Люся

Мы с Люсей большие, ну то есть объёмные. В общем, толстые, что тут говорить. Обе боремся всю жизнь со своей полнотой, и конечно, ей проигрываем. Что только не перепробовали! И голодание, и диеты, и слабительное, и мочегонное, и очищение, и омовение... Денег потратили уйму, сил и не побоюсь этого слова, здоровья. А всё без толку. Природа не терпит пустоты. И за каждый выстраданный и выжатый из себя килограмм веса после очередного похудания, наши организмы отвечали двумя — тремя новыми. Мы давно уже поняли, что коровы не превращаются в ланей, сказали себе банальное — хорошего человека должно быть много, и оригинальное — хорошее дело, когда много хорошего тела — и практически успокоились.

— Смотри, — говорю я ей, тыча пальцем в телевизионную худющую красотку,- ну что в ней красивого, разве только душа?

— Да, — вторит моя подруга,- бедна телом-то, как душа в нём только держится? А вот в богатом теле — богатый дух.

Мы выключаем телевизор и идём на Люсину кухню закусить.

Люся работает поваром. Она очень любит свою работу. Ей нравится всех вкусно кормить, поэтому в приготовление своих блюд она вкладывает свою большую душу. Два года назад меня стеснили обстоятельства так, что мне пришлось вспомнить свою основную профессию, которую я никогда не любила, и пойти работать в столовую вместе с Люсей, на сезон, на базу отдыха «Ярило». Лучше бы я туда не ходила, и Люсю бы не уговаривала, перетерпела бы как-нибудь небольшую нужду, зато не увидела бы всю неприглядность общепитовской изнанки.

Люся сомневалась в моих профессиональных способностях, говорила, что детское питание — работа трудная и ответственная, и что я, неженка, вряд ли выстою, вряд ли выдержу. Но потом была приятно удивлена и даже говорила всем, что если бы своими глазами не наблюдала меня двадцать лет сидящей в комнатном кресле, то ни за чтобы не поверила в то, что я — дилетант.

Год назад я написала статью про поваров в нашу местную газету и озаглавила её «Вымирающая профессия». Конечно, по этическим соображениям, я значительно приукрасила свои впечатления от увиденного и прочувствованного за тот летний сезон, надеюсь, единственный и неповторимый. А в своём рассказе я цензурными рамками не стеснена, поэтому изображу почти доподлинно, как мы в «Яриле» детей кормили.

Итак, смена начиналась в три часа утра. Я варила кашу, какой-нибудь напиток из сухого молока, нарезала колбасу или сыр. А Люся шла в свой мясной цех — готовить основные блюда. И сразу оттуда возвращалась, громко причитая:

— Ну, ты посмотри на это «мясо» — опять шеи подсунули. У них что, коровы о пяти головах? Где мякоть? Из чего я им котлеты буду делать? — она сыпала каждодневной риторикой, а её единственным слушателем была я.

— Знаешь, из чего делать. Кухонные тебе уже корзину лука начистили, а дверь в хлебный никто не закрывал.

Люся плевалась, швыряла тупые ножи, сильно ругалась профессиональным матом и плелась собирать стационарную мясорубку, в горловину которой потом летела искромсанная шейная «вырезка», пять килограммов лука и десять булок хлеба, вымоченных в воде. Люся была кулинарной колдуньей. Из скудного набора некачественных продуктов, подсунутых ей «вождями» — так она называла всю директорскую банду — она умудрялась делать вкуснейшие блюда, которые поедались бедными обкрадываемыми детьми без остатка.

К обеду подавался гуляш или чахохбили, приготовленные таким же волшебным способом. Вес порции до нормы не дотягивал. Да и как, простите, его выдержать, если до того, как продукты попадали к нам на кухню, они проходили через загребущие руки директора, главного бухгалтера, бухгалтера — калькулятора, экономиста, кладовщика и, наконец, грузчика? Итак, нам оставалось процентов пятьдесят от того, что должно было законным образом попасть на детский оздоровительный стол, предварительно пройдя тепловую и механическую обработку с соблюдением всех санитарно-гигиенических норм.

Помимо своих прямых обязанностей — приготовления пищи — мы должны были быть в постоянной готовности к приходу всевозможных и почти ежедневных комиссий и проверок. Это означало, что выход готового блюда должен был равняться тому количеству граммов, которое прописано в меню; мы должны были работать в безукоризненно чистой кухонной одежде; содержимое котлов и кастрюль должно было соответствовать начертанной на них маркировке; все разделочные столы должны были блестеть чистотой; ветошь — кипельной белизной; на полу — чтоб ни одного микроба и т. д. Да ещё и накормить надо было всех этих чванливых проныр отдельными банкетными блюдами.

А детей было немало — до 600, да ещё блатные, левые, работники и их дети. И всё это — из пятидесяти процентов! И всё — двумя поварами. И без вентиляции, и без вытяжки, когда за окном +40, а возле плит и сковородок — все 60! И всё — за неполных 7 тысяч в месяц и практически без «шабашки». А что ты домой понесёшь, если детям не хватает?

Закалённая в таких боях Люся держалась, обливаясь потом и падая в обмороки. Ну а я дрогнула. И когда, после раздачи ужина, ко мне подошёл малыш с пустой тарелкой и попросил добавки макарон, я взвыла, потому что дать мне ему было нечего. И пока я бежала по коридору, срывая с себя фартук и раскидывая по сторонам гарнирные ложки, «Ярильская» элита выслушивала всё, что я о ней думала.

Отдышалась я только дома. Поздним вечером позвонила Люся:

— Я очень тебя понимаю, но робею спросить, ты что же, больше на работу не выйдешь?

— Нет,- рявкнула я,- тебя- то что там держит? У тебя что, семеро по лавкам? Голодаешь?

— Ира, ну там же дети, они-то чем виноваты, кто кормить их будет?

— А вот пусть эти гр......е директора и становятся к печкам. Ноги моей там не будет!

Проснулась я в три утра. Мучила совесть. Я знала, что не вернусь в «Ярило». Но проклятый червяк сомнений грыз мои мозги. Мне надо было проанализировать ситуацию. Так, думала я, сегодня Люсе помогут кухонные, да шеф упростит меню — так что, выстоят. Потом будет два дня выходных, за которые я смогу убедить свою подругу бросить эту каторгу. Как за два дня сволочные «вожди» смогут найти поваров, меня не интересовало — это их работа. Дети от голода тоже не умрут — на непредвиденные случаи есть сухой паёк. Всё, я успокоилась и легла досыпать.

Люся вечером не позвонила. Я подумала — устала. На другой день — молчание. Я поняла — обиделась. Телефонный разговор — не та ситуация, и я пошла к ней домой.

Люся лежала на своём диване и стонала. Потница разъела всё её нежное тело, болели руки, выламывало ноги и поясницу. И всё -таки, увидев меня, она встала:

— Ну и сволочь же ты! Бросить меня одну на съедение этим волкам позорным. Предательница! Видеть тебя не хочу... — и так далее, и тому подобное со всеми соответствующими идиомами.

Я ждала, пока у неё во рту кончится слюна, а потом заговорила ласково:

— Жертву из себя изображаешь? Плевать хотели они на твою жертвенность! Тебе кто-нибудь спасибо сказал, или, может, все помогать пришли? Поди, ещё и банкетные блюда этим гадам готовила?

— Этого не было!

— Как же ты допустила, что «генералы» голодные остались?

— Они из общего котла ели.

— Не отравились часом?

— Не ёрничай! Втравила меня в эту авантюру, в «Ярилу» поганую, а теперь в стороне, а я в бороне.

— Уходи и ты, а то вон, форму теряешь, килограмм десять, наверное, скинула.

— Тринадцать.

— Радует?

— Нет. Пойдем, закусим?

И мы пошли на её кухню и съели принесённую вчера вкуснейшую запеканку, которой осталось после ужина много, потому что испуганная кладовщица выдала всю норму творога.

И всё-таки я её не убедила. Она с упорством быка продолжала ходить на работу, растиралась до кровавых язв, исходила горьким потом, но готовили, готовила... А я сидела в своём кресле, мучилась совестью и ругала на чём свет стоит свою суперпорядочную подругу. Потом не выдержала, поехала в ненавистную «Ярилу».

Там стоял ор. Наша маленькая шефиня, задыхаясь от приступа астмы, кричала на пьяных поваров и кухрабочих другой смены, стаскивала их сонные безжизненные тела с сеток с картошкой, выгребала из-под плит, норовя при этом огреть их по башке крышкой от кастрюли. Было смешно и жутко. А завтра — Люсина смена. И она одна. Я вытерла слёзы своей маленькой шефине и пообещала завтра выйти.

Люся торжествовала! Она всем рассказывала, какая её Витальевна молодец, что не бросила свою подругу, и что теперь она всем покажет... Показывать я практически ничего не стала, но как-то сами собой исчезли комиссии, на порядок увеличился объем продуктов, утихомирились изводившие Люсю кухонные и опустел банкетный зал. Так мирно мы и доработали до конца сезона. И теперь, со смехом вспоминая те героические дни, мы понимаем, что только дружба и помогла нам тогда выстоять.

А дружим мы уже давно. Ещё с тех пор, когда тела наши были ровно в два раза уже сегодняшних. И было нам тогда по 25 лет, и носили мы одно выходное платье на двоих, такое бежевое в чёрную крапушку, выше колен и с воланом наискосок через всю грудь. Водили своих детей в один садик, выпивали по праздникам и без, пели, вернее, орали, закатывая глаза, танцевали, любили, в общем, были молоды.

Кстати, о песнях. У Люси нет слуха, то есть, абсолютно. Но петь она любит, и поёт она громко. Смолоду она работала в «Энергетике». Самодеятельность была обязательной компонентой любого советского предприятия, и наша база отдыха в этом смысле ни чем от других коллективов не отличалась. Руководил нашим народным хором Василий Петрович Кирпа — Шепсинский соловей, у которого и слух, и голос превышал среднестатистическую норму. Каково же было бедолаге, когда в его налаженную певческую группу закатилась новая звезда по ходатайству директора Эдуарда Борисовича Шатверяна. На первом же прослушивании Василий Петрович упал со стула от обуявшего его хохота, а потом, испугавшись, что Люся пришла в серьёз и надолго, побежал к директору и рванул воротник рубашки из стопроцентного коттона:

— Или я, или она! — заголосил он своим красивым тенором, постепенно переходящим в дискант.

— Что такое, дорогой Василь Петрович, девочка хочет петь, что ж мы ей так бесцеремонно рот закроем?

— Или я, или она,- настаивал испуганный руководитель самодеятельности.

— М-м-да... А я уже ей пообещал. Да и лишняя десятка в месяц ей не помешает.

— Я сам!.. Сам буду ей приплачивать этот червонец, только умоляю, дорогой, многоуважаемый, мудрейший Вы наш...

Вот так моя подруга не состоялась, как певица. Потом, сидя в нашем большом концертном зале, я слушала Люсин комментарий:

— Ну, посмотри на этих Баб Яг, с- показывала она пальцем на сцену, — одна другой краше, — хористки в это время медленно, с приседаниями, спиной к зрителям, выплывали из-за кулис, держа в растопыренных руках большие цветные шали, — сейчас они повернутся... держись крепче за подлокотники, — разнокалиберные матрёшки поворачивались, и весь зал, исключая нашего директора, падал со стульев от хохота,- Тюкина, 35 килограммов, — продолжала Люся с серьёзным видом, — кокошник с ушей валится. Тётушка Ануш, 135 килограммов, нос больше кокошника, у Елены Павловны он вообще на очки упал. Э-эх, плясуньи хреновы. А этот Петрович, нехороший человек, червонца меня лишил. Ну, скажи, справедливо?

Я одной рукой держалась за живот, другой вытирала слёзы и просила Люсю заткнуться, но она с непоколебимым видом распатякивала дальше:

-О, запели. Певуньи... Тётушка Ануш... «Вай, пальным пальна каровушка...»

— А ты прям всю фонетику слышишь!

— Конечно. Это Василь Петрович считает, что у меня слуха нет. А я так не считаю. Я всё слышу. И всё вижу. И всё понимаю. Червонца им жалко стало.

— Да замолкни ты со своим червонцем, тебе ж Василий Петрович давал, что не взяла?

— Песня не продаётся! — гордо отвечала моя подруга и отворачивалась от сцены.

Мы уходили с концерта в Люсину общагу, накрывали стол, и после пятой рюмки отрывались по полной. «Ой, да не вечер, да не ве-ечер...» — ревела я, но Люсино забракованное Петровичем сопрано грохотало гораздо громче. Она сбивала меня с такта, периодически ударяя шаткий стол сильной рукой, натренированной на разделке говяжьих полутуш. И я, понимала, что пришло время для Люсиной самореализации, потихоньку умолкала и, подперев рукой тяжёлую голову, смотрела ей в рот.

Время шло. Мы повырастали из своих красивых платьев, обабились, оплыли. Кончился счастливый социализм, и мы почти перестали пить и петь. Но иногда... иногда собираемся тесным подружеским кругом и слушаем очередную Люсину байку:

— Вот работала я тогда у Сухомлиновых. Лето, жара. После обеда сделала заготовки на ужин и решила ополоснуться в их бассейне, ну в том, что возле ихней сауны. Разогналась и прыгнула бомбочкой. Выныриваю. Гляжу — всех к бортам прижало. Пялятся на меня так опасливо — от меня же волны пошли, так они, наверное, девятого вала ждали. А я резвлюсь, с живота на спину перекатываюсь. Минут пятнадцать прошло. Надо было выбираться — ужин готовить. Смотрю по сторонам, ищу лестницу и с ужасом понимаю, что её нет, и бассейн, как назло, до половины водою набран. Ну, думаю, Сухомлины, на лестницу было жалко растратиться, да хоть воды бы побольше налили. Проблема... Разгоняюсь я тогда, чтобы, как касатка, на берег тело своё выбросить, а выбрасывается одна только грудь. Я опять — тот же результат. В общем, бабы, билась я так минут десять, пока не заголосила. Граждане отдыхающие, говорю, помогите повару на берег выйти, а то без ужина останетесь. Ну, стали они мне помогать. Тянут-потянут, а вытащить-то не могут. Исцарапала я весь свой живот об их декоративные камни — всё без толку! Потом догадался какой-то умник, принёс садовую лестницу. Опустили её в бассейн, я и выкарабкалась. Все силы на водный аттракцион потратила!

А однажды Люсины родители, которые теперь живут в станице Тульской, уехали в санаторий, а её попросили присмотреть за домом. Люся позвала меня к себе, знает же, что я люблю домики в деревне. Я привезла с собой полторашку медицинского спирта, и мы с ней засели за стол. Драли глотки до самозабвения, а что, дом ещё пленные немцы строили, нас не должно было быть слышно. Короче, пели мы долго. Когда захотелось воздухом подышать, вдруг не смогли открыть дверь — нас занесло снегом. Стоим у окна любуемся красотой, какой у нас не бывает. Собака хозяйская Босик понаделала ходов под снегом, и мышей гоняет.

— Смотри-ка ты, собака норная, — говорит Люся, улыбаясь. Потом спохватывается,- что же делать будем? Через окно, что ль выбираться?

Потом видим, как соседский парень Юрка бежит с лопатой нас откапывать.

— А мы думаем, что-то наши певицы затихли, может, что случилось?

Значит, все-таки слышали...

На следующий день едем с соседом Юркой на его «десятке» по свежему насту в Лагонаки, любуемся природой, устраиваем пикник на капоте его машины. Спиртовой запас кончился, но мы не расстраиваемся — петь-то здесь нельзя, а то ещё от нашего «Вечера...» лавина с гор сойдет. Мы мирно уничтожаем сосиски, изжаренные на костре Юркой, пьём чудесный мамин сок и созерцаем.

Вечером Люся берёт в руки телефон. Я понимаю, что это надолго, иду на диван и невольно слушаю её бесконечный трёп:

— А мы сегодня, — рассказывает она очередной подруге, — путешествовали, как средние американцы. На крутой иномарке забрались на самую вершину. Пили джюс, ели барбекю.

— Барбекю она ела,- бубню я себе под нос. А ей — это решётка железная, как ты её ела?

— Отстань,- машет она на меня рукой и продолжает вешать лапшу на уши пятой или шестой телефонной жертве.

Разменяли мы полтинник, оглянулись и поняли, что хорошо всё-таки пожили. Дети какие у нас хорошие. Теперь их по имени — отчеству величают. Опять же, по внуку у нас. А вот ещё, про внука.

Родила моя Катя сына и назвала, оригинальней некуда — Эвальдом. Собрала я всех своих подруг, и поехали мы с ними в город, в ресторан. Сидим, внука обмываем. Поднимем бокалы, а за кого пить — опять забыли. Написали потом на салфетке крупно незапоминающееся имя и продолжаем. Взяли потом такси. Где-то на середине дороги Люсю пробрало — как грянула она любимый «Сон Стеньки Разина», водитель испугался, да как нажмёт на гашетку. Чуть не перевернулись. А гаишники тут как тут. Оштрафовали бедолагу.

Ещё два года прошло. Сидим теперь, как две кулёмы, болячки считаем. И не пьётся теперь, и не поётся.

— Сегодня опять,- говорю я ей,- ночью вставала, кралась к холодильнику, чтобы муж не слышал.

— Услышал?

— А то...

— Ругал?

— А толку? Всё равно колбасы чуть ни полпалки съела. Без хлеба.

— Без хлеба — это хорошо.

— А полпалки?

— Плохо...

— А ты, конечно, после шести не ешь?

— Не ем.

— А после двенадцати?

— Да как тебе сказать... Я потом уж на часы не смотрю... Ну, что, подруга, пойдём, закусим?