Если бы не Стендаль (на конкурс)

Если бы не Стендаль

    Сегодня она спала почти до двенадцати – счастье, выпадающее в последнее время не чаще, чем пару раз в месяц. К тому же, ей не пришлось вставать среди ночи, разбуженной капризным плачем Максимки, - вчера мать забрала Макса к себе на два дня, решительно заявив: «Отдохни чуток, на тебе уже лица нет, смотреть страшно» и категорически отвергнув все доводы о вреде искусственного питания. Юля даже не услышала будильника, по которому Валерка вставал на работу, не услышала его быстрых сборов и тихого щелчка закрывшейся двери.

    Просыпалась Юля медленно и неохотно, пытаясь вернуть оборванный и тут же забытый сон, в котором – она это точно помнила – было что-то очень-очень хорошее. Но сон не возвращался, вместо него в дремотное сознание, безжалостно развеивая безмятежную расслабленность, ворвалась куда менее приятная мысль: «Сегодня семнадцатый день после аварии, значит, осталось еще тринадцать. Тринадцать дней до назначенного Зубилой срока. Тринадцать дней относительно спокойной жизни, после чего…». Привычно запретив себе думать о том, что они с Валеркой будут делать после наступления роковой даты и мгновенно избавившись от остатков вялой сонливости, Юля быстро поднялась и, накинув халат, отправилась в ванную.  

    Дни полной свободы, когда мать ненадолго забирала Макса к себе, выпадали так редко, что Юля, отвыкшая от праздного безделья, каждый раз испытывала некоторую растерянность и даже легкое чувство вины от отсутствия хлопот, связанных с уходом за ребенком. Вот и сейчас, зайдя на кухню и поставив на плиту чайник, она уселась на табуретку и бездумно уставилась в окно, выходящее на небольшой дворик и стену недавно построенной напротив девятиэтажки. В уме вяло ворочались цифры ежедневной, нехитрой калькуляции: идти в магазин сегодня смысла нет, - ни на что серьезное денег не хватит, а с ужином она что-нибудь сообразит. В холодильнике еще есть полбанки тушенки, макарон тоже пока хватит, из круп осталось только немного риса, но с этим придется потерпеть до Валеркиной зарплаты, которую, кстати, он обещал сегодня принести. Обещать-то он обещал… «Нет, сегодня точно дадут, - старательно убеждала себя Юля под тихий пока свист закипающего чайника. – Четыре месяца уже, если и сегодня не дадут – это просто будет свинство. Сейчас июнь, должны же хотя бы за март что-то дать». Правда, из этой невеликой суммы нужно будет умудриться вернуть долг Кудряшевым, не весь, конечно, но что-то отдать надо, а то больше не дадут. Что еще? Квитанция за квартиру? Это пока подождет. Пеленки у Макса совсем застиранные, придется прикупить хоть пару штук. По продуктам надо запас сделать, - неизвестно, когда в следующий раз Валерка принесет денег. Из одежды-обуви вроде в ближайшее время ничего не понадобится. Максу тоже летом много не надо, и как все-таки повезло, что у Дашки пацан на год старше, хоть с детскими вещами забот меньше.

    О главной проблеме, ворвавшейся в их жизнь семнадцать дней назад, Юля привычно запрещала себе вспоминать, с самого начала как бы прикрывшись от нее железным аргументом: «Это не женские дела, пусть Валерка разбирается, мужик он, в конце концов, или где?».

    В прихожей раздалось пронзительное дребезжание телефона (старый аппарат с расколотым корпусом давно нужно было менять, но о покупке нового пока нечего было и думать), Юля вздрогнула, вырвавшись из глубокой задумчивости, неохотно поднялась с табуретки, погасила огонь под закипевшим чайником и направилась в коридор.

    - Этот на работе? – не здороваясь, поинтересовалась Светка заговорщицким тоном.

    Юля невольно улыбнулась, - ее почему-то развлекала та искренняя и глубокая, возникшая с первого же дня знакомства, неприязнь школьной подруги к Валерке. Для упоминания Юлькиного мужа у Светки существовало лишь два определения: «этот» и «твой». Надо сказать, неприязнь была абсолютно взаимной, и сам Валерка за глаза называл Светку исключительно «шалавой» или «драной кошкой».

    - Где же ему быть?

    - Отлично, значит, можем нормально поговорить. Макс у бабки?

    - Да, вчера забрала.

    - Вообще супер! – в голосе Светки прорезался радостный азарт. – Все так сложилось - это судьба, Юлек, однозначно. Короче, помнишь Федора того, из Сибири, ну, я тебе рассказывала, как он меня в Парке Горького склеил, а потом триста баксов отвалил? Так вот, он с утра звонил, вечером будет в Москве, да не один, а с корешем. Они в АБВГДейке остановятся…

    - Где?

    - Ну, блин, ты чего, с Луны свалилась? В Измайлово, короче. Он на меня запал тогда не по-детски, сегодня сказал, к семи подваливать к корпусу «Альфа» и еще сказал, чтобы подружку не забыла для кореша его. Да, тариф тот же – триста баксов. ТРИСТА, Юлек! Ты знаешь, я на точках не стою, но девчонки есть знакомые, рассказывали: с Тверской за сто пятьдесят, а то и за сто увозят на тачках, а дальше – как повезет, на кого нарвешься. Стремно это, я на такое никогда не подписалась бы. А тут – гостиница, мужики-бизнесмены, все цивильно, никакого риска.

    - Послушай, Свет, я тебе уже говорила…

    - Нет, это ты меня послушай, подруга, - жестко оборвала Светка, и Юля поняла, что сегодня ей предстоит выдержать далеко не первый в последние месяцы, но, возможно, самый жесткий прессинг. Нужно было отдать Светке должное, - убеждать и подчинять собеседника своей воле она умела.

    - Ты сейчас чем занимаешься? Дай-ка угадаю. Наверно, сидишь, пригорюнившись, размышляешь: принесет сегодня твой ненаглядный очкарик в дом бабки, или его опять пошлют лесом. А очкарику похер на твои заботы, он звездочки на небе изучает, они для него важней семьи, а что вечером жрать будет, так женушка безмолвная все равно чего-нибудь сообразит. Юлька, едрит твою за ногу, у тебя гордость есть вообще?

    - Трахаться за деньги – это гордость?

    - Трахаться за деньги – значит, выживать в этом скотском мире, который не мы с тобой таким сделали. А если подходить с умом, то не просто выживать, а вполне достойно жить. Ты знаешь, сколько я подняла денег за прошлый месяц? Полтора косаря! И заметь – без всяких «тверских» и «ленинградок». А сколько твой в прошлом месяце принес в дом – хер на блюде? Я вообще не знаю, на что ты живешь. Короче так: в шесть тридцать у метро. Причипурься там, как сможешь, помню, платьице у тебя красненькое было, коротенькое такое – думаю, подойдет. 

    - Да погоди ты, как я смогу на ночь-то?.. – начала Юля, тут же осеклась, осознав, что уже невольно изыскивает возможность дать согласие, и вдруг почувствовала быстро растущее в душе раздражение на свою настырную и пробивную подругу, зарабатывающую в месяц полторы тысячи долларов, не думающую о том, чем накормить и во что одеть семью и точно знающую, что нужно хотеть от жизни.

    Она уже собралась выдать сгоряча какую-нибудь злую колкость про «вписавшихся в рынок» проституток, но Светка ее опередила:

    - Юлик, я уже все за тебя придумала. Короче, скажешь своему, типа, у Маринки матери поплохело, а ей на палатку в ночную, Гарик – хозяин ее, говорит: чтобы ночью торговля была, или на хер иди. Ей сейчас, сама понимаешь, даже такую работу терять вообще не в дугу, короче, она тебя попросила у нее переночевать, за матерью присмотреть, скорую, если что, вызвать. С Маринкой я договорилась, у нее дома телефона нет, так что твой и проверить не сможет.

    — Значит, все за меня решила? Даже с Маринкой договорилась? – почему-то именно этот факт вызывал в душе особенно резкий протест. - И она теперь в курсе, что я с тобой «в ночное» собралась? Скоро весь район в меня пальцем тыкать начнет.

    - Не дури. Маринка – девка с понятием. Думаешь, Гарик ее только как продавца использует? И думаешь, Димка ее ни о чем не догадывается? Догадывается, только помалкивает, потому что на какие шиши ему еще бухать?

    - Валера – не Димка, - взвилась Юля.

    - Правильно, - мгновенно отреагировала Светка. – Твой – не Димка, твой гораздо хуже. Димка алкаш конченный, с него хрен ли взять? Он, даже если захочет, ничего тяжелее стакана не поднимет. А твой – молодой, здоровый мужик, хоть и очкарик. Захотел бы – нашел себе нормальную работу. Короче, Юлик, мне с тобой сейчас за жизнь трещать в лом, в шесть тридцать жду у метро.

    - Да не собираюсь я… Вот, блин, прицепилась. Свои проблемы решу сама, поняла?

    Несколько секунд в трубке висело гробовое молчание, потом раздался очень спокойный и, показалось, абсолютно равнодушный голос Светки:

    - Поняла. Жду пятнадцать минут, потом еду одна. Мне-то за двоих отрабатывать не в первой, а вот ты, подруга, учти: больше я тебе таких предложений делать не буду. Все, пока.

    Вернувшись на кухню, Юля, забыв о том, что собиралась завтракать, и даже не взглянув на закипевший чайник, вновь уселась на табуретку, задумчиво рассматривая нехитрый урбанистический пейзаж за окном. Разговор со Светкой оставил в душе тяжелый осадок, но что-то незначительное, какая-то мелкая деталь этого разговора ранила почему-то особенно больно, и Юлька не сразу поняла причину столь резко испортившегося настроения. Платье. Красное платье, купленное еще в относительно благополучные времена, которое она успела надеть всего два раза и в котором, краснея от удовольствия, ловила на себе похотливо-восхищенные взгляды знакомых и незнакомых мужчин, уже месяц как было сдано в комиссионку.

    Тетя Клава с третьего этажа вывела во двор внука Борьку – трехлетнего бутуса, проявлявшего, несмотря на разницу в возрасте, неизменный интерес к Максу и каждый раз пытающегося вовлечь маленького соседа в свои игры. Борька красовался в пестрой, явно новой, футболке, которую Юлька, всегда обращавшая ревнивое внимание на одежду чужих детей, на нем раньше не видела. «Макса одеть к осени во все новое – это раз. Заплатить долг за квартиру – два. Самой, в конце концов, чего-нибудь купить. Может, и на продукты какие долгоиграющие хватит – гречка, там, макароны… Тьфу, ты, блин, - она вдруг поняла, что уже фантазирует, как пристроит те триста долларов, которые ей предложила заработать подруга. – Светка, зараза, сама шлюхой заделалась, так теперь не угомонится, пока меня не пристроит. Чтобы, значит, у самой на душе поспокойней было, типа: а я чего? Все так делают, даже, вон, замужние».

    Юля вскочила с табуретки и, зло поджав губы занялась приготовлением своего нехитрого завтрака.

 

***

    На пороге последнего десятилетия двадцатого века страна бурлила, как огромный, готовый взорваться котел. Жизнь менялась так стремительно, что ошалевшие от перемен люди едва успевали подстраиваться под новую реальность. На национальных окраинах уже разгорались кровавые конфликты, а в крупных центральных городах начинали бойкую торговлю первые ларьки, «народные целители» с телеэкранов излечивали все болезни разом, а со страниц расплодившихся, словно плесень, печатных изданий, похожий на зловонный поток нечистот, на головы доверчивых читателей обрушивался вал откровений о недавнем прошлом. Страна трещала по швам, но это мало кого волновало, - демократия, гласность и рождение частного бизнеса представлялись той целью, ради которой не жалко расплеваться с прошлой жизнью, презрев все, что в ней было – и хорошее и плохое.   

    Валера Ненашев, студент пятого курса МИФИ, мало интересовался происходящими в стране переменами, не участвовал в бурных обсуждениях солженицинских разоблачений, не загорался идеей открыть кооператив и «и начать рубить бабло», оставался равнодушным к газетным сенсациям и бурлящей политической жизни. Еще на третьем курсе он всерьез увлекся физикой плазмы и теперь, готовясь засесть за диплом, подбирал тему, способную заинтересовать один очень престижный НИИ, который уже несколько лет работал над проектом запуска автоматического зонда для исследования Солнца. Валера мечтал поучаствовать в проекте, и, казалось, ничто не способно было сбить его с намеченного пути, поэтому резкая смена жизненных приоритетов, как это часто бывает, застала его врасплох.

    В последнее студенческое лето Валерка с двумя одногруппниками отправился побродить по Крымским горам, чтобы после недельного похода, еще неделю поотмокать на пляже. Такие выезды стали регулярными со времен начальных курсов и с успехом заменяли Валерке любые более традиционные виды отдыха.

    С яйлы спустились в районе Фороса – грязные, небритые, благоухающие неделей горных переходов с тяжелыми рюкзаками и привычно направились к давней знакомой – бабке, у которой все предыдущие годы за копейки снимали угол в древнем сарае, служившим когда-то курятником. В сарае не было ничего, даже отдаленно напоминающего спальные места, что совершенно не смущало неприхотливых туристов, зато стоило такое жилье в разы дешевле любой комнаты «с удобствами»…

    Когда Светка узнала, что ее лучшая подруга записалась в секцию скалолазания, она некоторое время смотрела на Юльку с испугом и состраданием, как на внезапно помешавшегося человека, а потом понимающе усмехнулась: «Мужика решила там найти? На филфаке-то твоем поди с этим туго, а если и есть кто, так одни задроты-ботаники. Понятно. Только ты, Юлек, и с альпинистами-скалолазами этими поаккуратней, - они же все на голову больные».

    На самом деле Светка угадала лишь частично. На «факультете невест» при почти полном отсутствии парней было действительно скучновато, Юля это предвидела, еще подавая документы, но других вариантов поступления особо не просматривалось, - во-первых, математика всегда вызывала у нее священный ужас, поэтому о «мужских» вузах – всяких МАИ и МВТУ – нечего было и думать, во-вторых, многолетняя работа матери в библиотеке МГУ делала перспективу поступления в главный вуз страны более чем реальной и упускать такой шанс было бы глупо.

    В секцию скалолазания Юльку привел сиюминутный порыв – увидела по телевизору короткий репортаж о соревнованиях, вспомнила, как любила в детстве лазать по деревьям, причем делала это получше многих пацанов, и – тут Светка была права – испытала вдруг острое желание немного разбавить привычный, но уже порядком надоевший круг общения.

    На летних сборах, неизменно проходивших в Крыму – этой Мекке скалолазов, жили в палаточном лагере, разбитом прямо у подножья почти отвесной скальной стены, из которой местами торчали, клонясь вершинами в сторону моря, редкие чахлые деревца. Специально для таких как Юлька новичков на стене было несколько проложенных маршрутов с заранее вбитыми крючьями и даже провешенными веревками.

    Валерка с друзьями приходили на пляж ранним утром, расстилали на гальке походные карематы, чтобы не заморачиваться с лежаками, и здесь, лениво потягивая пиво, часто наблюдали за мелкими букашками, усыпавшими гигантскую стену, и упорно, часами, карабкающимися вверх от одной торчащей из скал сосны к другой.

    - Охота им там весь день висеть.

    - Каждый сходит с ума по-своему. Тебе охота в жару по перевалам с рюкзаками таскаться?

    Заведения для вечернего отдыха – небольшие кафешки под тентами – были немногочисленны и заполнялись задолго до наступления темноты; чтобы добыть столик, тем более, у ограды, с видом на море, приходилось заранее, сразу после возвращения с пляжа, засылать гонца, чтобы держал место.

    Юлька появилась у входа с двумя подругами (как-то получилось, что и в новом для себя коллективе, где парней было большинство, она все равно больше общалась с девочками), в то время, когда под низким навесом уже во всю гремела музыка, заглушавшая пьяную многоголосицу, официантки с застывшем на лицах остервенением сновали между переполненных столиков, и с первого взгляда было понятно, что о свободных местах нечего и думать. Растерянно потоптавшись у входа несколько секунд, девушки уже собирались двигаться дальше, чтобы попытать счастья где-нибудь еще, когда Юлька заметила за дальним от входа столиком, за которым расположились трое молодых ребят, вскинутую в приглашающем жесте руку.

    Пришлось срочно отыскивать три дополнительных стула, чтобы, изрядно потеснившись, усесться вшестером у маленького, рассчитанного на двоих, стола. Знакомство прошло быстро и непринужденно, а известие о том, что девчонки живут в альплагере, обитателей которого парни ежедневно наблюдают на скалах, сразу создало ту особую, неповторимую атмосферу, всегда возникающую при встрече людей, предпочитающих горные тропы и крутые скалы «овощному» пляжному отдыху.      

    Последний, преддипломный семестр запомнился пропущенными лекциями, мучительными пересдачами заваленных зачетов, лихорадочным подтягиванием хвостов, невнятными оправданиями перед научным руководителем – «Замотался чего-то, Андрей Михайлович, к среде, кровь из носу, все будет» и перед самим собой – «Фигня, пару ночей посидеть – все успею». «Валерка, тебе ведь, наверное идти пора, сам говорил – к завтрашнему семинару обязательно подготовиться нужно». В голосе Юльки звучала озабоченность, но в глазах легко читалось: «Но ты же можешь забить на все ради меня? Можешь ведь? Ты же у меня умненький, потом все наверстаешь».

    Позже, уже после защиты, Валера осознал, по какой тонкой грани он прошел в самый ответственный для будущей карьеры момент. «Госы» удалось спихнуть с огромным трудом и с совсем не блестящим средним баллом; руководитель дипломной практики, наблюдая за резким падением успеваемости любимого студента и принимая это за потерю интереса к изучаемой теме, обиженно советовал Валерке, пока не поздно, сменить направление исследований.

    Однако в итоге все прошло по плану – и защита, и прием на работу в вожделенный НИИ, и прямое попадание в лабораторию, занимающуюся нужной тематикой.

    Здесь было все, о чем Валерка грезил последние годы – вполне достойное, хоть и не самое новое, оборудование, коллектив увлеченных единомышленников, многие из которых стояли у самых истоков изучения физики плазмы, солидный, исправно финансируемый план исследований на несколько лет вперед.

    Изменения начались так плавно и на начальных этапах были столь незначительными, что воспринимались многими, как небольшие временные трудности или досадные недоразумения. Сначала всему институту стали урезать премии – понемногу, зато регулярно. Потом выяснилось, что из научного плана почему-то исчезли самые перспективные и, соответственно, самые затратные темы. Постепенно некоторые работы стали останавливаться по причине вывоза в неизвестном направлении необходимого для них оборудования. Появились сотрудники, которым оказалось нечем заниматься. Они надолго уходили в курилки или спускались на первый этаж, где были установлены два теннисных стола и устраивали турниры по пинг-понгу, иногда пытались помогать тем коллегам, кому еще было чем заняться.

    Когда исполнился год с момента прихода Валерки в институт, было объявлено о полной отмене премий, составляющих почти половину суммарного заработка. Это событие словно явилось сигналом к действию, - люди стали увольняться. Первыми поняли, что происходящие перемены – это всерьез и надолго, как всегда, те, кто помоложе. Они уходили на «вольные хлеба» в попытке как-то устроится в новой реальности «пока башка соображает и руки на месте». Сотрудникам постарше, чья трудовая биография прошла под надежными сводами советской фундаментальной науки, было сложнее. Чувствуя свою полную неподготовленность к условиям недоразвитого капитализма, они еще на что-то надеялись, взахлеб ругали новую власть и новые порядки, предсказывали скорую кару всем «ворам и жуликам», но в этих предсказаниях все чаще звучало откровенное отчаяние. Вместе с ними надеялся и Валерка. Он упрямо не хотел «предавать дело, которому решил посвятить жизнь», с презрением относился к бывшим коллегам, ушедшим в частный бизнес в качестве работников или начинающих торговцев, и неизменно отвергал их предложения о трудоустройстве.

    Зарплату стали выплачивать редко, как придется, а бешеная инфляция быстро превращала ее в откровенную насмешку; закрылись почти все темы, а вскоре было объявлено, что, в связи с тяжелым финансовым положением института, четыре из девяти этажей когда-то престижного и сверхсекретного НИИ отдаются под аренду офисов частных фирм. Нашлись оптимисты, усмотревшие в этом хорошую новость, - возможно, теперь появятся деньги хотя бы на зарплату. Но когда все руководство института, как по команде, поменяло машины, а директор отпраздновал свадьбу дочки в Метрополе, стало окончательно ясно, что деньгам арендаторов найдено более достойное применение.   

    …Скромную и тихую свадьбу сыграли через полгода после защиты Валеркой диплома, и в тот момент будущее молодоженов выглядело вполне безоблачным. Жених владел доставшейся от матери «двушкой», что избавляло от необходимости решать извечную проблему молодых семей - «где жить?». Отец, исчезнувший в неизвестном направлении, когда Валерке было три года, и даже не явившейся на похороны бывшей жены (Валерка тогда учился на втором курсе), неожиданно объявился перед давно забывшим его сыном, подогнав к подъезду канареечно-желтую, свежеокрашенную, прилично выглядящую и, как выяснилось, еще очень шустро бегающую «копейку». «Ты, сын, во взрослую жизнь вступаешь, вот я решил, так сказать…» - пряча глаза, неуверенно промямлил отец. Валерка, так и не поняв цели столь неожиданного визита, от подарка отказываться не стал, но от приглашения на свадьбу своего загулявшего на двадцать лет папаши воздержался.

    Любимая жена, своя квартира, машина, грядущая научная карьера – что еще нужно человеку для чувства уверенности в завтрашнем дне?

    Рождение ребенка подгадали к окончанию Юлькой университета. К тому моменту Валеркин институт уже вовсю «переходил на рыночные рельсы», денег в семье заметно поубавилось, и Юлька в глубине души жалела, что так и не успела никуда устроится, чтобы, выходя в декрет, оставить за спиной место, на которое можно будет вернуться. Она была куда более осторожной и практичной, чем ее эмоциональный и восторженный муж, но в тот момент, о чем впоследствии неоднократно пожалела, поддалась неудержимому оптимизму Валерки, выражавшемуся, главным образом, в нехитрой формуле «Фигня, прорвемся». Возможно, они действительно прорвались бы, не случись аварии, погрузившей молодую семью в такую финансовую пропасть, подняться из которой не смог бы никакой Бэтмен.

    Расходы на Макса несколько превзошли ожидания, посильная помощь, оказываемая Юлькиной матерью, положения не спасала, зарплату задерживали все чаще и пришлось залезать в долги, которые, стоило им только появиться, стали непрерывно и угрожающе расти.

    Валерка относился к нарастающим финансовым проблемам с философской стойкостью и, если бы не Юлькин напор, продолжал бы спокойно мирится со скудным рационом, изношенной одеждой, невозможностью съездить в отпуск и прочими мелкими неудобствами, воспринимая жизнь такой, какая она есть. Но Юлька очень быстро поняла правоту любимого Светкиного изречения «Твой муженек – птица гордая, пока не пнешь – не полетит» и все активней требовала от Валерки если не найти нормальную работу, то хотя бы устроиться на любую подработку. Сама она, регулярно размещая объявления в «Из рук в руки» пыталась заняться репетиторством по русскому и литературе, но оказалось, что даже с университетским дипломом это не так просто, - количество обнищавших филологов явно превосходило количество платежеспособных родителей, и без опыта и рекомендаций найти клиентов пока не удавалось.

    Валерка вяло отбивался, неизменно обещая «чего-нибудь поискать», но однажды, когда Юлька категорически потребовала продать, наконец, никому не нужную машину, вдруг проявил не свойственную ему и неожиданную для жены инициативу:

    - Слушай, а зачем ее продавать? Она еще послужить может. Я тут вот чего подумал: попробую-ка я на ней побомбить. А что – машина на ходу, куплю карту, вечером после работы часика на два-три буду выезжать. Надо завтра прокатиться на ней, хоть вспомнить, чему в автошколе учили.

    Трудовая деятельность новоиспеченного таксиста закончилась быстро, уже на второй вечер. Пассажир – укушавшийся в хлам дядька лет пятидесяти, которого Валерка подобрал голосующим у дверей ресторана и вез в далекое Свиблово, – мирно спал на заднем сиденье. Направляясь в незнакомый район, Валерка часто сверялся с разложенной рядом картой, пытаясь разглядеть в полутьме салона мелкие названия улиц. Подъезжая к очередному перекрестку, он, не совсем уверенный, в какую сторону нужно поворачивать, вновь отвлекся на карту и не заметил, как двигавшийся впереди «Мерседес» начал тормозить перед включившим красный светофором.

    Это оказался «шестисотый мерин» - непременный атрибут «новых русских» и нерядовых бандитов, знак успешности и крутизны, наглядное свидетельство того, что его хозяин уже взял от этой жизни все, но, если не окажется раньше срока на кладбище, намерен взять еще больше.

    Валерку даже не стали бить, к чему он морально подготовился, еще вылезая из машины, - очевидно, водитель «Мерина», с первого же взгляда на растерянного виновника аварии, решил, что здесь не стоит тратить ни эмоциональную, ни физическую энергию. Невысокий, «профессионально» бритый крепыш в неизменной кожаной куртке, трениках и кроссовках «Адидас», старательно перемалывая челюстями жвачку, мрачно осмотрел прилично вмятый багажник с изогнувшейся дугой крышкой, треснувший бампер и разлетевшиеся мелкими осколками фонари, перевел на Валерку долгий взгляд чуть прищуренных глаз, выпустил на асфальт длинную струю слюны.

    - Ну чего, чмошник, попал ты, - равнодушно констатировал он. – Права давай.

    Валера машинально протянул ему права, потом, спохватившись, попытался повернуть разговор в правильное, как ему казалось, русло:

    - А… это… ГАИ, наверно, надо?..

    Он лихорадочно огляделся в поисках телефонной будки.

    - Ты чего, лошара, какое тебе ГАИ? – казалось, водила «мерина» был на самом деле удивлен таким предложением. – Меня зовут Зубила. Я тебе теперь и ГАИ, и ФСБ, и папка с мамкой, понял? Ты теперь, пока бабки не отдашь, подо мной будешь. Живешь где?

    - А вам… тебе зачем? – чуть осмелел немного пришедший в себя Валерка.

    Увидев признаки сопротивления, Зубила лишь криво ухмыльнулся.

    - Ты откуда, в натуре, такой лох нарисовался? Я твой адрес, один хрен, через мусоров пробью, а сколько им отдам – тебе же в счетчик включу. Так что, лучше не залупайся, залупаться сейчас дорого. И стремно.

    Проводив тоскливым взглядом отъехавший «Мерседес», Валерка только сейчас осмотрел разбитый капот собственной машины, и, глубоко вздохнув, направился к задней двери, чтобы разбудить до сих пор безмятежно спавшего пассажира.                                                                                    

 

***

    Зарплату не дали, - Юля поняла это сразу, едва взглянув на лицо вернувшегося вечером мужа.

    - Нет, Юль, ты прикинь, Митрофанов, козел этот, заходит и говорит, типа, институт в любой момент разгонят, денег на счету нет и не предвидится, если не нравится – силой никого не держим. Он, похоже, и на работу приехал только затем, чтобы это сказать. Через десять минут его уже и в институте не было – сел в свою «Волжару» и укатил, гад.

    Как обычно, приходя домой в день зарплаты без денег, Валерка, стараясь не глядеть на жену, выражал бурное негодование в адрес начальства, и Юлька, подавив в себе тоскливое разочарование, обычно ему подыгрывала, вяло возмущаясь открытым разворовыванием института жирными котами из руководства. После такой «пятиминутки ненависти» Валерка, побыв в роли невинной жертвы и чувствуя явное облегчение, быстро успокаивался, Юлька же погружалась в мрачные раздумья о том, что бы сообразить на завтрашний ужин и где взять деньги на замену совсем износившихся туфлей.

    Но сегодня она почему-то совсем не была настроена ему помогать.

    - Конечно, ему, Митрофанову, чего? – Валерка метался по тесной кухне, словно лев в клетке, активно жестикулировал, рискуя снести с плиты чайник или задеть висящие над раковиной полки. - Начальник сектора, он из директорского кабинета не вылезает, наверняка в доле. Все они – директор, главный конструктор, начальники секторов, все – одна шайка. Мафия, блин. В Союзе такими ОБХСС занимался, сажали, расстреливали даже, а теперь что – капитализм. А хорошо было бы всех их…

    - Вот, приготовила из того, что есть, - кивком головы Юля указала на стол. – Сахар кончился, чай так попьешь.

    Оставив растерянно замершего посередине кухни Валерку, она медленно прошла в комнату, переступив порог, на секунду замерла, словно о чем-то размышляя, после чего резким движением закрыла за собой дверь, при этом хлопок получился несколько сильней, чем она ожидала. Устало опустившись на диван, она протянула руку к низко висящей книжной полке, вытащила первую попавшуюся книгу – это оказался Стендаль – открыла примерно на середине, поправила подушку под спиной и замерла, механически пробегая глазами по знакомым строчкам.

    Валерка появился через пару минут, - к ужину он, похоже, так и не притронулся. Тихо открыв дверь, крадучись, словно вор в незнакомой квартире, подошел к дивану, осторожно примостился рядом с женой и, после секундного колебания, приобнял ее за плечи. Не отрываясь от книги, Юля сбросила его руку и чуть отодвинулась в сторону.

    - Юль, ну не переживай ты так. Ну, заплатят же они в конце концов. Заплатят, никуда не денутся. 

    - Я не переживаю, - отозвалась она спокойно и равнодушно. – Я просто пытаюсь сообразить, у кого бы еще занять до получки, - в последних словах прозвучал ехидный сарказм, - чтобы любимый муж, приходя с работы, имел хоть какой-то ужин. Да, еще у Макса каши заканчиваются, а о новых вещах я уже не говорю.

    - Слушай, ну, это…, - Валера беспокойно заерзал, словно мягкий диван внезапно стал очень неудобным, - ну, придумаем чего-нибудь.

    - Придумай, - тут же подхватила она, резко отложила книгу в сторону и повернулась к мужу, глядя на него с вызовом и с трудом сдерживая слезы. – Придумай, Валера. Ты - мужчина, а я устала. Понимаешь, устала считать копейки, выкручиваться, занимать, унижаться.

    - А знаешь, я, кажется, кое-что придумал, - загадочно проговорил Валерка. – Слушай, а давай у Митрофанова «Волгу» его уведем?

    Свести все к шутке – еще один прием, к которому он нередко прибегал, чтобы снять напряженность при обсуждении финансовых пробл