказывай – не доказывай, но всегда имелось в наличии некоторое количество очевидностей, свидетельствующих в пользу того, что пациент на грани. Чего стоил один только внешний вид ребёнка, - сказать про такого, что он здоров, не осмелился бы даже самый заскорузлый член призывной медицинской комиссии. Да что там, он и сам, глядя в зеркало, готов был разрыдаться от жалости к самому себе. Измождённое, вечно бледное лицо с оттопыренными прозрачными ушами и бескровными губами вполне могло бы стать устрашающей эмблемой на щитке с высоким напряжением - куда более красноречивым, чем череп и кости. Грудной мокрый кашель, обильные сопли и запредельно высокая температура являлись верными спутниками во всех его жизненных злоключениях – хоть в больничной палате, хоть в песочнице. Впрочем, в последнюю, как вы понимаете, доступ был весьма и весьма ограничен.
Больше самих болезней Лазаря мучило «чуть больше, чем». Собственно, вот это и было его основной болезнью, вернее тем самым универсальным симптомом, определявшим любой диагноз. Одеваться, чуть теплее, чем другие, кушать тоже чуть-чуть, но больше. Больше пить, спать, а потом – почему-то и читать. Больше слушать, смотреть, понимать. А ещё чуть больше верить. В добро, в бескорыстную дружбу, в Бога и его целительную благодать. Любить родителей. Врачей. Минздрав со всеми его подразделениями. Конституцию. Родину. Всё это нужно любить чуть больше, чем положено обычному здоровому человеку! Потому, что самим фактом своего существования ты всему этому посмертно обязан и не будь у т