Барбариска (на конкурс)
Сергей ГЛАВАТСКИХ
БАРБАРИСКА.
Повесть.
1.
Инцендент произошёл ранним утром на ещё абсолютно безлюдной улице, поэтому народу на месте смертельного ДТП собралось немного, а точнее говоря, только те, кого происшествие коснулось непосредственно. Это водитель и две пассажирки такси, молодой дворник-киргиз (таджик?), убиравший ближайшую остановку, сама нарушительница спокойствия, распростёртая на обочине в нескольких метрах от машины и пара сотрудников ГИБДД, сброшенных сюда прямиком с Луны. Видимо, вследствие законов гравитации действия гаишников были сильно замедленны. Как и положено пришельцам, каждый свой шаг парни тщательно согласовали со своим лунным начальством.
Первый, кто заставил их оторваться от рации, был дворник, который всё это время что-то беспрестанно бормотал. Так, как делал он это преимущественно на родном наречии, потребовались некоторые уточнения.
- Ты что там, молишься? – обратился к иноземцу один из пришельцев, тот, что постарше званием.
Дворник согласно кивнул.
- Есть ещё свидетели?
- Кто-кто?
- Болт в пальто!
- А-а, сийчас, сийчас… - азиат дежурно протянул нужную бумагу, подтверждающую статус вечного ничтожества. - Вот…
Ему так проще. Быть за всех и всегда виноватым. И чем скорее ты в этом сознаешься, тем меньше шишек обретёшь. Проверено.
Пассажирки попросили пришельцев отпустить их, так как у них работа и они, типа, всё равно ничего не видели - у нас де, смартфоны и мы всецело – в них.
- У вас тоже? – спросил шофёра тот, что помладше.
- Что?
- Смартфон?
- Ну да… - И без того растерянный водитель, растерялся ещё больше. – Но он у меня исключительно на навигаторе, господин генерал!
- А она как же? – кивнул на погибшую пришелец.
- А она там вон шла… - Водитель точно указал – где. - Я и подумать не мог…
- Одна шла? – перебил младший.
- Совершенно, - соврал водитель.
Справедливости ради, мужчина оставлял неплохое впечатление: видно - говорил искренне. Переживая. Человек в возрасте. Хорошо одет. Глаз не прячет. Холодный пот на бледном лице.
Не сказал только об одном – о мелькнувшем за мгновение до трагедии, человеке. Или призраке. О ком-то, кто появился рядом с женщиной, слегка подтолкнул её в спину и тут же исчез. Впрочем, было ещё слишком рано, ночь только-только переходила в день, а в это время суток всё так зыбко и неопределённо. Притом, где-то в глубине души водитель слегка сомневался, что виноват не он, а кто-то третий. На кого можно всё списать. Как это не удивительно, но подобные человекобразные встречаются даже среди таксистов!
2.
Дворнику, правда, тоже что-то подобное померещилось и будь он местной национальности, он бы наверняка высказался на эту тему. Но в его положении любое лишнее слово автоматически становилось орудием самоубийства.
Поэтому разговорам он, как всегда, предпочёл действие – вынув из кармана свежую пачку сигарет, иноземец предложил всем закурить, после чего пачка довольно быстро опустела. Курили молча, напряжённо и никому даже в голову не пришло подойти к пострадавшей и поинтересоваться – она вообще жива или нет? Сочли, видно, что это дело специалистов, «Скорая» уже в пути и эти несколько минут до её приезда всё равно ничего не решают.
- А точно, не решают? – на всякий случай поинтересовался младший пришелец, покосившись на ушибленную.
- Судя по характерному разлёту рук, уже нет, - убедительно произнёс старший и прикурил от первой вторую сигарету. - Теперь куда важнее, чтобы все участники и свидетели оставались на своих местах. Ясно? Равно, как и пострадавшая.
Тут он собрался вернуть дворнику его бумагу, но того не оказалось на месте. Киргиз в это самое время опустившись на корточки, пытался нащупать у женщины пульс, за что незамедлительно схлопотал сначала по рукам, а потом и контрольно – по голове.
- Ещё раз дёрнешься без спросу, - предупредил сердобольного клинмена старший, - пристрелю!
Дворник что-то невразумительно пролепетал в ответ и отошёл в сторону. Водителю показалось, что он примерно понял, о чём говорил азиат: он отправлял правоохранителя к своей матери.
- Чуете, товарищ капитан? - Младший, приподняв голову, обеими ноздрями шумно вдохнул в себя воздух. – Пахнет чем-то!
Принюхался и старший.
- Говном?
- Да нет… Духи не духи… Что-то натуральное… У нас так пахло летом в огороде…
Попросили дохнуть всех присутствующих – по очереди. Пассажирок тоже. Та, что в юбке покороче, одухотворяя окрестности термоядерным миксом текилы и шампанского, прямо намекнула на свой звёздный статус, после чего настоятельно предложила пришельцам номер своего телефона. Её спутница, исторгавшая из измученного чрева менее губительное амбре, подтвердила, что Светка – крутая поп-исполнительница и что их опоздание на встречу с известным продюсером может больно ударить по престижу всей отечественной шоу-индустрии.
Однако, запах, на который так чутко сраегировал младший лунатик, был совсем иного рода и исходил откуда-то издалека, его приносил сюда ветер, возможно, из того самого огорода и из того самого лета. Вскоре его чувствовали уже все, и у каждого он вызывал свои собственные чувства и ассоциации – абсолютно неуместные, то есть, никак не связанные с бедой и смертью.
На улице, между тем, начали появляться редкие прохожие. Несмотря на ранний час, природная жажда деятельности не позволяла им расслабиться ни на секунду. Дел в процессе жизни накопилось тьма, правда, мера и время их выполнения имели значение исключительно для исполнителей, в то время, как сами дела прекрасно могли бы подождать и сто лет, и тысячу.
В какой-то момент, окончательно поняв, что произошло, водитель вернулся в машину и, склонившись на руль, безутешно зарыдал. Обычно в подобных ситуациях виновники аварии, а таковыми чаще всего признаются именно рулевые,
3.
ведут себя куда более решительно – шумят, размахивают руками, кому-то показательно звонят по «сдохшему» мобильнику. Наш был явно не из их числа – женщина, сбитая им несколько минут назад, продолжала свой путь по тротуару из точки А. в точку Б., и её не приход туда мог обозначать только одно: нарушение естественного хода вещей и последующий за ним конец света!
На мусорные контейнеры, находившиеся неподалёку, опустилась стая ворон, которые вообще-то не летают стаями. «Вот ведь срань какая, - подумал киргизский дворник с природной тоскою кочевника, достигшего края степи, - вороны прилетели, а «Скорая» - нет»!
Вызывающий вороний кар-маскарад особенно сильно подействовал на психику старшего пришельца. Может, он законно ожидал пения иных, райских птиц, а, может, более прочих был подвержен старомодным предрассудкам, но в момент приезда «Скорой», врачам сначала пришлось оказывать помощь именно капитану, хоть и разогнавшему ненавистных птиц, но всё ещё стоявшему возле баков и методично размахивающему резиновой дубинкой.
Врачи также почуяли интересный запах и сильно ему удивились, ибо это мало напоминало дыхание смерти, с которым в виду профессиональных особенностей, они были так хорошо знакомы.
Уже на первый взгляд было понятно, что пострадавшая мертва, оставалось лишь оформить официальное заключение. Тут же, откуда ни возьмись, нагрянула съёмочная бригада местного телевидения с пьяным репортёром во главе. Пока оператор готовил камеру, репортёр умудрился сбегать в ближайший киоск за пивом. То была единственная торговая точка в городе, которая, обходя все мыслимые и немыслимые запреты, функционировала круглосуточно.
Последними, как и положено по статусу, подъехали полицейские и дело завертелось в установленном порядке. При осмотре тела тут же обнаружилась одна немаловажная деталь, а именно, на шее женщины необычным образом была повязанна шёлковая косынка. Необычность состояла в том, что косынка была развёрнута задом наперёд: возникала мысль, что до того, как она сползла с лица, косынку использовали в качестве повязки, будьто погибшая играла в жмурки со смертью. Однако, это было хоть и эффектное, но весьма умазрительное предположение, на тему которого сыщики предпочли не распостраняться.
В течение получаса инцидент, как говориться, был исчерпан, пространство и место событий приняли свой привычный вид и уже ничто не напоминало о недавней трагедии. Да и трагедии ли? Вот ведь в чём вопрос…
Пока что выяснить удалось немного. Некая гражданка Скуратова Алевтина Максимовна, тридцати лет от роду, проживающая по такому то адресу, по невыясненным пока, причинам, произвела действия, приведшие к её гибели. Всё указывало на то, что действия эти носили преднамеренный характер и были совершены сознательно. В трезвом уме и твёрдой памяти. Так примерно и сказали шофёру, тем самым дав ему понять, что исход дела обещает быть мягким и, главное, справедливым. Про пассажирок вообще забыли и те поначалу даже обиделись. К моменту приезда телевизионщиков красавицы как-то подуспокоились - поняли, что ситуация может сулить им, как публичным персонам, некоторые дивиденды. Девушки заверили телезрителей, что славные рыцари правопорядка конечно же во всём разберутся, они же, как представительницы шоу-бизнеса, в свою очередь обещают сочинить о них песню, заверив своих многочисленных поклонников, что это будет настоящая бомба! При слове «бомба» «рыцари» слегка поёжились и, попросив отключить камеру, ненавязчиво порекомендовали star women поискать
для шлягера какую-нибудь иную, более достойную тему. А заодно и выдумать новый жанр.
Киргиз, хоть и являлся источником самых ценных показаний, также был отпущен на все четыре стороны, ибо происшествие так сильно на него подействовало, что парень напрочь утратил способность выражаться не только по-русски, но и по-киргизски тоже. Оставались междометия, но мычание и кваканье к делу не пришьёшь.
Пострадавшую увезли в морг, опера вернулись в отделение, пришельцы улетели к себе на Луну и всё пошло своим чередом. Немного не повезло репортёру, который, к своему несчастью, встретился в кабаке с представителем конкурирующего массмедия и был им жестоко, до синяков, раскритикован.
Единственный, кто никак не мог отделаться от плохих мыслей, был врач «Скорой», бывший невролог Иван Егоров. Они, вернувшись с вызова и сдав смену, сидели в комнате отдыха со своим напарником Мишей – тот предлагал отметить удачно прожитый день, а заодно, и предстоящие выходные.
- Не такой уж он и удачный…
Оптимизм коллеги вызывал у Егорова лёгкое раздражение.
- Ты про эту тётку?
Вопрос риторический, Миша был уверен, что про неё. С Егоровым такое иногда случалось – нападала на парня вселенская грусть на пустом месте. На нулевой отметке. Многим это не нравилось, по их мнению, зачем было тогда вообще работат на «Скорой», где итак сплошые боль и страдания? Впрочем, врач то он был классный – такие везде «в тему».
- Да не, - отмахнулся Егоров, - я вообще…
Понял, что если по-честному, получится долго и нудно. Миша, конечно, что-то чувствует, а это уже не мало. Хватит с него.
Тут Егоров вспомнил о парне азиатской внешности, помогавшем, а точнее, мешавшем грузить в машину носилки с телом погибшей. Скорее всего, дворник, ставший невольным свидетелем трагедии. Чужой трагедии. Но почему же так долго и так внимательно смотрел он вослед уезжающей «Скорой»? Мог он на прощение помахать им (ей) рукой или Егорову это только показалось? И вообще, почему он вспомнил об этом случайном человеке, на которого при прочих обстоятельствах, не обратил бы никакого внимания?
- Может, в «Пожарку»?
Бар такой – поближе и поприятнее иных. Кухня, правда, так себе, но вот контингент и атмосфера – неповторимые. Дело в том, что в числе постоянных посетителей числились, в основном, пожарные и эмчеесовцы, со многими из которых врачи «Скорой» работали плечём к плечу. Было, что вспомнить, а, значит, и – за что выпить. Сдержанные и немногословные по роду службы, здесь, где все свои и стакан всегда полон, эти героические «пацаны» чувствовали себя, как дома и в выражениях не стеснялись. При этом, все относились друг к другу с уважением и, что важно, умели не только говорить, но и слушать.
Миша сделал вид, что не пропустил приедложение коллеги мимо ушей – пусть-ка повторит. Подобные уловки Егорову хорошо знакомы. Поэтому погромче и понастойчивее:
- Так едем или нет?
- Куда? – снова придуривается Миша.
- К ухогорлоносу, блин!
В «Пожарке» при встрече со старыми знакомыми Егорову на какое-то время удалось отвлечься от дурных мыслей, но после первой же кружки и потом - до
5.
самого окончания банкета он неизменно возвращался на ту самую грязную обочину, где завершила свой жизненный путь гражданка Скуратова Алевтина Максимовна, с которой лично его ничто и никогда не связывало. Или это не так?
А что, если он знал её брата? Или нет? Можно ведь что-то и перепутать. Было бы куда лучше и полезней, если б так. Но вот, если это действительно был её брат, сегодняшнее происшествие принимало для Егорова совершенно особое значение, а именно: ему открывался истинный смысл случившегося и тогда уже он сам становился частью этой трагедии.
Чтобы окончательно развеять все сомнения, нужно было просто позвонить предполагаемому брату жертвы по телефону. Но Егоров всё время откладывал звонок, пытаясь отвлечься на иные, более приятные темы. Единственное, от чего ему не удавалось отделаться не на секунду – это сладкий аромат спелого барбариса.
2.
Они закончили один институт. Никита Скуратов учился на третьем курсе, когда Егоров успешно сдал вступительные экзамены. Именно Никита настоятельно посоветовал ему специализироваться на неврологии. Нервная система – главный строительный материал Личности: таков был основополагающий тезис юного доктора Скуратова. При том сам Никита казался человеком скромным и открытым, что для специалиста по высшим сферам, почти Бога, вообще-то не обязательно, а в каком-то смысле, даже противопоказанно. В нём удивительным образом уживались заоблачные амбиции и простота в общении, его спокойствие и рассудительность притягивали к нему каждого, кто хоть немного его знал. С ним хотелось дружить и быть ему полезным.
Как-то после очередной дружеской попойки, Егоров оказался в его квартире, оставшейся Никите от родителей – те в ещё довольно молодом возрасте погибли при трагических обстоятельствах. Что именно с ними произошло, так и осталось тайной. Однажды Егоров пытался выяснить детали трагедии, но Никита раз и навсегда дал ему понять, что «тема закрыта».
К тому времени он уже закончил институт и начал работать врачом в неврологической клинике.
- Давай по сто и баиньки… - голосом любящей мамы предложил хозяин, разливая по стаканам купажированный виски. - Вот это твоя царская ложа. – Он указал на роскошный кожаный диван цвета «беж». - Но… ровно до восьми утра.
Один только вид бара с батареей элитных напитков произвёл на Егорова сногсшибательное впечатление. Причём, буквально.
Они сидели за круглым ротановым столиком со стеклянной столешницей, напротив искусственный камин и множество семейных фотографий, расставленных на крышке камина и развешанных по стенам.
- Ты чего не женишься? – спросил Егоров, рассматривая фотку юной белокурой красавицы в сарафане, разгуливающей по цветущему лугу. – Нервы бережёшь?
- Точно, – усмехнулся Никита. - Это ты хорошо сформулировал, Ваня. Берегу и ещё как!
Не сложно угадать, кто есть кто. Даже, если видишь фотку впервые. Никитины родители: в лесу, на даче, дома – в кругу друзей. Сам Никита в костюме Бармалея.
6.
- Почему не доктора Айболита?
- Включай мозги, алкаш! Разведчик в обличии врага куда опаснее для противника, чем солдат на поле боя.
- Согласен…
На рыбалке с отцом. На мотоцикле. Первое профессиональное фото – в шапочке и халате. А вот он рядом с пожилой женщиной в серебристом ореоле, словно перекочевавшей с выставочной витрины заштатного краеведческого музея. Как удаётся мальчику в современной школьной форме делить единое пространство с женщиной из прошлых времён! Он стоит рядом, положив левую руку на её плечо, юному иммитатору слегка не достаёт усов и «полного Георгия» на груди.
- Прабабушка.
Фотография нравится Никите. Видно, как теплеет его взгляд и он пьяно утирает слёзы.
- Вот у кого были железные нервы! Не нервы – провода. Прожила девяносто лет, при том вполне вольно и раскрепощённо. Авдотья Евдокимовна Панфилова – во! – Никита показал большой палец. - А деда, знаешь, как звали? Викентием Макарычем! Круть!
И снова эта девушка. На этот раз рядом с Никитой. Школьный двор. Линейка. Она – старшеклассница, держит за руку маленького брата. У неё взволнованный взгляд и огромный букет «золотых шаров» из прабабушкиного палисадника.
- Сестра?
- Нет… - Никита слегка растерян. А, может, просто пьян. - Вернее, да… Да. Была.
- Умерла?
Егоров то уж точно пьян. В дым!
- Типа… Все умерли… И теперь смотрят на нас оттуда… Мы на них, они – на нас…
На этих словах Никита откинулся на спинку дивана, взял в руку небольшой пультик дистанционного управления, заученным нажатием поменял освещение в комнате и включил музыку. Свет и звук теперь имели общий источник.
Звучала классика, что-то очень известное – глубокое и печальное.
- Она была старше меня на семь лет. Старшая сестра в своем идеальном первозданном воплощении… Не подпускала ко мне никого, даже собственных родителей – вот так она умела любить! Рассказывали, будто, пока мать была в роддоме, Аля не сомкнув глаз, прождала её несколько суток. Вернее ждала не её, не свою мать. Ждала, когда в доме, в ЕЁ доме появлюсь Я. Аля – так её звали. Ей и куклы были не нужны, вернее, я и был её единственная любимая кукла… Потом она вышла замуж и тогда всё своё внимание и любовь она отдала мужу.
- Ну, наконец-то! – не сдержался Егоров. – Наконец-то ты стал свободным челом!
- Свободным? - Никита залпом осушил бокал и налил ещё, на этот раз только себе. - Вот ты представь себе на минуту, что у тебя отобрали глаза. Ты то думал, что они твои, а оказывается, нет. Нет! Потом с такою же лёгкостью тебя лишили ушей, потому, что и они принадлежали не тебе. Как и твои ноги, руки, голова, мысли… Всё, что ты по умолчанию считал своим, в один прекрасный день у тебя просто забрали! Скажи, разве это можно назвать свободой?
Было хорошо и уютно. Неяркий светильник в углу комнаты какое- то время наполнял пространство тёплым малиновым светом. Потом что-то внутри щёлкнуло, раздался приятный звон колокольчика и комната стала фиолетовой.
7.
Снова колокольчик, и вот уже все предметы присыпаны апельсиновой цедрой. Дальше – лунный, бордовый и ультрамарин. У каждого цвета – свой неповторимый, характерный аромат, раскрывающий его тайный смысл и предназначение.
Никита слил остатки. Сделал он это коряво, пролив большую часть мимо, прямо на кожанное брюхо дивана.
- Как может семилетний ребёнок не спать несколько суток? Вот ты врач – скажи. Как такое возможно? Чего же он должен так ждать и так хотеть, чтобы преодолеть свои биологические возможности?
Егоров продолжал рассматривать фотографии. Колокольчик - и комната наполнилась ярко-красным, как раз в тот момент, когда взгляд его остановился на фасаде деревянного дома. Аля сидела на скамейке перед палисадником и держала в руках свёрток, в какие обычно заворачивают грудных детей. На голове её был смешно повязан платок, на ногах – резиновые сапоги, торчащие из-под длинной юбки с комковатым спутанным подолом. Совсем старушка!
Красный придавал картинке немного тревожный вид. Сколь бы безмятежной и трогательной не казалась девочка со свёртком, во всей этой нехитрой мизансцене начинала чувствоваться какая-то скрытая угроза.
В воздухе возник стойкий цветочный аромат, смешанный с сладковатым запахом гари.
- Надеюсь, у неё счастливая семья. Где она теперь?
- Для меня – там, - кивнул на стену Никита. – Все они теперь там… Скажи, ты бы мог кажый день возвращаться в одно и то же место?
- Ты имеешь ввиду дом?
- Я имею ввиду кладбище.
- Брось, Никита, - отмахнулся Егоров. – Я не самый лучший объект для твоих опытов.
В какой-то момент ему показалось, что свёрток на фотографии зашевелился и из него выпала крошечная детская ручка.
- Ты прав, чувак… - Никита поднял бокал. - За свободу мыслей и поступков! Алиллуйа!
Пригубили.
- А теперь давай спать, Ваня.
Он с трудом поднялся с дивана и вытащил из шкафа простыню, одеяло, подушку.
- Укладывайся. Свет и музыку я выключаю – сладкого помаленьку. Сон – лучшее средство попинать горизонт, ибо только во сне человек имеет счастливую возможность быть тем, кем он никогда не будет в реальности. А почему?
- Потому, - зевнул Егоров, - что жизнь – слишком нервная штука!
- Растёшь, чувак!
Несмотря на стройность мысли и связность речи, Никита едва держался на ногах и в соседнюю комнату переместился буквально ползком.
Егоров не любил чужих кроватей, каждое пробуждение на новой территории приносило ему муки самопознания, когда приходилось вспоминать не только где ты, но и, что хуже всего, кто ты? Хорошо, если засыпаешь в бессознательном состоянии, то есть, вырубаешься. Тут хоть не надо убаюкивать себя сказками о временной неприкаянности во имя неизбежного будущего величия. Но бывали минуты, когда алкоголь не действовал по своему прямому назначению, заставляя разгорячённый мозг заниматься производством мухослонов и вот тогда хотелось рвать и метать.
8.
Что же мучило Егорова в ту пьяную «чужую» ночь? При том, что всё в его жизни складывалось хорошо. Ну, например, у него замечательный друг с возобновляемой функцией практической пользы. Уже совсем скоро диплом с выходом на престижную должность и высокое жалованье. Чёткий сердечный ритм и выдержанная психика в сочетании с античным профилем допускают временные умопомрачения – при данной комбинации они неочевидны. У Егорова есть девушка, которая при иных перспективах даже не посмотрит в его сторону. Есть любимая мама – добрая и молодая, для которой любой его успех – личное завоевание и повод для непомерного личного счастья! И хоть планов Егоров никогда не строил, можно было смело сказать, что всё у него идёт по плану.
Но не спалось…
Во-первых, простыня постоянно съезжала по гладкой коже дивана и её никак не получалось зафиксировать. Вместе с постельными принадлежностями, разумеется, сползал на пол и сам Егоров. Во-вторых, в раскрытую форточку (или фрамугу, он этого не знал наверняка) с улицы всё время доносились звуки строительства (ночью!). И, наконец, он никак не мог повернуться на правый бок – спиной к камину, Егорову тогда начинало казаться, что кто-то незримо (или зримо?) присутствует в комнате, надеясь извлечь из сложившейся ситуации какую-то долгожданную пользу.
Оказавшись в очередной раз на полу, Егоров, кряхтя и по-лошадиному мотая мордой, отправился к бару – звёзды, заглядывавшие в комнату сквозь прозрачные тюлевые занавески, услужливо освещали ему путь.
Что-то выпил. Прямо из горла. Что-то незнакомое по вкусу, но вполне приятное для организма.
А потом нашёл её фото. То самое, где она на цветущем лугу. Ночь хоть и выдалась светлой, но разглядеть фотографии всё равно было невозможно. Можно было только почувствовать, где она, ощутить лёгкую ткань её сарафана почти наощупь. А ещё по аромату ежевики и барбариса.
В какой-то момент Егорову показалось, что он отчётливо слышит Алин смех. А потом она берёт маленького Егорова за руку и прямо со школьного двора ведёт его к дивану, стелит бельё и укладывает мальчика спать.
Егоров отчётливо запомнил это странное ощущение – представлять себя в третьем лице.
И уже ничего никуда не сползает, диван становится уютным и, если кто-то укажет на место, где можно так же легко и беззаботно погрузиться в сон, Егоров этому не поверит.
3.
В регистратуре детской городской поликлиники к ней уже начали привыкать. Эта женщина приходила сюда каждый день в одно и то же время. Иногда по предварительному звонку, чаще - без него. Но неизменно в одиннадцать. Как по расписанию. Входя в вестибюль, громко со всеми здороваласс, занимала очередь. Если очереди не было, ждала, пока кто-нибудь не подходил к стойке, только тогда становилась следом.
Разумеется, женщина являлась не одна, а с маленькой девочкой, возраст которой было трудно определить. Девочка всё время находилась у матери на руках и
почти не двигалась. Это «почти» для каждого выражалось по-разному. Регистроторша Вика, например, считала, что никакого «почти» не существует и многие с нею соглашались. Что касается пола ребёнка, о том, что это именно девочка, женщина напоминала каждому, кто встречался на пути. Она настаивала также, что болезнь не страшная, что ещё каких-нибудь день-два, и мы встанем на ноги. Она так и говорила: МЫ.
- Нам, пожалуйста, к Римме Георгиевне, - просила женщина, поглаживая девочку по голове и слегка укачивая её. - Можно и после обеда, я подожду…
Если говорили, что сегодня другой врач, женщина немного хмурилась, но настроение её, в целом, не менялось.
- Это ничего, - успокаивала она девушку за стойкой, - мы завтра придём.
- Нет, нет, - дежурно отзывалась регистраторша, иногда даже не отрываясь от монитора. - Теперь уж только через три дня.
- Ладно, придём через три, - охотно соглашалась женщина и являлась на следующий день.
Ровно в одиннадцать, хоть часы сверяй.
- На всякий случай, - оправдывалась она, - А вдруг?
Римма Георгиевна Панова, та самая, на приём к которой так стремилась женщина с девочкой, была врачом со стажем, знала про детей и их болезни, казалось всё и даже больше. Знала она немало и про их родителей, ведь от того, как поведут себя папы и мамы в критической ситуации, связанной с болезнью ребёнка, можно было судить об их человеческих качествах и именно тут ожидали Римму Георгиевну, как самые приятные открытия, так и самые горькие разочарования.
Больше всего ей нравилось общение с папами. Эти всегда сдержанны и сговорчивы. Надо, так надо. Главное, чтобы им выдали инструкцию по пользованию больным ребёнком, где всё расписано по минутам: что, сколько, и когда. Чуть посложнее с бабушками и дедушками, у этих огромный козырь на руках, «жизненный опыт» называется. Это такой паровоз, перед которым, если не отпрыгнуть вовремя, разрежет на мелкие кусочки!
Но хуже всего дело обстояло с мамами, у которых ни опыта, ни терпимости, ни пиетета перед врачом! Они сами всё прекрасно знают, ведь они же – мамы. Их визит к врачу, таким образом, простая формальность. Что-то там сверить, сопоставить, а, если будет нужно, то и научить – как правильно. В любом случае, решение всё равно за ними. Может, потому и вызывала Аля Скуратова исключительно положительные чувства, что вела себя скромно, всё больше молчала, с надеждой, а иногда, и с мольбою глядя доктору в глаза.
Это была их последняя встреча. Последний приём.
- Ох и надоела же я вам,