ЗОНА РИСКА (на конкурс)

... Любое исправительно-трудовое учреждение, или, как его обычно называют - "зона" - это всегда риск. Для всех. И для тех, кто отбывает в нём наказание, и для тех, кто носит военную форму. Для первой категории - это риск опуститься, чтобы не шагнуть ниже той черты, через которую они уже вольно или невольно перешагнули. Для работающих - это риск дать волю своим эмоциям. А они в таких учреждениях бывают разными: от жалости до оголтелой злобы. Ни те, ни другие выпускать наружу нельзя. Это риск.

Риск потерять своё лицо.

И собственное достоинство.

 

 

Ольга пришла работать в женскую колонию в середине июля. Слова декана их факультета: «Диплом института иностранных языков – это ключ к любой двери» оказались в некотором смысле пророческими. Бывшие однокурсники Ольги работали не только в школах. Выпускников ин’яза можно было встретить и в представительствах совместных предприятий различных уровней, и в министерствах, и даже в посольствах. Те, к кому судьба оказалась не столь благосклонной, работали в редакциях газет, в переводческих бюро, а также в секретариатах различных фирм.  

Дело было ещё и в том, что окончание института пришлось для Ольги аккурат на начало «лихих девяностых». Нововведением для их курса стало объявление, внезапно появившееся на информационном стенде. Написанное большими буквами, чтобы его можно было увидеть издалека, это объявление гласило…  Даже нет. Оно даже не гласило, а кричало о том, что для выпускников всех трёх педагогических факультетов распределение… отменялось.

Переводческий факультет, над которым «дамоклов меч» отмены распределения пока ещё только завис, но всё же не решился опуститься, стоял особняком. Так ведь недаром же этот факультет был переводческим! «Блатным», «элитным», «международным» - как только его не именовали среди студентов-«педагогов»! Пока как бы то ни было, студентам переводческого факультета о поисках будущей работы в тот год задумываться пока ещё не приходилось: видимо, государство нуждалось в переводчиках намного сильнее, чем в учителях, поэтому распределение им оставили.

Вот так нежданно-негаданно, диплом бывшей студентки факультета немецкого языка Ольги Мироновой оказался «ключом к двери» женской колонии общего режима.  Туда вчерашнюю студентку взяли без колебаний. Да и как было не взять, если она написала в резюме, что параллельно с изучением немецкого и английского языков она прошла курс общей психологии, а также четыре года занималась на военной кафедре!

          Решивший подшутить над ней заместитель начальника исправительного учреждения по оперативной работе Александр Степанович Колесов, который спросил, чем отличается немецкий танк от нашего, российского, некоторое время удивлённо смотрел на стоявшую перед ним молодую барышню, которая, словно считывая текст из книги, последовательно называла ему одно отличие за другим. После этого, вопросов подобного рода ни заместитель, ни сам начальник колонии Ольге больше не задавали (скорее всего, потому, что знаниями в области тактико-технических характеристик отечественной и зарубежной военной техники сами они обладали весьма поверхностными), а отправили её сразу в отдел воспитательной работы, который чаще называли сокращённо - ОВР.

          Там Ольгу про военную технику, уже не спрашивали. В отделе воспитательной работы ей пришлось отвечать на вопросы, прямо или косвенно связанные с психологией. Правда, то, о чём её просили рассказать, к пройденному в институте курсу этой науки относилось весьма отдалённо. Тем не менее, начальница отдела видимо осталась довольной, выслушав Ольгу, потому что предложила ей сразу две должности – начальника отряда и учителя иностранного языка в школе, которая там же, на территории колонии, и находилась. «Правда, - тотчас же оговорилась, подполковник внутренней службы, -  англичанку (так, по-обывательски, она назвала учителя английского языка) в эту школу уже подыскивают, так что вполне возможно, что ограничимся пока только тем, что дадим Вам отряд, где нет начальника. Со школой решим ближе к началу сентября».

          Затем Ольга попала в оперчасть, где её строго предупредили: «Учтите, что Вам надо будет пройти серьёзную проверку по линии МВД и ФСБ. Так что, если в семье есть судимые или если кто-то из Ваших родных и близких привлекался хотя бы к административной ответственности, Вас сюда не возьмут, будь у Вас хоть диплом с отличием, хоть ещё какие-то заслуги перед родиной. Закон есть закон».

          На лице Ольги помимо её воли нарисовалось искреннее удивление. Диплома с отличием или каких-либо особых заслуг перед родиной у неё не было. Зато и судимостей, равно как и приводов в милицию, ни у её родни, ни у родственников мужа не было тоже. Так что проверяй – не проверяй, если уж ничего нет - так нет.

          Потом было долгое заполнение разного рода бумаг и не менее долгий, а поэтому довольно скучный инструктаж в отделе кадров, а также проверка умения стрелять из пистолета Макарова.

Когда Ольга взяла ПМ в правую руку, то принимавший зачёт по стрельбе симпатичный черноволосый майор заулыбался и посоветовал держать оружие сразу обеими руками.

          «Вам так будет удобнее», - сказал он, и, заметив Ольгин недоверчивый взгляд, добавил уже серьёзно, -  это при стрельбе разрешается».  

          Ольга пистолет перекладывать не стала. Так и стреляла одной рукой.

          Деревянные силуэты, которые именно для того и стояли в тире, чтобы поглощать пули, выпущенные не только из пистолетов различного калибра, но также и из винтовок, на сей раз, видимо, только слышали свист пролетающих мимо них холостых снарядов. Самих же выстрелов, производимых Мироновой Ольгой Геннадьевной, они не почувствовали, а поэтому простояли, не шелохнувшись, всё то время, которое было отведено на подготовку и стрельбу.

«Ничего, - снова улыбнулся Ольге своей лучезарной улыбкой майор, - Вам нужна только практика. Походите сюда месяц-полтора, потренируетесь и… он сделал паузу – получится из Вас Ворошиловский стрелок». Он взял бумаги из рук Ольги, сделал в них какие-то пометки, и они распрощались.

                                        

***  

Ольга работала в женской колонии уже два месяца. За это время она ни разу не усомнилась в своём выборе. Блеском и шиком здания исправительно-трудового учреждения не отличались. Более того – некоторые из них давно уже требовали уж если не капитального, то вполне серьёзного ремонта. Например, дощатый пол в клубе, где два раза в неделю осужденным показывали кино, откровенно зиял в нескольких местах дырами внушительного размера. Плотники из вольнонаёмных пытались тщательно заделать эти дыры, регулярно вставляя туда новые доски. Но проходила пара-тройка месяцев – и пол начинал рушиться в других местах, настойчиво напоминая о том, что клуб по меркам истории давно уже перешагнул свою молодость. Да и о какой молодости можно было говорить, если зданию с портретом Ленина на фасаде было уже давно за пятьдесят с очень приличным «хвостиком»!

В спальном корпусе, где располагалась Ольгина бригада, полы были ещё относительно крепкими.  Там ухитрялись даже репетиции к разным концертам проводить, топая и приплясывая, не жалея ног. А вот крыша, как только начинался дождь, текла нещадно. И тогда старшая дневальная Наталья Быкова ставила под появляющиеся с потолка струи воды тазики и ведёрки.  Даже глубокие миски – и те при особо сильном дожде шли в ход! Но даже, несмотря на то тут, то там появляющиеся неудобства, Ольга ничуть не завидовала своим знакомым, работавшим в чистеньких, с евроремонтом, офисах.

Так, её соседка Ниночка, собрав на лавочке у подъезда толпу слушательниц - по большому счёту, близких к пенсионному возрасту или уже получавших свою заслуженную долгим и упорным   трудом пенсию - то и дело заводила разговоры о том, что у них на работе (а работала она в филиале крупной московской компании, занимавшейся продажей лечебной косметики) установили целую компьютерную сеть. При этом её глаза её расширялись то ли от восторга, то ли от желания продемонстрировать «крутизну» принявшей её на работу компании. Сама же она с плохо скрываемыми горделивыми нотками в голосе говорила: «Компьютером, конечно, сейчас никого не удивишь. Но если он на предприятие один-единственный, это плохо. А вот у на-а-а-с (она намеренно тянула гласную, чтобы произвести эффект) этих компьютеров целая сеть! Для внутриофисного обмена!»

 Слушательницы удивлённо, как казалось Ниночке, качали головами, затем какая-нибудь из соседок произносила: «Ну, повезло же тебе, девка! Это же надо, в настоящем компьютерном царстве работаешь! Прямо компьютерная царица!» А когда «царица» скрывалась за дверями подъезда, женщины, только что восхищённо ахавшие по поводу счастливой Ниночкиной судьбы, которая занесла её в самое, что ни на есть «компьютерное царство-государство», начинали тихонько посмеиваться: «Вертихвостка-то наша длинноногая, поди, и разбираться-то в этой заумной технике ещё не научилась, а разговоров-то…  А гонору-то…»  Затем дамы, для которых слова о внутриофисном обмене были не более, чем пустой звук, переключались на темы более приземлённые, сводившиеся, в основном, к обсуждению их любимых болезней и постоянно одолевающих проблем. Так что через пять минут о Ниночкиных рассказах уже никто и не вспоминал».  

А Ольге по поводу наличия или отсутствия компьютеров думать было некогда. В колонии, куда она теперь ходила на службу, компьютер был, как говорила Ниночка, «всего-то один-единственный». И стоял он у начальника исправительного заведения – Антипова Анатолия Петровича. Ходили слухи, что в бухгалтерию скоро тоже поставят ещё одно такое устройство, только помощнее и посовременнее. Остальные работники, а также оперчасть и рабочая зона обходились пока что без электронных помощников и работали «по старинке» с карандашом и бумагой. Да с калькулятором, если таковой требовался.

Ольгу, по правде говоря, отсутствие умной машины в её собственном кабинете ничуть не смущало. Компьютер был для неё неким роботом – существом без души и без языка. А осужденные женщины – с какой стороны ни посмотри, всё же были живыми существами. И пусть они оступились в этой жизни, некоторые уже не в первый раз, но работать с людьми Ольге нравилось гораздо больше, чем проводить время у железного ящика, к которому прилагался экран вроде телевизора, называемый монитором. Умением поддержать разговор или провести беседу ни сам ящик, ни его помощник в сером пластиковом каркасе не обладали, а поэтому работа в живом коллективе привлекала Ольгу намного больше.

С другой стороны, вокруг неё царила вроде бы обычная рабочая атмосфера, но атмосфера эта была тюремная. Ольга не раз удивлялась самой себе, представляя со стороны эту картину: вот она идёт по улице, самой обычной, которых в её большом городе несколько сотен. Вот минует ворота, где во дворе под берёзой сидят мужчины в форме и при погонах и ещё кто-нибудь из «гражданских». Сидят одной компанией, курят, смеются над анекдотами. И здесь вроде ничего не напоминает о том, что буквально в нескольких десятках метров находится место заключения. Но вот дежурному предъявляется пропуск при входе на зону, железная дверь щёлкает сначала одним замком, затем другим, открывается и… громко захлопывается за пришедшими на службу.

          К этому металлически-тяжёлому звуку Ольга сперва никак не могла привыкнуть. Он ей казался своеобразной чертой, перешагнув через которую, люди начинали воспринимать мир вокруг них, разделившимся на свободу и несвободу, а женщин на тех, кто носит военную форму и тех, кто одет в тёмно-синие ситцевые платья, сшитые на один фасон. И корпуса из серого или грязно-красного кирпича, в которых жили преступившие закон женщины, резко контрастировали с домами, мимо которых шла Ольга, торопясь на службу. Иными словами – это была ЗОНА.

          С первых же дней её лексикон стали пополнять новые слова. Вначале это были непонятные для обычного уха сокращения: «СДИП», «БС», «СД», «СОК» и другие. Ольга даже записала кое-что в небольшой блокнотик, где значились расшифровки этих обозначений. Так оказалось, что СДИП – это секция дисциплины и порядка, БС – библиотечная секция, СОК – секция общественных корреспондентов.

          «Как в пионерском лагере», - поначалу думалось Ольге, потому что там тоже были отряды, в которых так же существовали разные секции, куда добровольно-принудительно записывали приехавших на отдых детишек. Но теперь вокруг неё были не ребята с красными галстуками, а осужденные за преступления женщины с бирками, пришитыми с левой стороны платья или кофты. И отряды здесь именовались не «Солнышком» или «Дружбой», а имели номера. И делились эти отряды не на звенья, а на бригады. У каждого отряда был не вожатый, а начальник, вернее начальница. Добрая, сердитая, любящая шутки или наоборот, предпочитающая помолчать – какой бы она ни была, но её были обязаны уважать, и обращаться к ней можно было только со словами «гражданка начальница». Правда, если она разрешала, можно было назвать по имени-отчеству, но… она ведь могла этого ещё и не разрешить.

 

***

            После того, как за пришедшими на работу военными и штатскими с лязгом захлопывалась тяжёлая железная дверь, они были обязаны отметиться в журнале у ДПНК - дежурного помощника начальника колонии. Напротив своей фамилии каждый работник записывал время прибытия на работу, и хотя никто никогда не опаздывал, а, бывало, даже и приходил раньше, это правило соблюдалось неукоснительно. Затем офицерам выдавали под роспись пистолет и три патрона, которые, так же под роспись, возвращались назад после отработанной смены. Для Ольги, впрочем, как и для многих других, это было загадкой. Закон запрещал применять оружие к лицам моложе восемнадцати лет или старше восьмидесяти. К женщинам, какого возраста они бы ни были, применение оружия вообще не допускалось. Зачем тогда им каждый день выдавали табельный «Макаров» да ещё и три боевых патрона – это несоответствие вызывало у Ольги недоумение каждый раз, когда в её руке оказывался пистолет серо-чёрного цвета со стальным отливом.  

          - А если на наше учреждение такие же осужденные мужики нападут? – как-то раз словно прочитал её мысли Колесов.

          - Во-первых, если они даже они и нападут, то их будет немного, - совершенно серьёзно заметила Ольга.

          - Это почему же? -  удивлённо спросил Александр Степанович.

          - Да всё очень просто, - ответила ему Ольга. – Вы сами-то хоть раз видели, чтобы осужденные убегали из колонии десятками, а то и сотнями?

И пока Колесов соображал, что ответ у него будет, скорее всего, отрицательным, Ольга уже продолжала:

          - Ну, а против маленького количества людей большого количества оружия не требуется.

Дальше Колесов что-то пробормотал про «слишком умных девиц с военной кафедры», но Ольга, которая торопилась навестить свою бригаду в рабочей зоне, не стала утомлять его своим присутствием.

Проработав в исправительно-трудовом учреждении совсем немного, она обнаружила ещё одно явление, которое так же, как и ежедневная выдача пистолета с боевыми патронами, несказанно удивило её.

          На хоз.дворе, где, как полагала Ольга, осужденные женщины занимались разведением мелкой домашней птицы вроде кур и уток, постоянно был слышен лай собак. Этот лай проникал в летние дни через открытые окна в кабинеты и спальни корпусов, находившихся на территории жилой зоны. Недоумению Ольги не было предела, когда она узнала, что там, на хоз.дворе, специально приглашённый кинолог два, а то и три раза в неделю занимается тренировкой немецких и восточно-европейских овчарок, чтобы те умели выполнять не только команды «Сидеть!» и «Лежать!» но и «Взять!», «Чужой!» и прочие, которые применялись при поимке преступников. То, что преследование женщин собаками так же запрещено, Ольга выучила, когда готовилась к внутреннему экзамену, который начальник колонии обязательно проводил с каждым вновь поступившим на работу, независимо от того, носил ли новичок форму с погонами или был вольнонаёмным сотрудником и носил самую обычную «гражданскую» одежду.

          «Зачем тогда собак держать, да ещё и кинологу при этом платить за его труд?» - удивлялась про себя Ольга. Вслух же она подобных вопросов не задавала, потому что за небольшой отрезок времени работы в колонии уже научилась одной мудрости: о том, что тебя не касается, лучше не спрашивать. Если возникнет необходимость, тебя и без лишних вопросов снабдят информацией, касающейся тебя или твоей работы. А начнёшь задавать вопросы – расценят, что слишком любопытной особе хочется выведать то, что её совсем не касается. Поэтому лучше помалкивать. Ведь недаром же на Руси существовала пословица: «Молчи – за умного сойдёшь».

          С какой целью овчарок разводили и тренировали на территории женской зоны – об этом Ольга узнала приблизительно через полгода, после того как обнаружила столь странное соседство около курятника. И тогда удивление несколько поменяло свой оттенок: теперь Ольга удивилась не тому, что начальник колонии приказал держать на хоз.дворе собачий питомник, а проницательности и умению предугадывать ситуации. Когда собаки действительно понадобились, то все – и сотрудники, и осужденные -были готовы целовать Анатолия Петровича. За то, что у них на зоне вопреки всем законам и канонам были умные и тренированные собаки.

 

***

          Чтобы познакомиться с осужденными более детально, первые дни службы Ольга посвятила тому, что практически не вылезала из архива, где хранились личные дела всех осужденных женщин. Внимательно изучив биографии своих подопечных, и даже записав кое-что для себя в небольшой блокнотик, который она всегда носила при себе, Ольга взялась за просмотр личных журналов, которые заводились на каждую осужденную, и хранились в кабинете в несгораемом сейфе.

Но тут Ольгу постигло небольшое разочарование: чего-либо нового из этих журналов ей почерпнуть не удалось, потому что там была та же самая информация, что и в архивных записях, только в сильно сокращённом варианте.

          - А ты с ними личные беседы проведи, - посоветовала как-то раз Ольге её наставница Татьяна Ивановна. – Пригласи их в кабинет, расспроси о житье-бытье до того, как они сюда попали. Голос сделай поучастливей, поговори с ними как мама с дитём своим разговаривает. Женщины – они ведь на внимание падкие, так что  много чего могут  рассказать такого, чего в архиве ты и днём с огнём не сыщешь. Только смотри не переборщи, и не вздумай с ними чаи распивать! Всегда помни: здесь – зона, и ты для них – начальник! И ещё мой тебе совет: для начала поговори с бригадиром. Начни с  производственных вопросов. Поинтересуйся,  кто как работает, кто ленится, кто действительно трудится, а там, глядишь, речь сама на другие  темы потихонечку перейдёт. А уж если  осужденные   начнут тебе доверять – там, глядишь, сами будут рассказывать о себе да своими тайнами сокровенными делиться. А ты потом все эти разговоры проанализируешь и все необходимые выводы сделаешь.

          Начальником  отряда, который поручили теперь Ольге, недолгое время была сама Татьяна Ивановна, поэтому о некоторых женщинах она кое-что успела рассказать своей напарнице. Дальше Ольга решила действовать самостоятельно.

          Правда, первая беседа состоялась у неё не с бригадиром, а со старшей дневальной – осужденной Быковой Натальей. Она была с Ольгой одних лет, но выглядела намного старше. Попала Наталья на зону за то, что захотела красивой жизни, неизменными атрибутами которой являлись деньги, золотые украшения, красивая импортная одежда и все то, что многие покупают, трудясь годами, а то и десятилетиями. Трудиться же Наталья не собиралась, судя по её отношению к жизни, не то, что десятилетиями, а ни одного дня! Для достижения своей цели она выбрала совершенно другой путь – рискованный и преступный одновременно.  Познакомившись с парнем из благополучной семьи, (мать преподавала в техническом ВУЗе, а отец только-только ушёл в отставку, отдав армии двадцать семь лет безупречной службы) Наталья какое-то время встречалась с ним, но закончились эти встречи отнюдь не приготовлениями к свадьбе. В один прекрасный вечер после романтического ужина при свечах (молодой человек, как выяснилось позже, именно в этот вечер хотел сделать своей любимой девушке предложение, для чего купил красивое колечко с бриллиантом) Наталья незаметно бросила в его фужер с шампанским таблетку сильнодействующего снотворного.   После того, как, спустя какое-то время, парень «вырубился», Наталья вытащила из его квартиры все деньги, которые только смогла найти. Ценностей у молодого человека не оказалось, а вот колечком алчная до материальных благ Наталья завладела тут же, найдя его в нагрудном кармане пиджака своего кавалера.

          Однако в тот вечер судьбе было угодно распорядиться по-другому. Отцу незадачливого жениха срочно потребовалось решить со своим сыном какой-то важный вопрос, и получилось так, что он явился к Владику на квартиру минут через десять после того, как её покинула Наталья, бессовестно ограбившая влюблённого юношу. Обнаружив на кровати крепко спящего отпрыска, а на столике недопитую бутылку шампанского, возле которой стояли два фужера – один полный, а другой наполовину выпитый, бывший военный заподозрил что-то неладное! А когда он увидел под креслом обрывок картонной упаковки от известного медицинского препарата, он моментально всё понял!  Бывший полковник  вызвал одновременно «скорую» и милицию, дождался и первую бригаду, и вторую, и после того, как приехавшие медики промыли молодому человеку желудок и вдобавок накормили изрядной дозой активированного угля, поехал с милиционерами к Наталье. На что та надеялась – было непонятно, потому что она даже от улик не удосужилась избавиться: украденные деньги не спрятала, а кольцо и подавно надела на безымянный палец левой руки, то и дело вытягивая её и любуясь изысканной красотой колечка, которое ей, как будущей невесте, досталось бы безо всяких преступных деяний. Может быть, она  думала, что ей по молодости «всё сойдёт с рук», а, может быть, ходили-бродили в её недалёкой голове какие-то другие мысли, но как бы то ни было, точку в этом деле оскорбленный до глубины души полковник в отставке ставить не собирался.  Людям в погонах, которые явились к Наталье в дом, осталось только составить описание украденного.

Сказать же, что появление в доме людей в милицейской форме шокировало родителей Натальи – всё равно, что ничего не сказать!  Ведь они, скромные люди, трудившиеся всю жизнь на заводе, никак не могли предположить, что дочка их занималась столь непристойными делами, и наивно полагали, что та зарабатывает себе на хлеб работой в цехе строчевышивальной фабрики. О том, что она уже полгода нигде не работала и фактически жила на иждивении Владислава – того самого пылко влюблённого юноши, который желая сделать Наталью своей женой, выпил опасную для здоровья жидкость, приготовленную руками своей же возлюбленной, они и понятия не имели. Равно как не догадывались и о том,  что дитя их родное  уже несколько месяцев не появляется на занятиях в техникуме, являющегося базовым центром подготовки кадров всё для той же фабрики.  Да и зачем, спрашивается,  гражданке Быковой надо было сидеть на скучных лекциях да выполнять контрольные по разным предметам, когда молодой человек, который, хотя ещё и не считался официальным мужем Натальи, старался обеспечивать её всем, чего она хотела? Наивный вопрос…

          Вот так и «впаяли» Наталье поначалу семь лет общего режима. Прокурор, конечно же, настаивал  на большем сроке, но поскольку за Натальей ничего больше не водилось, то есть судимость эта была первой, судья смягчил приговор, ограничившись пятью годами. О том, как для изменения приговора расстарался адвокат, которого наняли Быковы-старшие, отдав ему практически последнее, не стоило даже говорить. 

          Историю свою Наталья рассказала новой начальнице отряда, не утаив от той не единой детали. Говорила она спокойно, даже монотонно, словно пересказывала по памяти длинный заученный урок. Потому что знала,  что обманывать или что-то скрывать – дело бесполезное. Зона – это такое сообщество, где рано или поздно все всё узнают, как ни маскируйся. Да и какой в этом был смысл, если Татьяна Ивановна, курировавшая их отряд относительно недавно, скорее всего,  успела поведать новой начальнице  истории всех осужденных, о которых ей хоть что-то было известно?

          Следующей осужденной, которая переступила порог Ольгиного кабинета, была Валентина Владимировна Красюк – полноватая дама с немного отекшим лицом. Вдобавок, судя по  дыханию, она страдала одышкой.  «Председатель производственной секции» - прочла Ольга в её личном журнале. Валентина Владимировна оказалась совершенной противоположностью Наталье, разговор с которой ещё не выветрился из Ольгиной головы. На вид этой невзрачной особе можно было дать лет пятьдесят. Говорила она тихо, осторожно, словно подбирала слова. А если какой-то вопрос ставил её в тупик, она неопределённо пожимала плечами. Да, ударила ножом мужа. Да, удар получился настолько сильным, что муж,  потерявший слишком много крови, хоть и остался в живых, провёл в больнице после удара ножом почти полтора месяца!  Да, её забрали прямо из дома за нанесение тяжких телесных повреждений. Да, дали три с половиной года. Прокурор за такое деяние, естественно, запросил больше, потому как сто восьмая статья позволяла назначить куда больший срок, но отсутствие предыдущих судимостей и наличие малолетних детей оказались для Красюк «палочкой-выручалочкой», вот ей и дали наказание «ниже низшего».

- И как только эта тихоня Красюк отважилась лишить человека жизни?» - не переставала удивляться Ольга, когда Валентина Владимировна вышла из её кабинета.

          Ситуацию прояснила бригадир – осужденная Пономарева Ирина Ефимовна, которая зашла к Ольге сразу же вслед за Красюк. Правда, Ольга её на беседу не вызывала, но бригадиру срочно понадобились краски, чтобы нарисовать стенгазету, которые в исправительно-трудовом учреждении появлялись по поводу и без оного. Вот только даже такая мелочь, как краски,  осужденным со склада не выдавались. Туда  бригадир могла попасть только с  начальником отряда. Пока они шли по территории зоны, Ирина  Ефимовна успела поведать Ольге, что в тот день, когда случилась с Валентиной Владимировной вся эта история, муж напился до такой степени, что в порыве злости и бил, и пинал, и за волосы свою жену таскал. И это на глазах у пятерых детей! Шестой же, лежавший в люльке, мирно спал и всего этого безобразия не видел, потому что на тот момент чего-либо   понимать пока что ещё не научился.

          - И он ведь её постоянно вот так избивал, - рассказывала Ирина Ефимовна, - а один раз набросился на неё в спальне, да ещё и детей хотел порешить. Валя через окно вылезти успела, пока он нож подлиннее искал, и через то же самое окно детей вытащила. А потом в мороз босиком по деревне бежала, прижимая к себе малышей.

          Они уже дошли до склада, но Ирина Ефимовна всё продолжала и продолжала рассказывать, а Ольге, у которой в глазах возникали картины, одна страшнее другой,  не хватало решимости прервать её.

          - В общем, кончился весь этот беспредел тем,  что в тот день, когда они свинью закололи, муж, как обычно, нахлестался до умопомрачения, - подошла бригадир к логическому завершению. А к ним, видимо, как раз сосед зашёл, тоже не в лучшем состоянии. Вот Валюшкин-то дурак (так Ирина Ефимовна в сердцах назвала законного супруга осужденной Красюк) и говорит соседу, что ему, дескать, убить жену – ничего не стоит. А Валя как раз эти слова с улицы через открытую дверь возьми да услышь! Пошла она в хлев, взяла длинный нож, которым недавно свинью резали, и встала с ним в сенях за дверью. Муж пошёл её искать, видимо, совсем с колёс съехал, и спиной как раз перед Валей и встал!  И получилось, что он её не видел, а она из-за двери его видела очень даже хорошо.

- Ну, и ударила сзади его первая, - забыв осторожность, бригадир говорила совсем громко.  - А что ей, ждать что-ли было, когда бы он в неё нож воткнул? У них ведь шестеро детей! Её бы он убил, сам бы в тюрьму лет на десять сел. А детей куда? В детдом сдать? – с возмущением закончила свой длинный монолог Ирина Ефимовна.

          - В детдом сдать, - эхом повторила Ольга слова бригадира. Она уже забыла, зачем они пришли на склад. В глазах её всё стояла картина, как забитая и тихая Валентина Красюк, набрасывается из-за двери на мужа с длинным ножом. «Вот до чего может довести отчаяние!» -  подумала она и уже собралась идти обратно, как вдруг увидела непонимающие глаза Ирины Ефимовны, и тотчас вспомнила, зачем они пришли на склад.  Краски они получили, и к вечеру половина газеты уже была нарисована, а рассказ бригадира всё не выходил у Ольги из головы.

          И потом, когда она ехала домой сначала в автобусе, потом в метро, она всё тихонько повторяла: «Вот так Валентина Владимировна!  Вот так тихоня!»

Мысленно Ольга, конечно же, была на стороне осужденной Красюк, и даже решила про себя, что окажись она на месте своей подопечной, она, скорее всего, поступила бы точно так же.

          Вот только жаловаться на жизнь Ольге не приходилось. Муж у неё был человеком любящим и непьющим, поэтому представить себе, что он мог её хотя бы пальцем тронуть, она при всей своей фантазии никак не могла.

 

***

Было одно дело, которое вменялось в обязанность начальникам отрядов - чтение писем осужденных. Письма  могли стать источником нужной информации. А вдруг какая-нибудь осужденная опрометчиво напишет о своих «тёмных делишках», которые ускользнули от следствия и суда? А вдруг в письме будет сообщаться о том, что не сегодня-завтра осужденная Иванова-Петрова-Сидорова готовит побег из колонии и предупреждает об этом того, кто указывался в графе «адресат»? Или же – наоборот – какой-нибудь пылкий влюблённый в гражданку  из «мест не столь отдаленных» мужчина в зашифрованном виде вздумает сообщить своей даме сердца о том, что организует ей свидание за стенами колонии? Но ведь эти стены надо предварительно покинуть! А вот каким образом это сделать  – об этом бы в письме, например, и рассказывалось.

 Те письма, к