ДЕВЯТЬ

Иуда подбросил в костер еще одно полешко и тот защелкал живым монологом: пусть не быстрым, но жизненным. Иуде было понятно все, что говорил костер: и то, что уже темно, и то, что холодно, и то, что здесь плохое место для охоты и для ловли рыбы. Точнее — костер не сам говорил. Языки костра были языками духов. Христиане назвали бы их бесами. Но уже давно в этой стране так никто не говорил. По крайней мере, открыто. Иуда уже давно не слышал, чтобы кто-нибудь называл себя христианином. Такое давно было. Он еще был совсем-совсем молодым. Волосы были черные, а кожа гладкая.

Иуда посмотрел на своего собеседника и продолжил:

— К девочке-бедняжке, мертвой от страха, я подошел. Девочка-бедняжка, ты мертва, ты мертва! Твоя мать для меня плясала, в худой одежде из кедровой коры она для меня плясала. Твоя мать в честь меня плясала, в худой одежде из еловой коры она для меня плясала. Твоя мать в честь меня плясала, с животом из бересты она, подобно жеребенку, для меня плясала. Девочку-бедняжку, мертвую от страха, я бросил в свой полный рот с двадцатью зубами.

Иуда отхлебнул из кружки чай. Достал сигарету и закурил. Дым из его легких поднимался вместе с дымом костра вверх, к отверстию чума.

Гость Иуды немного помолчал, сидя напротив хозяина, потом сказал:

— C апреля в «Правде» начнут публиковать еженедельную программу телевизора.

Гостя звали Юван, а в Свердловске называли обычно Ваней. Там он учился в университете. На филолога. К своему дяде, потомственному шаману Елдану Остерову, которому в 1893 году при крещении дали имя Иуда, он приехал только сегодня. Добраться было нелегко, но Юван не забыл, как управляться с оленями. Вначале, он, конечно, доехал на поезде до Ивделя, а потом уже до родителей, которые жили в соседней деревне. Пожив у них два дня, он направился к дяде Елдану, который никогда не был против, чтобы его называли Иудой. Но его так нечасто называли — только такие же старики, как он сам. И о себя так тоже называл, когда был один. А один он был почти всегда.

Иуде было 66 лет. Никто в их родне не знал столько сказаний, легенд народа манси, как он. Поэтому Юван и добрался до него. Он решил писать дипломную работу по сказаниям.

— Телевизора? — переспросил Иуда.

— Телевидения, — поправился Юван.

— Я никогда не видел.

— Хорошее изобретение, — заметил Юван. — Полезное. Можно футбол смотреть, оперу слушать.

— Я оперу слушал, — сказал Иуда. — Я не понимаю. Они не по-русски поют, что ли?

Сейчас, в чуме, Иуда и Юван разговаривали на языке манси.

— Это — смотря какая опера, — ответил Юван. — Могут и по-русски, могут и по-итальянски. По-немецки, по-французски тоже, — добавил он, вспомнив про Моцарта и заодно рассудив, что французы тоже оперы сочиняют.

— О, — с уважением произнес Иуда. — Это сколько же языков надо учить, чтобы оперу петь? Очень умные, видать, эти певцы. Много учились.

Юван промолчал.

— А я только вот шаманить умею, охотиться, рыбу ловить.... — Иуда посмотрел на кружку и сделал глоток. — Хороший чай привез.

— А ты, если бы учиться предложили, кем бы пошел? Куда?

Иуда рассмеялся.

— Стар я.

— А вот не стар бы был? Куда пошел бы учиться? На кого?

— А кем можно?

— Ну вот у нас в университете есть разные факультеты, — сказал Юван и перечислил все, заодно объясняя, что изучают на каждом.

— Я бы химиком стал. Или ботаником, — сказал Иуда. — Но поздно уже мне.

— Никогда не поздно, дядя Елдан, — важно заметил Юван. — Вот Потëпка был шаманом — стал артистом.

— Он не был шаманом, — почти презрительно сказал Иуда. — Он всегда был артистом. Раньше в чумах изображал шамана, теперь на колхозных и заводских сценах оленевода изображает. Он никогда не камлал по-настоящему. Духов не видел.

О Потëпке писали в газетах. Когда-то он шаманил. А несколько лет назад вдруг стал выступать в спектаклях.

— Вот, покажут Потëпку по телевизору, — пошутил Юван.

— Как так — покажут? — удивился Иуда.

— Сейчас любого артиста показать могут, — сказал Юван. — Вообще со спутника будут теперь показывать изображения...

— Прямо с человека? — спросил Иуда.

— Как так? — не понял Юван.

— Со спутника говоришь. Спутник по-русски — это тот, с кем рядом идешь.

— Да нет, — отмахнулся Юван. — Спутник — это такой шар в космосе. Два года назад запустили первый, в пятьдесят седьмом. Ты будто не знаешь.

— А, говорили, говорили, но я не понял.

— Да, теперь можно видеть с неба всех.

Иуда почувствовал раздражение.

— Подумаешь, — сказал он. — Я и без спутника с неба видеть могу. Не я — духи, но они мне видеть позволяют.

Юван знал, что среди многих манси его дядя пользуется большим уважением как шаман. Сам он не то, чтобы не верил, но относился к способностям Иуды с некоторым недоверием. Да, возможно, дядя обладал способностями гипнотизера, наука не отрицает гипноз.

— Я уже старый. Я помню, как красный дух победил черный дух, — произнес вдруг Иуда.

— Это ты про что?

— Про то, как коммунисты победили белого царя.

— Николашку? — спросил Юван. — Ну — да. Николая Второго. Кого еще?

— Русские пришли, сказали — Революцца. Мы и не поняли — кто такой этот Революцца? Если дух — то почему красный? Два вида духов есть — белые и черные. Мирсуснахум — сын создателя мира, столько веков ведет битву с черными духами русских и не может победить, а тут какой-то неизвестный Революцца пришел и победил.

Юван подумал — хорошо, что они сидят в чуме так далеко от Свердловска и их комсомольской организации.

 

— А далеко летаешь?

— Иногда далеко. Духи разные бывают. Но чаще тут рядом я. На Оторотен летаю.

— Не боишься? — почти шутливо спросил Юван. — Там ведь мертвые.

— Что мне бояться? Это мои мертвые. Я их знаю. И над Холат-Сяхыл летаю тоже. Там мертвых больше. Я не боюсь.

Неожиданно Иуда перешел на русский:

— Давай водка пит? — сказал он.

Юван поморщился. Он не любил, когда манси, которые плохо говорили по-русски, начинали говорить именно на нем.

— Давай выпьем, дядя Елдан, — сказал он на языке манси.

— Давай выпьем, — согласился Иуда. Он встал и подошел к сундуку. Этот сундук ему остался от отца еще. Из лабаза привезли. Из самого Тобольска. Города красивого, как лебедь и его мелодии. Лебедь тоже был в чуме у Иуды.

Юван-то знал, что лебедем называли манси свой исконный музыкальный инструмент. И еще знал Юван — что именно ищет Иуда. В сундуке у Иуды лежала бутылка водки. И не только.

Они выпили. Водка приятно растеклась по жилам. Иуда достал трубку. Юван ничего не достал — так и не привык к табаку. Хотя, в Свердловске ребята многие курили. И даже некоторые девушки, говорят, тоже.

Они выпили. Водка приятно растеклась по жилам. Иуда, глядя на Ювана, вспомнил, как выпил первый раз. Приехали русские скупщики пушнины. Они хорошо платили, много. Еще и водку привезли. Иуде было двенадцать тогда. Самый главный у русских был до этого у лесных ненцев. Тоже обменивал товары на пушнину. Тогда русские называли манси вогулами. А он — главный русский — выпил и стал называть их ненцами. Дескать, небольшая между вами разница. А Иуде тогда от водки плохо стало. И русский смеялся. Говорил: «Что русскому — хорошо, то ненцу — смерть». А ведь ненцы — совсем не манси.

Иуда вспомнил это и закурил.

— Вот, — сказал Иуда, доставая из сундука, жестяную банку из-под чая. — Это у меня номер пять.

— Что? — спросил Юван, думая о девушке, которую сегодня видел во сне. Он даже знал, как ее зовут. Люда. Людмила. Люся.

— Это у меня номер пять, — повторил Иуда. — Это нужно собирать два дня по ходу на север. Мой отец мне говорил. А ему — дед. Русских не было тогда здесь. А это номер девять. Это с Холат-Сяхыл, Горы мертвецов. Там, Юван, ты знаешь, погибли девять охотников. И каждый год, в определенное время, проносится над горой Сорни-Най и забирает с собой в страну мертвых. Сегодня заберет, когда пронесет себя. Если эту траву выпьешь, то хорошо можешь увидеть Сорни-Най.

— Что у тебя, дядя Елдан? — спросил, отвлекшись от мыслей о Людмиле, спросил Юван. — Что сказал?

— Травы. Травы мои. Это с той, где я встретил рассвет с отцом, — сказал Иуда, вспоминая и перебирая пальцами сухую и измельченную траву, в жестянке под номером пять.

Ему тогда было четыре. Он помнил все. Так помнит солнце свой первый восход.

— Давай еще выпьем? — предложил Иуда.

И налил. Они выпили с племянником.

— Предки рассказывали, что не русские привезли водку к манси, а коми, — сказал Иуда. — Они тогда напали на наших. Многих избили. Тысячами.

— А потом? — спросил чуть захмелевший Юван.

— Потом пришли русские.

— Вчера-то русские, дядя Елдан, тоже приходили. Я вам говорил, но вы устали, спать легли, — сказал Юван.

— Приходили? А кто? — удивился Иуда.

— Туристы. Вас не было, я с ними разговаривал. Людмила с ними была. Красивая. Чай попросила.

— Ты дал? — строго спросил Иуда.

— Дал, конечно, — удивился Юван.

— Давай, выпьем, — сказал Иуда. — Я что-то пьяный быстро становлюсь.

Он не стал говорить племяннику, что еще днём выпил немного. Грамм триста. Шаману самый раз. Он не такой большой как русский. Русские меряли его, когда война была с немцем — пятьдесят восемь ихних килограмм. А он помнил еще пуды. Другими русские стали. Другими. Аршинами меряли. Сейчас — метры какие-то. Когда Сорни-Най спрашивала — ветер шил смерть. Души ела. У мужчин много душ. У женщин — меньше. Есть на кладбище, а есть и так...

Они еще много пили. Потом спали. И только ночью, когда пришла Сорни-Най и сказала, что он хороший манси, он проснулся и спросил Ювана:

— А русские зачем приходили?

— Спросили чай, я же говорил. Они забыли купить, сказали. Главный их сказал, Дятлов его зовут. Как русские могли чай забыть купить? Я взял, дядя Елдан, из твоего сундука. Там жестянки были.

— Какую взял?

— А ту, на которой «девять» написано была.

В чуме наступило молчание, долгое как полет смерти зимой.

— Ты им дал чай из девятой банки, Юван?

— Да.

Иуда помолчал, потом задумчиво сказал:

— Что манси — хорошо, то русскому — смерть.