Необразованный валенок

Шимка держала в руках шприц, наполненный тремя кубиками лекарства, но вместо того, чтобы сделать укол, почему-то задумалась.

- Ну, что ты стоишь? – нетерпеливо раздалось с дивана, - коли давай уже, не тяни резину!

          Шимка вздрогнула, как если бы слова застали её врасплох и, подойдя к лежащему на старом, скрипучем диване свёкру, начала протирать место укола ваткой, смоченной спиртом.

          - Не больно? – легонечко шлёпнув по мягкому месту, нагнулась она к Ивану Егоровичу, потому что знала, что укол весьма чувствителен.

          - О чём ты? – свёкор, которого никак не отпускала подагра, скривил рот и нетерпеливо замотал головой, - вводи давай быстрей.

          Можно было, конечно, поддаться на уговоры и сделать укол быстрее, но Шимка продолжала нажимать на пластиковый поршень шприца так же медленно, как  начала.   С  другой стороны это  было даже лучше: медленное введение лекарства  было не таким болезненным.

          - Ну, вот и всё, -  Шимка аккуратно приложила ватный тампончик к месту укола. И снова спросила: «Не больно?»

          - Эх, Катюша, - проговорил Иван Егорович,  -  обращаясь к Шимке, - да если бы все медсёстры в больницах  так делали уколы, как ты…

          - Если бы все медсёстры так делали, - отозвалась Шимка, аккуратно складывая в полиэтиленовый пакет использованный шприц и обломки пустой ампулы, - тогда бы рабочий день у них длился не восемь часов, а все двадцать четыре.

          И она пошла в туалет, чтобы выбросить  мусор.

 

          Давно уже забылось, кто её так прозвал ещё в первом классе, сократив фамилию и имя Шиманова Катя до более короткого – Шимка. Новое имя настолько быстро приклеилось к девчонке, что вскоре уже казалось, что её всю жизнь именно так и звали.

Студент машиностроительного техникума, с которым Катя познакомилась, заканчивая школу, и позднее ставший её мужем,  одновременно влюбился и в неё,  и в столь необычное имя.

- Тебя так зовут интересно, - с первой встречи заявил Толик, - имя у тебя и какое-то мягкое, и в то же время забавное и озорное. Ты не будешь возражать, если я тоже буду звать тебя так?»  Катя не возражала. Ей, по сути, было всё равно, потому что имя и фамилия, «слитые в один флакон», как она сама, смеясь, повторяла, уже сопровождали её бóльшую часть жизни. Единственное, о чём она предупредила парня, было то, что Шимка – это совсем не имя. Но теперь уже было всё равно Толику.

Позднее, в замужестве,  фамилия Шиманова поменялась на Ивченко, но все настолько привыкли звать Катю по-старому, что никто не задумывался, что в её, комбинированном с лёгкой руки одноклассников, имени главенствовала девичья фамилия.

Нет, по всем документам она уже год была Екатериной Ивченко, а вот Шимка… Шимка осталась.

 

          Надежды на то, что после укола Иван Егорович заснёт, как это частенько бывало, в этот раз не оправдались. Он долго лежал с открытыми глазами, подперев кулаком подбородок.

          - Эх, - прокряхтел он с дивана и перевернулся на бок, - знал ли я, Катюша, что вот такой развалиной стану?

В отличие от  остальных, разменявший  седьмой десяток, свёкор не признавал никаких, как он сам не раз с усмешкой говаривал, «кличек и прозвищ», поэтому он называл сноху так, как это было записано в свидетельстве о рождении, паспорте и прочих официальных документах.  

          Шимка, услышав эти слова, уже открыла рот, чтобы возразить, что никакой  «развалиной» Иван Егорович, по её мнению, не был, но заговорить он ей не дал.

          - А знаешь, - задумчиво протянул он, и при этом стало понятно, что боль стала потихоньку отпускать осунувшегося после бессонной ночи пожилого мужчину, - я ведь тоже когда-то был молодым. И по хозяйству помогал,  и в армии служил. И эти ноги знаешь, как легко и бодро по плацу маршировали? – и он, скосил глаза вниз, будто сетовал на то, что лёгкость и бодрость куда-то исчезли.

          Шимка сделала вторую попытку вставить слово, но у неё опять ничего не получилось.

          - А из армии я пришёл, - продолжал Иван Егорович, - и так мне на гармошке захотелось выучиться играть -  ты даже не представляешь. Ужас, как захотелось. Да… - и он вздохнул, вспоминая ушедшую молодость.

          - Почему же ужас? – удивилась Шимка, пожав плечами, - это совершенно нормальное желание для молодого парня. Взял бы да выучился, раз так захотел.

          - Ага, захотел! – передразнил Иван Егорович, - ты, Катюша, забыла, какой год на дворе был?

          - Ну… - глубокомысленно протянула Шимка, подняв глаза к потолку, - какой-нибудь тысяча девятьсот лохматый.

          - Не тысяча девятьсот лохматый, а одна тысяча девятьсот пятьдесят пятый, - строго проговорил свёкор и сразу же прибавил:

          - Откуда в нашей местности было гармошке взяться, когда всё, что было можно, люди в войну продали?

          - Так война закончилась в сорок пятом, - недоуменно воззрилась на Ивана Егоровича Шимка, - неужели за десять лет никто не мог гармошку купить?

          - Как же! – в голосе Ивана Егоровича послышалась усмешка, - только люди после войны стали приходить в себя - так сразу за гармошками и побежали! Да ты что такое говоришь, Катя! А то проблем больше не было, кроме как той, что гармошку где-то искать.

          Шимка, которая поняла, что произнесла что-то неподходящее, замолчала. Зато Иван Егорович разговорился.

          - На гармошке я так играть и не выучился, а вот на завод меня учеником сварщика всё-таки взяли, - улыбнулся он былым воспоминаниям. – А это, знаешь, как интересно было? Я и про гармошку вскорости забыл.

          - А учиться? – спросила Шимка, - разве можно было вот так прийти и устроиться на завод работать? Надо было хоть какое-то училище закончить.

          - Какое ещё там училище… - досадливо поморщился  Иван Егорович, - взяли просто так. Рук-то мужских после войны в стране ещё долго не хватало. Было у меня пять классов образования – и это я ещё грамотным считался. У других в нашем посёлке и пяти классов не было, - с какой-то едва уловимой гордостью произнёс он.

           Шимка посмотрела в окно. Небо сделалось совсем серым, и на окне появились капельки мелкого дождя. Она перевела взгляд на Ивана Егоровича. Тот лежал на диване с какой-то блаженной улыбкой и куда он смотрел в тот момент – понять было невозможно. Такой задумчиво-отсутствующий взгляд человека, который о чём-то задумался и ничего не видит и не слышит...

 

          Глядя на него,  Шимка не заметила, как её саму закрутили и завертели воспоминания. 

Недели через две или три после знакомства, сейчас она уже этого точно не помнила, Толик пригласил её к себе домой, но ввиду того, что у него никогда раньше не было девушки, он не знал, как её развлечь. Поэтому парень, ни до чего так и  не додумавшись,  то и дело предлагал ей чаю. Пока его возлюбленная пила чай, Толик то и дело посматривал на неё со стороны и, чувствуя, как сердце его потихонечку охватывает что-то очень приятное,   любовался тёмными волосами и проступившим после горячего чая на щеках румянцем. Но в особенное восхищение приводил его аккуратный, словно вылепленный лучшим скульптором, носик…

          Когда была выпита третья чашка, и живот настойчиво стал напоминать о том, что людям положено не только заливать в организм жидкость, но так же  периодически от неё освобождаться, гостья отлучилась в туалет.

          Когда она вернулась в комнату, Толик, понимая, что чаепитие на сегодняшний день окончено, достал с полки альбом с фотографиями.

          Они уселись на диван поближе друг к другу, и Толик открыл первую страницу.

          - Ой!  - засмеялась Шимка, увидев забавного малыша в ползунках и распашонке, - это ты?

          - Я… -  смутился Толик, - ну, тут я совсем маленький, месяца два мне, наверное.

          - Надо же, - изумилась Шимка, - два месяца, а уже заметно, что это ты. Показали бы мне эту фотографию, я бы сразу определила, кто на ней снят.

          - Правда, что ли? – не поверил Толик, переворачивая страницу, - неужто я за семнадцать лет ничуть не изменился?  И он улыбнулся.

          Но следующее фото заставило студента покраснеть, потому что родители, видимо желая запечатлеть чуть ли ни каждый момент дорогого чада, сфотографировали его в ванной, что называется, «в чём мать родила».

          - Ну, - заторопился Толик, - давай перелистывай уже. И он поспешно закрыл свою фотографию ладонью.

           - Да ладно тебе, - и Шимка поправила ему загнувшийся воротник на рубашке, - нашёл, чего стесняться, - ты же здесь совсем маленький.

          - Перелистывай, правда, - продолжал краснеть Толик.

          В этот момент раздался входной звонок.

          Толик забыл про альбом и побежал открывать. Через минуту он уже затаскивал в квартиру большой мешок с яблоками. При этом Шимка обратила внимание на то, как он ловко пристроил серо-коричневый мешок в угол. А ещё бросились ей в глаза руки Толика – сильные и жилистые, и она внутренне даже спросила сама себя, как это раньше ей не приходила в голову мысль о том, что с виду неприметный студент, оказывается, был самым настоящим силачом.

          - Здравствуйте! - раздался у входной двери приятный баритон, и в следующий момент Шимка увидела его обладателя.

          - Это мой папа, - заторопился Толик, - вот, знакомьтесь.

          - А Вы, стало быть, Катя, - и бархатный баритон вновь заполнил всю прихожую. Шимке на момент показалось, что  небольшое пространство  моментально окрасилось в красивый вишнёвый цвет, потому что никакой другой оттенок этому голосу не подходил.

          - Да, - не смутившись, ответила девушка, подавая руку отцу Толика. В тот день её тонкая изящная рука словно утонула в широкой ладони Ивана Егоровича.

          Каким он тогда был…  Красивым, ухоженным. Даже не верилось, что с тех пор прошло всего пять лет.

          Резко сдал Иван Егорович полтора года назад, когда не стало жены. И не болел ничем, вернее, никогда ни на что не жаловался – и вот надо же! Сердце, головные боли, желчный пузырь, который срочно пришлось удалять из-за того, что ему вздумалось внезапно воспалиться. А, потом ещё и подагра прибавилась. Постоянные волнения, стресс, а затем наступившая за ними депрессия медленно, но верно делали своё дело.

          Первое время после похорон Галины Сергеевны Иван Егорович всё на кладбище пропадал. Уходил с утра, возвращался вечером, иногда не совсем трезвый, но всегда с опухшими глазами.

          - Уйду я скоро, - неожиданно заявил он Толику за завтраком, - не могу без твоей мамы на свете больше жить. Не могу… И он, трясущимися руками вытащив из кармана носовой платок, начал сморкаться.

           Но серьёзный и возмужавший Толик, который к тому времени успел отслужить в армии, поддерживать отца в его слёзных беседах не стал.

          - Ты вот что, бать, - нахмурившись, сказал он Ивану Егоровичу, у которого предательская слеза скатилась прямо в стакан с чаем, - давай заканчивай слёзы тут проливать. Похоронить тебя – это дело не хитрое. Только давай договоримся, что перед тем, как ты в своё дальнее путешествие отправишься, ты дашь мне сделать ещё одно дело.

          - Маме, наверное, памятник гранитный поставишь, да? – с надеждой посмотрел на сына Иван Егорович.

          - Памятник – это само собой разумеющееся, - не терпящим возражения тоном ответил Толик, но сейчас я не об этом.

          - А о чём тогда? – уныло спросил Иван Егорович, словно кроме установки памятника дел у двух мужчин больше не было.

          - Жениться я хочу, - серьёзно сказал Толик, - на Шимке, то есть на Кате жениться. Так что это ты того… правда, давай прекращай уже.   А то я скоро включу душ – и оттуда вместо воды мне целая ванна из солёных слёз нальётся.

          - Ну, что ж, жениться – так жениться, - Иван Егорович снова вздохнул. Зарегистрировать отношения  – это дело хорошее.

          После этого разговора он заметно переменился. И хотя молодой человек порой  заставал отца, сидящим в задумчивой позе, было видно, что приготовления к свадьбе отодвинули горестные мысли Ивана Егоровича на задний план.

          К несказанному удивлению  Толика, он даже поехал вместе с ним в магазин, чтобы помочь  выбрать подходящий костюм для предстоящего торжества. А потом два часа упорно «сидел» на телефоне, чтобы заказать подходящее кафе: чтобы и от дома было недалеко, и цены были «некусачими».

          Когда пришёл назначенный день и молодые поехали в ЗАГС только с друзьями, он не обиделся, когда ему объяснили, что родителей на официальную часть заключения брака приглашать уже давно не принято. Зато вечером, когда настал черёд празднества, плясал так, что друзья не поверили Толику, что его отцу уже минуло шестьдесят лет.

 

          - А потом я влюбился… -  внезапно донеслось до целиком погрузившейся в своим мысли Шимки. На  лице Ивана Егоровича меж тем появилась одному ему присущая хитрая улыбка, а глаза при этом зажглись каким-то внутренним светом.

          - Вот ты говоришь, - подложил он под голову руку, - мол, как это можно было на завод с пятью классами образования прийти.

          - Ну… - словно оправдываясь, замялась Катя. Ей бы в голову не пришло обидеть отца своего мужа, и она уже ругала себя за неаккуратно оброненные слова. – Я, - тихо добавила она, - совсем не это имела в виду.

          - Это-это, - подмигнул ей свёкор, - да только ведь на заводе в то время не образование требовалось, а мужская сила, - повторил он ранее сказанное.

          - А вот Галя, как узнала, - вздохнул он, - что я такой-сякой, немазаный, всего-навсего чуть ли не церковно-приходскую школу закончил, ей это очень не понравилось.

          - В смысле? – уставилась Шимка на Ивана Егоровича.

          - В прямом смысле, - усмехнувшись, ответил он. - Я ведь как из армии приехал – так буквально на первом вечере в клубе Галю-то и заприметил. Да и она  к моей военной форме да значку «отличника боевой и политической подготовки», как выяснилось позже, тоже не осталась равнодушной.

          - А зачем же ты в военной форме в клуб пошёл? – не поняла Шимка, - армейская служба для тебя ведь закончилась.

          - Ох, ничего-то ты не смыслишь в жизни, Катюша, - по-отечески наставительно ответил Иван Егорович. – Это вы сейчас на ваши танцы, чуть ли не с открытым пузом бегаете. А в то время ходить в военной форме за честь считалось. И ребята, которые приходили из армии, не торопились повесить форму в шкаф. Месяц, а то и два с гордостью в ней щеголяли.

          - Престижно, что ли было? – осторожно спросила Шимка, боясь снова произнести что-то «не в тему».

          - Престижно… - покачал головой свёкор, - и ведь слово-то какое подобрала! – Престижно… - повторил он, почёсывая лоб, - да не престижно это называлось, а другим словом.

          - Так вот, - продолжил он, - Галя потом мне рассказывала, что она чуть ли не с первого взгляда влюбилась в меня. Так мы и стали встречаться.

          - Совсем, как мы с Толиком, - произнесла Шимка, которой в своё время серьёзный и вдумчивый студент тоже понравился сразу.

          - А дальше… - и Иван Егорович немного задумался, - дальше произошёл у нас с Галей разрыв. Да какой серьёзный! Я сперва думал, что навсегда любовь свою потерял.

          - Вот так так… - расстроено произнесла Шимка, которая терпеть не могла двух вещей: ссор и слёз, -  обидел, поди, Галину Васильевну, неосторожным словом.

          - Я? – и свёкор резко поднялся на диване, - помилуй, Катюша! Дело ведь вовсе и не во мне было.

          - А в чём? – и Шимка, которая полагала, что кроме обидных слов разногласие ничем больше вызвано быть не может.

          - Пять классов моих не понравились ей, видишь ли, - засмеялся Иван Егорович. – Как, помнится, она осерчала, когда узнала, что я вот такой малограмотный!  И не успела Шимка хоть как-то отреагрировать на эти слова, прибавил:

          - Да. Так и сказала: мне, мол, муж нужен, а не какой-то там необразованный валенок. А после этого заявила, что  хоть она меня и любит, но замуж за недоучку не пойдёт. И дверь перед моим носом захлопнула. Так я и остался стоять на крыльце с разинутым ртом.

          - И что же ты? – Шимку заинтересовала эта история. Раньше ничего подобного она про родителей Толика не знала.

          - Что-что… - проговорил Иван Егорович, - сначала надулся на неё, стороной даже стал обходить. А потом как увидел её с другим, каким-то хлипким очкариком, чуть не погнался за ним, позабыв про всё. Чтобы физиономию ему как следует начистить. Хорошо ребята рядом стояли, за руки меня схватили. Не дали драке разразиться.

           - Зло меня, помню, такое взяло, - Иван Егорович внезапно сделался серьёзным, - недельку после того случая я ещё погулял, а потом подал документы в вечернюю школу.

          Он тихонечко встал с дивана, открыл дверцу стенки и протянул Шимке какой-то пакет: «Смотри, вот что я тогда получил!»

          Шимка аккуратно достала из пакета сложенный вдове листок серо-голубого цвета и, развернув его, прочла: «Свидетельство об окончании восьмилетней школы. Выдано Ивченко Ивану Егоровичу». Дальше вперемешку стояли оценки.

           - Ага! Так, значит,  всё-таки ты доучился? –  словно торжествуя, сказала Шимка.

          - А как же! – так же весело ответил Иван Егорович, - доучился! До восьмого класса, глянь! Любовь, знаешь, она сильней оказалась. Да и обидно мне стало, что Галя меня каким-то неотёсанным бревном считает. В вечерней школе рабочей молодёжи три года доучивался. Сам, заметь! И никакие мамки-няньки мне не помогали. Всего добился собственными силами.   

          - А тот парень? – неожиданно вспомнила Шимка, - он куда делся?

          - Какой парень? – удивился свёкор.

          - Ну, тот, очкастый, которого ты ещё хлюпиком назвал, - пояснила Шимка.

          - Ах, тот… - захохотал свёкор в полный голос, - так это её брат двоюродный оказался! Да ты его наверняка знаешь, это же Михаил! Дядя Миша, вот кто это был! Он ещё на вашей свадьбе всё переплясать меня старался, вспомни-ка!  А я-то ведь его в то время не знал. Они тогда специально ходили, взявшись за руки, словно влюбленные! Чтобы меня поддеть, значит.

          - А с другой стороны, -  и Иван  Егорович снова стал серьёзным, - если бы не Галя, так я и правда остался бы валенком необразованным.

          - Это ведь ей, моей родимой, я спасибо сказать должен за то, что у меня вот это свидетельство появилось, - вздохнул он и, аккуратно сложив листочек, убрал его обратно в стенку.