Гимназистка
Гимназистка
Вспоминаю тебя, когда слышу песню «Гимназистки румяные...» Нет. Это не правда. Не только тогда. Моя душа всегда рвётся к тебе. Не знаю, где ты сейчас. Помнишь меня или забыла, но не это тревожит. Не могу смириться с тем, что никогда уже не увижу твои глаза, руки… Это так. Это правда, но почему я тогда веду бесполезную борьбу с собой? Кто толкает сердце, мысли к этому? Надежда? Вера? Но я же не верю во встречу.
Воспоминания.
Я прилетел из Москвы в командировку в Киев. Лето. Очень захотелось искупаться. Днепр! Конечно же Днепр! Все дороги ведут к нему.
Уверен - это была не случайная встреча, а неизбежная. И если бы мы не познакомились, то ничего не изменилось бы в этом мире, но он переменился, потому что в нём два человека превратились в Одно.
В этот день вечером мы гуляли по Киеву. Великолепный, величавый Крешатик. Пробивалась полнотелая Луна, нагоняя на город бледный свет, который к полуночи превратился в ярко – жгучий, постепенно угасающий. К утру он схлынул, уступив место рассветным, туманным и зыбким солнечным лучам.
Ты была грустной и в отличие от меня уже предвидела, что в нашей судьбе было заложено то, что должно было свершиться и свершилось…
Ты вскоре улетела в Ленинград, а я остался в Киеве.
Аэропорт Борисполь. Вечер и исчезающий в ночном небе мигающий, зелёный огонёк. Это было красиво. Вечная борьба света и темени. Тогда я не думал об этом и не знал, что она коснётся нас.
Мы созванивались каждый день. Слышали голоса друг друга, хотя расстояние пыталось их замять, как память пытается у меня отобрать твой образ, но душа не отдаёт.
Слова. Они прорывались сквозь время, и тогда я чувствовал, что достаточно протянуть руку, чтобы ощутить тепло твоей ладони. Меня и сейчас не оставляет это наваждение, но действительность выбивает чувства, и чем больше она выбивает, тем больше возрастает моё сопротивление.
После Киева мне нужно было возвращаться в Москву, но я вырвался в Ленинград.
Ты помнишь, что первые три дня я жил в гостинице (забыл название), в номере, из окна которого было видно окно твоей квартиры в доме на Невском проспекте, а через три дня ты сказала: переезжай ко мне. Почему мне запомнилось эти слова? Потому, что они больше никогда не повторятся.
Каждое утро я провожал тебя на работу и подолгу простаивал возле окна музыкального училища, слушая, как ты играешь на рояле.
- Уходи, ради Бога, - настаивала ты, открыв форточку. - У меня все путается в голове, когда ты стоишь под окном.
А я не уходил, не хотел даже тогда, когда шёл дождь. Ты распахивала окно и напевала «… пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам…». И мне хотелось быть пешеходом и бежать с тобой по лужам,
В Ленинграде часто лило с неба. Я называл этот город – городом дождей.
Пришлось купить зонт. Ты помнишь, как ветер вырвал его из моих рук, когда мы шли по мосту через Фонтанку и зашвырнул в воду.
- Первый раз вижу, как плавают зонты, - сказала ты. - Раскрытые не тонут…
Долго тянулось время до вечера. Я осторожно заходил в твою квартиру. Там был твой запах. Я выходил и шатался по Невскому проспекту. Рядом звучала твоя музыка. Мы шли с нею в такт.
Фонтанка, Финский залив с холодным, порывистым ветром. Исаакиевский собор со смотровой площадкой. Как красив был город с высоты, но это был город на земле.
Глядя на тебя, мне иногда казалось, что ты родилась прежде, чем родился этот мир. Ты смеялась и спрашивала, как это может быть. Это не реально. Я настаивал на своём, потому что это говорил не мой разум, разум всегда полон сомнений, это говорило что-то сверхчувственное во мне к тебе.
Ты помнишь свою соседку. Открытая улыбка на лице, когда встречала нас на лестничной площадке.
- Вы таки должны скоро иметь свадьбу! – восклицала она. - Ей, ей!
А цветы. Мы покупали их огромными охапками, и ты ставила их в большие вазы. Не помню их названия, но это были необыкновенные создания. Они светились ночью. А может быть, уже и путаю, сияли не цветы, а твои глаза. А когда ты играла на пианино и пела «Гимназистки румяные, от мороза чуть пьяные...», я присаживался рядом и смотрел, как стремительно бегали твои длинные пальцы по чёрным и белым клавишам.
Гимназистка! Мне пришлось уехать в Москву, из которой меня послали в Афганистан. Я выжил, потому что воевал не со смертью, а с людьми, у которых была такая же плоть и кровь, как у меня. Я видел их лица, они тоже были такими, как и моё. А ты боролась с той, что не имеет ни плоти, ни крови, чьё лицо никто и никогда не видел и не увидит.
Стремительно пронеслась твоя жизнь. Полыхнула, промчалась, блеснула озаряющим, жгучим светом и расплескалась по Вселенной, из которой, как мне кажется, я часто слышу твой голос: поживи, порадуйся на своём свете, а потом приходи ко мне. Я жду.
В Питере много кладбищ, но я знаю только одно.
МИСТИКА
Finita la commedia Зозуля
Креативный аспирант Зозуля второй год бился над уникальной темой: добро – непознанное зло. Пудовые книги, которыми он обкладывался с утра до вечера, погружаясь в их «живительные истоки», не помогали. Мысли были запутанными и до того пепельными, что Зозуля вечером трижды полоскал голову, смывая сажу.
Его креатив уже находился на пороге разрухи, а нервы на грани срыва, но однажды под вечер, он зашёл в комнатку шестилетней дочки, которая распевала уличную песенку.
У попа была собака,
Он её любил.
Она съела кусок мяса,
Он её убил.
С Зозулей чуть не сделался припадок. Эврика. Народная мудрость. Оказывается: любовь и зло (добро и зло) могут быть в одной упаковке, как гений и злодейство …
На защиту он пришёл без диссертации с психологическим настроем разнести приёмную комиссию не в пух и прах, а буквально размазать её научные фолианты народной мудростью.
Седовласые профессора деликатно спросили, а где? – они были в возрасте, вытащить голос было нелегко, а поэтому они экономили на звуках и отделывались, как его, этот, понимаете, уважаемый? Они незаметно зевали, клевали носом, были уверены в своём непререкаёмом авторитете, смотрели на Зозулю, как на чужеродное тело, которое по дошедшим до них слухам, готовилось поколебать мировые научные основы…
- Доклад здесь, - бодро ответил Зозуля, постучал по лбу и не то, что спел, а грянул песенку.
Да, да. Вот ту самую «У попа была собака…»
Переполох и полнейшее недоумение. Может «скорую» и в рубашку.
Воздержались, так как трудно определить человек в здравии или нет
по песенке. Во времена революции сколько пели, но ведь не
сумасшедшие.
- Тут аудитория для защиты диссертации, а не свободный театр с
уличными песенками.
Очнулись. Припечатали с маху.
- Свобода это непознанная необходимость.
Врезал Зозуля.
- Вы слишком высоко берёте. Бойтесь высоты.
- Нужно бояться не высоты, а удара о землю.
Сорвались. Влёт пошли.
- С Вами можно сойти с ума.
- Для того, чтобы сойти с ума, нужно иметь ум.
Зозуля оторвался от пола и «поплыл» по воздуху к двери на глазах изумлённой комиссии.
- Человек не умеет летать. Это противоречит фактам.
Заголосили.
- Тем хуже для фактов.
Finita