На кордоне (на конкурс)

На кордоне
(повесть)

С моей бабушкой, своей женой, мой дед встретился в июле 1945 года, когда разведроты "зачищали" оставленные гитлеровцами просторы Западной и Восточной Украины, где много еще оставалось власовцев и фашистов, не пожелавших сдаться. Они "партизанили", нанося огромный ущерб тыловым частям, советским солдатам, спокойно возвращавшимся домой, на Родину и едва-едва начинавшим восстанавливаться колхозам и совхозам.

В Восточной Украине, в одной полностью сожжённой, уничтоженной власовцами деревне, где от домов остались лишь стояки печных труб, каким-то чудом разведчикам удалось спасти из заваленного досками погреба единственную уцелевшую девчушку - свидетельницу "ночного налёта". Эта "девчушка" в будущем и стала моей бабушкой, так как дед, тогда командир разведчиков, отдал ей какие-то свои "продуктовые" документы, по которым её отправили сначала на следствие в Москву, а потом в Ульяновск, к родственникам деда, где Марию, так её звали, приласкали и приютили.

Возможно, это была жалость, какой-то коллективный "порыв" людей того времени, возможно и некоторая солидарность - бабушка Маша была из рода донских казаков, а семья моего деда происходит из рода казаков азовских.

Тем не менее, после войны с японцами, когда дед вернулся домой, они оба были рады встрече друг с другом и, поженившись в 1948, всю свою жизнь никогда больше не расставались, воспитав двух сыновей и дочь.

Дед работал и директором ресторана Речного порта Ульяновска, и заведующим по хозяйственной части появившегося в городе Политехнического института, занимал какие-то еще должности, а в пенсионном возрасте, отказавшись от преподавания в сельскохозяйственном институте, отправился в Самару в качестве лесничего Жигулёвского заповедника - большого лесного хозяйства, входящего в состав национального парка "Самарская Лука".

***

Дом главного лесничего находился на большом полуострове и представлял собой добротное хозяйство, в котором были и куры и свиньи, две коровы, и даже белая кобыла с ласковой кличкой "Аннушка", на которой дед периодически объезжал вверенные ему участки и ездил в управляющую контору, которая находилась в Жигулях.

Дети уже повзрослели, работали по разным городам, у них появлялись свои дети - дедовы внуки - мы. Вот нас-то частенько и "отправляли" сюда, в Жигули, под бдительный бабушкин присмотр.

Первый раз я побывал здесь в возрасте шести лет.

***

- Ну и дурак же ты, Юрка! - дед стукнул кулаком по столу, и мой отец, Юрий Александрович, низко опустил голову... - Чего это надумали? Разводиться... Да у вас вот дитё растет... Сашка то бишь!

- Но бать... - отец поднял голову - Там-то не так, как тут, там у нас по-другому всё...

Дед повернулся к тихо сидящим на лежанке моей матери и бабушке:
- Маш, выйди-ка на огород, наберите огурцов...

Бабушка, торопливо кивнув, схватила мою мать за руку и быстро вывела её во двор.

Дед сам прикрыл за ними дверь, закрывать не стал, вернулся к столу, но не сел, а стал маятником ходить вдоль него, кряхтя и краснея массивной шеей:
- Чем тебя Лилька не устраивает? Другой что ль у ней? Готовит плохо? Чем не хороша? Красивая... С образованием, которое ты еще неизвестно получишь ли... - он остановился, подумав, - Умная. А ты у меня... Эхх...

Отец, не отрываясь, смотрел на деда и молчал.

- Ну? - дед снова начал ходить, а отец как сова взглядом следовал за ним. - Что там у вас?

Мне периодически становился виден затылок деда и сидящий перед ним отец, так как я, свесившись, лежал за дедом на печке, слушал, хотя вряд ли понимал хоть четверть сказанного.

По моим меркам, меркам городского ребёнка, живущего в однокомнатной квартире двухэтажной "сталинки" вместе ещё с четырьмя людьми, где на кухоньке зараз помещались только двое, унитаз находился рядом с раковиной, а о ванной можно было только мечтать, дедова кухня казалась огромной. Светлица и две гостевых комнаты были ещё больше - по ним можно было пару раз пробежать и устать. Когда мы приезжали сюда всей семьёй, мать с отцом жили в одной из гостевых, а мы, дети, как и дед с бабушкой Машей, жили на кухне, а спали или все вместе на печке, или мы, детишки - на лежанке.

На втором этаже были ещё две комнаты, но в шесть лет меня туда не пускали - однажды я так "навернулся" с крутой лестницы, что перепугал деда и бабку до смерти.

Одна стена печи "смеживалась" со светлицей, а между комнатами были такие оконца, по которым повсюду протекал тёплый воздух.

Конечно, весь дом был деревянным (кроме нижней его части, сложенной из речного камня), и поэтому дед с бабулей жили на кухне - оба были не требовательны к большим пространствам, к тому же бабушка Маша с войны до ужаса боялась пожара - всегда спала в сорочке: "Вдруг "горим", я же не голая на двор выскочу?" - всё время твердила, даже документы хранила не в хате, а в самом дальнем сарае, завязанными в тряпичный узелок.

По-моему, дед был с ней полностью солидарен.

- Ну, Юрий? - снова спросил дед, остановившись перед отцом и загородив того от меня.

- Бать... - голос отца звучал глухо, но в то же время уверенно, - Ты же знаешь Зинаиду Михайловну...
- Знаю, - дед хмыкнул, - А что ты хотел получить, брав в жёны дочь кадрового чекиста? Я не говорил? Нет, вы, молодёжь, лучше знаете.

Отец вздохнул:
- К тому же жить за шторкой с женой и сыном...
- Бабу, сам, поди нашёл? - перебил его дед. - Так и скажи. А про шторку...давно могли бы квартиру снять. Или комнату. Лиля работает, ты тоже. Не бедствуете, поди.

Отец ничего не ответил, а дед снова начал ходить.

За спиной отца на стене крест-накрест висели дедовы шашки. Рядом, другим крестом висели два самурайских меча, которые дед привез с японской. Я знал, что в правом углу висела икона, за ней, на стене - три фотографии: прадеда и прабабки, которых вживую я никогда не видел, и фото самого деда в кругу сослуживцев. За ними, у самой печи на крюке - дедово ружьё, без которого он не совершал обход и которое ежедневно разбирал и чистил.

- Ладно, Юрка, - дед подошёл к комоду со стеклянной дверцей, открыл его, достал какой-то графин и поставил его на стол, - Вам самим решать, Бог вам судья... Иди, жён кликни, хватит нам огурцов. А я в подпол схожу за солёными да сметаной.

Отец встал и направился к выходу.

- И не дури, - бросил ему вслед последнее напутствие дед.

Отец вышел - я слышал, как скрипнула и хлопнула входная дверь.

Дед обернулся и посмотрел на меня:
- Ну что, Шурка, слезай, слезай, сейчас борщка хлебанём, они поди сопрел уже. Да и картошечка подошла, - помог мне спуститься с печки, кивком указал на стол, - Садись. Сейчас мамка придёт..., - а сам двинулся в сторону чулана, где была лестница в погреб. Она всегда закрывалась тяжеленной крышкой, но не будь её, я бы и сам туда никогда не полез, так как боялся темноты.

По вечерам дед сам включал в доме свет. В одном из сараев стоял тяжеленный бронзовый генератор, шума которого в доме, тем не менее, почти не было слышно.

На моей памяти, в основном всегда горели только три лампочки: одна во дворе, две в доме - на кухне и в комнате, где спали мать с отцом. Когда они уезжали, то ярких солнышек оставалось два.

В остальных комнатах и даже в стойле у Аннушки тоже были лампочки, но они включались куда реже, хотя работали все - я проверял, блуждая по дому и двору, включая и выключая их.

Много позже, когда вместе со мной стали привозить Володьку - младшего моего брата и двоюродного Олега, на год меня старшего, мне по большому секрету было рассказано, что генератор в сарае сделан из старого мотора настоящего танка.

Из ближайшей, находящейся в десяти километрах деревни, раз в месяц приезжал грузовик, с которого скатывалась бочка с соляркой и два длинных газовых баллона. Иногда дед говорил "не надо", и баллоны затаскивались обратно. Газ в доме использовали редко. Всегда весёлый председатель машины, дядя Миша, потрепав меня, да и других "мелких" по волосам, давал нам по горсти конфет и шёл с дедом в светлицу - заполнять какие-то бумаги, неся в руках плотный брезентовый мешочек и квадратную металлическую коробку.

Обменявшись бумагами (дед тоже отдавал дяде Мише какой-то "заказ"), они прощались. Чаще всего дед и на коробку с мешочком тоже морщился и говорил: "Не надо, не война ведь". Конечно, потом мы узнали, что в мешочках был порох, а в коробках - разнокалиберные патроны и гильзы с капсюлями и пулями, из которых патроны дед предпочитал крутить сам. Другие лесники получали "расходный материал" в управлении.

В мои шесть лет, мне это ни о чём не говорило, да и привозили меня сюда только летом.

Еще в мои шесть лет мама и папа разошлись... Отец снова женился, и через два года у меня появился младший братишка по отцу, Володька.

Нас с мамой дед и бабушка постоянно жалели и привечали, ни в чём не отказывали - дед часто привозил в город мёду, всяких солёностей, мешки овощей. Я предполагаю, делал он это, договорившись с дядей Мишей.

А в середине четвёртого класса, когда прабабушка по матери - баба-Лиза тяжело заболела, меня отправили к деду уже надолго...

- Ладно ты, Лиль, конечно... - утешал дед смущенную и заплаканную мамку, - Вы же наши, родные., - На вот, - сам смущённо протягивал ей свой платок, - Эхх, кровь не вода!

Говоря данную фразу он всегда становился серьёзен. Взяв меня за руку, хотя я был уже не ребёнок, он притянул к себе мамку и легонько поцеловал её в макушку:
- Ты это... Как закончится твоя школа, сама того... Тоже приезжай.

Мамка закивала:
- Да, пап, - и опять заплакала, - Приеду. Ты маме скажи...- она замолчала.
- Скажу. - дед улыбнулся, - Да ждёт она тебя, каждый день ждёт, мало видимся. Ждёт.

В Жигули мы ехали на "Газике" - это была моя первая поездка в кабине машины. За рулём сидел дядя Миша, в кузове позади что-то весело позвенькивало и побулькивало. Дед посадил меня к окну, и я любовался открывавшимися передо мной видами.

Баба Маша встретила нас блинами и стольким количеством еды, что я объелся.

- Вот я всегда удивляюсь! - говорил дядя Миша, такой же, как я сытый и довольный, немножко похожий на кота, - Как ты это делаешь, Марусь? Когда всё успеваешь?
- Да ну тебя, - отмахивалась от него бабушка. Даже в свои годы она была маленькая, юркая, чуть полноватая, что было едва заметно. Моя мамка была на полторы головы выше неё.

Дед усмехался, подливая гостю и себе из графина.
- А чего? Может, мою Светку к тебе сюда направить? - видно было, что дядя Миша шутит, - На производственную практику...
- Ага, - баба Маша подала всем салату, - Вам, мужикам лишь бы жён "на практику" отправить, и сами "практиковать" начинаете.

Дядя Миша расхохотался, а дед помрачнел и пошёл на крыльцо курить. Я поплёлся за ним.

"Газик" стоял на дворе, я обходил и всё время трогал этого "железного коня" - так мне эта машина понравилась.

За мною по следам плелся Жучка - громадный дедовский пёс, которого никогда не сажали на цепь, ну, разве что посторонние приезжали. Что это была за порода, я так и не знаю - но это был очень большой пёс, чёрный и волосатый, с черными же, далеко расставленными глазами и широкой мордой. Детей Жучка любил, мог даже покатать на себе, но никогда с нами не играл - побаивался, и чуть что, сразу же прятался в конуру, выглядывая оттуда своей большой мордой. Псом Жучка был серьёзным, в чём-то похожим на деда.

Дед докурил и подозвал меня:
- Ну что, Саша. Пошли, молоко попьём с чайком. А с завтрячнего дня начнём куролесить... - он вернулся в хату, а я продолжил обход "стального зверя".

Вечером, попарившись втроём в бане и напившись чаю, пошли спать. Тихо зажужжал генератор, в сарае всхрапнули хрюшки. Дядя Миша остался у нас - баба Маша просто не отпустила его в таком состоянии в село. Он так сильно храпел в соседней комнате, что я долго не мог уснуть, прижимаясь спиной к тёплой бабушкиной груди...

Рано утром - я даже в школу так не просыпался, дед потряс меня за пятку и разбудил:
- Вставай, Шурка-а-а, - протянул он и стянул с печи, - На тебе одёжку, я тут добыл, одевайся.
- Баба Маша? - спросонья спросил я.
- Встала давно, - ответил дед, - У коров она. Одевайся, умойся и ешь давай, - дед указал на стол.

Рукомойников в доме было два - один висел в самом доме, другой - снаружи, на стене со стороны огорода. Но я, одевшись,  поплёлся в баню - вода там с вечера оставалась тёплой. Умывшись, я вернулся, всё ещё зевая, но спать уже почему-то не хотелось. Есть тоже не хотелось, но дед заставил проглотить пару подогретых картошек и четыре ложки салата. Потом он сходил в светлицу и принёс оттуда широкий подременник:
- На-ка, примерь, я под тебя подогнал, - помог мне его одеть и застегнуть. В подременник были вшиты специальные железные кольца, сам он был достаточно тяжёл, хотя нисколько не мешал двигаться. К одному из колец дед подвесил помятую военную фляжку, - Вода там, - предупредил меня. Теперь твоя.
- Зачем, дедусь? - я потрогал рукой крышку. Она была холодной и жёсткой.
- В лес поедем, куролесить. Забыл что ли?
- А-а-а, - протянул я, хотя сам ничего не понял. Но слова "в лес" мне понравились, в лесу я бывать любил, и остальное время подготовки я пританцовывал в ожидании, когда же мы отправимся.

А дед обулся, сходил куда-то, вернулся с термосом и двумя подсумками - одна побольше, другая поменьше. Ту, что поменьше поставил на стол и развязал тесёмки:
- Смотри, Санёк, что тут у нас, - стал доставать оттуда разные вещи и показывать мне, - Это вот сухари, это чистая тряпка - всегда нужна, - тут же котелок тебе и кружка с ложкой... брусок - нож точить, огонь разжечь...эээ, потом покажу. Еще соль вот и сало, вишь?
- Ага, - зачарованно слушал я его, - А это что такое?
- А это леска тут с крючками, и свинцом, нитки и игла там ещё, - дед потёр пальцем переносицу, - И верёвки метра четыре... - он задумался, - А, вот ещё брезентик видишь, трубочкой свёрнут?
- У-у-у, - мне это определённо нравилось.

Дед сложил всё обратно, аккуратно завязал, добавил:
- Ну, и тесёмку можно вынуть... - снял со стены ружьё, закинул за спину, - Пошли.

У сарая мы встретили бабушку, которая возвращалась с дойки с ведром молока.
- Проснулся, внучок? - ласково обратилась она ко мне, а потом, сокрушённо, деду, - Ну куда вот?, - и показала нам ведро.
- Найдём в хозяйстве, взобьём, - отмахнулся тот, как от чего-то мелочного, - Ну мы пошли, мать...
- Идите с Богом, - ответила бабушка, - Когда ждать-то?
- К ночи. Стой, тёзка, здесь - дед похлопал меня по голове и пошёл к стойлу, откуда вывел радостно мотающую головой и уже осёдланную Аннушку, дал мне её повод, - Держи. Стой - обратился он также и к лошади. У сарая взял две припасённые палки, приделал их к седлу, подсадил меня, и сам запрыгнул позади:
- Здесь держись вот, - указал на суголовный ремень.

Прямо передо мной мотались мягкие лошадиные уши, Аннушка взбрыкивала, мир с высоты казался широким и маленьким одновременно. Дед перекинул через меня узду:
- Пш... - и мы поехали в лес.

Рядом бежал ставший вдруг небольшим Жучка, но у ворот дед его остановил: "Дома". В лес мы шли одни.

Дед держал узду одной рукой, правил уверенно и неторопливо, а вот мне все время казалось, что я вот-вот скачусь с широкой лошадиной спины и свалюсь направо или налево. Дед это словно почувствовал:
- Ноги отпусти, - сказал он и усмехнулся.

Я так и сделал, но всё равно иногда пугался и хватался руками за Аннушкину гриву.
- Выпрямись и вокруг смотри, - посоветовал дед и обхватив меня левой рукой, плавно притянул к себе, - А то лёг совсем и распластался, как на скаку. Так тебя любая ветка сшибёт, да и дорогу смотри - лошадь, хоть она и умная, тоже не всегда знает, куда прёт.

Я послушался и выпрямился. Скоро я перестал замечать и маячившие передо мной лошадиные уши, страх упасть куда-то ушел, как и мысль о том, удобно ли мне сидеть.

Дед правил как-то странно, почти не пользуясь уздечкой.
Не было также никаких команд "Тпру", "Пошла", "Но!"... Нет, вместо них он иногда как-то цокал гортанью, чмокал губами, "пошипывал", издавал звуки, похожие на "Вшшш", "Тк-тк", "Прр" - и лошадь его слушалась. Казалось, они вдвоём разговаривают на каком-то особом "лошадином" языке, и единственным "иностранцем" среди них был я.

Мы шли по дороге, плутавшей среди леса. На прямых отрезках дед немного прибавлял ход, но всё равно идти было плавно и тепло.

- Вон пасека, - дед махнул рукой вправо.

За низеньким редким ельником я увидел светлую поляну, заставленную маленькими синенькими домиками.
- Успеется, - дед ускорил ход, - Давай сейчас объёзд к берегу, я соль проверю, а потом на поляну. Там и перекусим.

Мне это ни о чём не говорило, но я кивнул:
- Хорошо, дедусь, - а потом, осмелев, попросил, - А можно, я немножко поведу?
- Ух ты, какой шустрый, - я спиною почувствовал, как дед улыбается, - Ну на, правь, Шурка... - Он перекинул мне узду и шёпотом сказал в ухо, - Только не тряси сильно и не тяни. Лучше вообще отпусти и ногами легонечко по бокам. Левой - влево пойдёт, правой - вправо. Обеими много не бей - понесёт... - мне казалось, что он меня пугает, хоть и улыбается, - А коль сожмешь ногами, встанем. Понял?
- Понял, - ответил я и взял уздечку, - А куда идти-то?

Дед чуть не расхохотался:
- Пока прямо, как тропа начнётся, я скажу. - он похлопал меня по плечу и откинулся назад. - По сторонам смотри и вперёд смотри, остальное само придёт, она же тебя не знает пока...

Мы медленно и неуверенно двинулись. Аннушка словно чувствовала смену всадника и шла неторопливо, прислушиваясь и принюхиваясь. Иногда она косила на меня глазом, недоверчиво фыркала, но шла.

- Вот сейчас тропа будет, слева, сворачивай там, а дальше прямо по ней, до берега...

***

Леса в Жигулях растут самые разные: это и сосняки и лиственницы, осинники, дубовые боры, вязовые заросли. Много орешника и ивы.

Как рассказывал дед, раньше здесь росли и реликтовые сосны, но их всех ещё до революции повырубали.

Вообще же, история заповедника тяжела и неоднозначна: созданный в 1924 году, после войны, в 1951 он был ликвидирован и вновь воссоздан лишь в начале шестидесятых, а через год - уничтожен снова и снова воссоздан через пять лет, в 1966. К тому же, территория его постоянно изменялась - то увеличиваясь, то уменьшаясь.

Кроме деда в заповеднике работали еще несколько человек - и лесничих и учёных. Иногда они приезжали или приходили к нам, вместе с дедом уходили куда-то в лес, в горы, возвращаясь голодными и уставшими.

Увы, изредка в лесах хозяйничали и браконьеры, отстреливающие и без того редких косуль, кабанов и даже лосей, хотя всякая охота тут была, естественно, запрещена.

Однажды дед привез из леса застреленную рысь. Браконьер даже не взял её. Судя по гнезду - его целью были котята, которые, вероятно, потом были проданы кому-то богатому и влиятельному... а рысь ему просто "мешала". Дед чуть ли не плакал от подобного зверства.
- Фашисты! Настоящие фашисты! - ругался он.

***

Мы прошли лесную тропу и оказались на небольшой круглой поляне, где стояли две лосиные кормушки. Дед приказал остановиться. Я крепко сжал ногами аннушкины бока, и кобыла послушно встала.

Дед соскочил и помог спуститься мне. Мы подошли к кормушкам, на деле оказавшимися небольшими деревянными колодами на ножках с навесом над каждой, в которых лежал солонец - с одной стороны в виде квадратных кирпичиков, с другой - в виде крупно дроблёной соли. Рядом протекал неширокий, но быстрый ручей, весело и монотонно нарушающий журчанием тишину леса. Между кормушками и ручьём валялась куча сопревшей травы, которую дед разбросал ногами и объяснил:
- С зимы осталась. Сейчас она лосю не нужна - он кору грызёт и ветки.
- Как жираф? - спросил я, вспомнив рисунок из учебника.
- Как жираф, - согласился дед, - Лось он высокий, ему до ветки дотянуться легко. Только не здесь он сейчас ест, а к берегу ближе. Там и листья сочнее, и ветки помягче, и трава повыше. - дед немного подумал, - А вот без солонца ему никак.

Я задумался...
- Дед, а раньше как же, когда людей здесь не было? - спросил его, - Откуда лоси соль брали? - как "вопросчик" я был неумолим. А дед, как ответчик, терпелив и в разных вопросах искушён.
- В солончаках, - сказал он, - Они же и природные бывают. Правда тогда лосям часто приходилось делать до них большие переходы... Впрочем... - он совсем немного подумал, - Иногда соль лоси находят и на камнях, рядом с водоёмами, где вода то подступает, то отступает. У минеральных родников, например...
- У-у, - кивнул я понятливо, хотя многое было мне тут неясно, я даже слово "минеральный" тогда ещё не знал.

Дед ножом "поскрябал" один из соляных "кирпичиков" и, не дожидаясь моего вопроса, пояснил:
- Это для лосих и лосят - у них зубы не такие, как у большого лося. А лосят в этом году у нас трое. "Пополнение", - ласково и мечтательно улыбнулся, потом серьёзно на посмотрел и попросил, - Санёк, сходи к лошади, принеси кружку.

Я сходил, снял с Аннушки свой "рюкзачок", принёс деду кружку.

- С родника воды тащи, - указал подбородком на родник, - Только без песка, смотри.
- Ага!

Я сбегал к роднику, медленно вернулся. Дед заглянул внутрь кружки, довольно крякнул и аккуратно полил всю соль вдоль колоды. То же самое мы повторили со второй.
- Подсохнет, корочка будет, - послал меня к роднику в третий раз, а когда вернулся, строго сказал, - Сам пей.

Я послушно выпил. Вода родника оказалась ледяной, но такой вкуснющей! Глаза деда засияли. Четвёртую ходку я делал уже для деда. Затем, напоив у родника Аннушку, хотя дед много пить ей запретил, мы погрузились и поехали дальше. Лошадью опять правил я, думая почему-то о лосях:
- А мы лося увидим, дедуль?
- Не знаю... - погладил он меня по плечу, - Они сейчас по одиночке ходят. Уж большой лось точно один. А что нам их видеть, вон следов сколько... Скоро придём.

Остановились мы на живописном берегу, усеянном мелким белым песком. Ближе к лесу, среди низкорослой травы, была врыта коновязь с длинной верёвкой, которой дед привязал Аннушку, снял наши припасы, взял палки, которые захватил из дому и позвал меня за собой на берег. Ружье прислонил к стоявшему там же треножнику, разделся до пояса, разулся, фыркая и жмурясь на солнце, умылся прозрачной волжской водой, выпрямился и удовлетворённо выпрямившись, огляделся вокруг.

Наш берег был более пологим, а вот противоположный... возвышался прямо какой-то неприступной стеной огромного замка, которая вся была изрыта маленькими дырочками.
- Ласточки, - сказал дед.

У нашего берега течения либо не было совсем, вода скорее даже стояла, образую небольшую заводь, зато у другого берега неслась, как будто впереди её ожидал водопад. Что-то посередине ухнуло и булькнуло, тотчас же разбежавшись расплывающимся овалом.

- Ух ты, какая рыбина! - уважительно покачал головой дед.

Я тоже разделся. Вода у берега совсем не показалась мне холодной.

Мы стояли рядом с дедом и разглядывали всё окрест. Ощущения становились странными: я то начинал выхватывать какие-то отдельные детали - ласточку, взлетающую от воды, покачавающуюся на другом берегу вершину сосны, рябь, создаваемую подводным течением, хруст белого песка под босыми ногами, глубокую голубизну неба. Вылети сейчас из солнца луч, я бы взглядом также поймал бы его... Потом внезапно картина обретала целостность, что вызывало дрожь, потом опять распадалась на детали. И так несколько раз подряд, что кружилась голова.

- Эх, шалопут... - зачерпнув горсть воды, дед вылил её мне на голову, позвал за собой.

Усадив меня перед, он спросил:
- В хате на стене палки крестом висят, видел? Что это такое?
- Две сабли... то есть две шашки, - поправился я, - А те, что слева, не знаю... похожи на сабли, но и не очень...
- Сабли... - дед закатил глаза... - Те, что слева - это самурайские мечи, не по нашей руке оно. А про шашки - то верно. Отец говорил?

Я кивнул.

- Вставай... - дед поднялся и протянул мне одну из палок, - представь, что у тебя в руке шашка... Э-э-э, - он недовольно поморщился, - Ну кто же так держит, левша, давай покажу. Один палец вот так, большой сюда... Да не тряси ты палкой, опусти ниже... к ноге опусти, держи крепче. Кисть... вот это вот поверни...

До после-полудня дед показывал, как правильно держать палку, то бишь "шашку", после обеда, оказавшимся на удивление скорым, где я съел абсолютно всё "до корки", он, стоя за спиной и взяв мою руку с "шашкой" в свою, объяснял, как правильно "вести" запястье.

К закату он сам, взяв одну из палок так "чиркнул" ею по воздуху, что тот удивлённо взвизгнул... а дальше было такое, что тоже распалось на детали - дед с импровизированной шашкой сам стал похож на бегущую за его спиной Волгу, на закатное солнце и вечерний ветер одновременно...

Перед возвращением домой я допил молоко из его термоса. До самого двора дед правил сам, тем более, что последнюю часть пути было совсем темно, и лишь радостный лай Жучки разбудил меня...

У ворот нас встречал отец, приехавший, как оказалось в обед.
- На заводь ходили? - полуутвердительно спросил он, - Заезжайте... - придержал ворота, потом закрыл их, - В хату идите, лошадь сам отведу...
- Чай не стар... - ответил ему дед, но отец только отмахнулся:
- Ладно, бать, идите, знаю я.
- Бока протри! - строго наказал дед, хотя, сняв с кобылы снаряжение и меня, всё же пошёл в дом. Отец промолчал.

В доме было тепло и уютно. В печке потрескивали угольки, вкусно пахло крапивой и щами. Встретив нас, бабушка сама протерла мне мокрым полотенцем лицо, потрогала лоб, строго деду:
- Целый день на солнце... - осуждающе посмотрела на него и ласково на меня, - Спалишь внука, Саш...
- Нет, - мотнул головой дед, снимая сапоги, - А как ещё?

Бабушка только вздохнула.
- Юрка давно приехал? - дед выжидательно откинулся к стене, - Что сказал?
- До обеду еще приехал... Ничего не сказал, тебя ждал...
- Ждал значит... - дед, кряхтя, пересел к столу, - И мы, значит, подождём... Садись, внучек. Накрывай, мать... Юрка ел?
- Нет ещё, - баба Маша откинула затворку и заглянула в печь, - Обедали мы только. Дальше стоял всё время у ворот и курил.
- Ждал, значит... - повторил дед. - Пойду, покурю, да парку скину, - вышел в сени.

Вернулись они с отцом, умылись - сначала дед, потом отец, утерлись полотенцем, вместе сели за стол.

- С Богом, - сказал дед, перекрестился, протянул мне горбушку хлеба, - На, Сашок...

Ели молча. Чувствовалось, что отцу сильно хотелось что-то рассказать, но он сдерживается, ожидая вопроса от деда или бабушки, но те молчали.

- С мамкой всё хорошо, сынуль, - обратился он тогда ко мне, - Да и бабушка выздоравливает...

Дед хмыкнул в ложку со щами, бабушка странно на него покосилась. А я сидел, утопив глаза вниз и только кивнул в ответ.

- Ты кушай, кушай, - дед похлопал меня по спине, быстро взглянул на сына и продолжил есть.

После чая (я выпил ещё и молока), дед с отцом вдвоём пошли на двор, а бабушка стала укладывать меня спать, ворча:
- Совсем заездил мальца...

Потом она выключила свет и сама легла рядом. Засыпая, я слышал, что она не спит, а вздрагивая, всё время к чему-то прислушивается.

Я уже почти уснул, когда в темноте скрипнула дверь и голосом деда темнота устало сказала:
- Ладно, погостюй пока... Поживём - увидим. Наверху всё твоё.
- Спасибо, бать, - ответила та же темнота голосом отца.

Бабушка облегчённо вздохнула, и я уснул.

Мне снились лоси. А я ведь никогда, даже на картинках, не видел лося. И поэтому он мне представлялся длинным жирафом, только с рогами, который смотрел на меня сверху и как корова жевал травку...

***

Утром я проснулся сам, самостоятельно спрыгнул с печки, умылся у рукомойника.

Свежая моя одежда лежала на лежанке - грелась. Я натянул тёплые штаны, рубашку, сам, вспомнив, как это делал дед, застегнул подременник.

Со второго этажа спустился отец, тоже уже одетый. За спиной у него, как и у деда, стволом вверх смотрело ружьё, правда такое, которого я у деда раньше никогда не видел - ствол у него был в разы короче, а вот нижняя часть - значительно массивнее.

- О, уже встал, сын?! - сегодня отец выглядел уже не таким подавленным, как вчера вечером. - Не ел? - он кивнул на стол, где стояла крынка с молоком, прикрытая тряпочкой и кружка.

Я отрицательно помотал головой.

Увидев, куда я смотрю, отец скинул с плеча ружьё и стал объяснять:
- Это называется "ка-ра-бин", - он улыбнулся и протянул оружие мне, - На, подержи. Только он тяжёлый...

Я взял протянутое мне ружьё - "ка-ра-бин". Оно и вправду было очень тяжёлым.

Вошла бабушка.

Увидев то, что я держу в руках, она шумно уронила тарелки на стол, и полотенцем несколько раз хлестнула отца по лицу и рукам:
- Да вы с дедом оба совсем сдурели?!!! Дал ребёнку оружие!!! Ну-ка забери!
- Да ладно, мам, нормально там всё! - отец отобрал у меня своё ружье и с закрытыми глазами, так как бабушка продолжала хлестать его, закинул на спину. - Ладно, ладно, - продолжал он, под яростным напором отступая к сеням.
- А отец сейчас увидел бы?! - наступала на него бабушка, сильно сердясь, - Быстро кыш у меня на двор... Есть позову!

Отец ящерицей выскользнул на крыльцо.

- Вот, Бог устать не даёт... - бабушка села на лавку у стола и подозвала меня к себе, чтобы поправить не совсем правильно заправленную рубашонку, - Молочка попил? Налить тебе?

Я кивнул.

Наливая кружку, бабушка вздыхала и приговаривала:
- Вот дурень... Что один дурень, что другой... Ты-то уж не будь таким. Можно, сегодня со мной посидишь? Пускай одни едут.
- Нет, - ответил я и взял кружку двумя руками.

Скоро зашёл с улицы дед. От него пахло табаком, хлебом и помидорной ботвой - живя в городе, я ни за что не смог бы различить столь разные запахи.
- А чего Юрка там? - спросил дед, - Свиньям я задал...
- Юрка там... - вздохнула бабушка, - Пускай сидит. Юрка похлеще тебя будет... Если и Сашка так же пойдёт... - она погладила меня и отпустила от себя, похлопав по скамье рядом, - То старость не в радость... Сапоги бы хоть снял... Кликай его, готово всё. Только ружо своё пусть на дворе оставит.
- А-а-а, - непонимающе и невпопад сказал дед, вышел и вернулся с вдруг опять погрустневшим отцом.

Молча поели, собрались.

В лес мы шли вчетвером - верхом на Аннушке ехали мы с дедом, отец шёл слева, держась за седло. К его поясу была пристёгнута настоящая шашка. Не из тех, что висели на стене, эту он принёс откуда-то со второго этажа. Дорогу на этот раз дед выбрал другую, лошадь вёл сам. По пути они с отцом разговаривали - дед о своём лесном хозяйстве, отец - о работе на железнодорожном участке. Вскользь задавали друг другу вопросы. Отец снова за