Наша семья

Наша семья — это отец, мать, я и попугай. Мы живем в трехкомнатной квартире и никогда не встречаемся. Если бы не попугай, мы бы ничего не знали друг о друге. А так он летает по всей квартире, и со всеми разговаривает — отец говорит, что он вообще самый умный из нас четверых.

Когда-то давно, когда попугая ещё не было, отец взял меня с собой в магазин. Наверное, потому, что дома я мешала матери. И вот мы пошли с ним — он в большой мохнатой шапке и я пяти лет от роду. Шли мы, шли, и в магазине потеряли друг друга. Отец озадачился и пошёл домой один. А я увязалась за каким-то дяденькой: у него была такая же, как у отца, мохнатая шапка, вот я сначала и подумала, что это он. Нашли меня поздно.

Отец встает раньше всех и завтракает в кухне, слушая радио. Потом встаёт мать и тут же уходит. А когда встаю я, то мой завтрак совпадает с отцовским обедом, поэтому я ем в комнате перед телевизором, чтобы не мешать отцу слушать радио.

Мой отец высокий и толстый. Он любит вставать на весы, которые подарил матери на восьмое марта. На плече отца обязательно в этих случаях сидит попугай, и с любопытством смотрит. Весы всегда показывают одно и то же. Их зашкаливает.

— Хм, — говорит отец, — я вешу... хм... сто двадцать килограммов. Но это — с попугаем!

— Молодец, папа! — говорю я. — Это ровно на двадцать кэгэ больше, чем весит африканский страус нанду.

А попугай крутит в восхищении головой.

 

Отец долго учил попугая говорить. Для начала попугай выучил главное: Кузя... Кузя хороший... Кузя красивый... Кузя умный... И когда отец приходил с работы, попугай садился ему на плечо и давай хвастаться:

— Кузя хороший! Кузя умный! Кузя красивый!

— Ты что ли красивый? — не доверял ему отец, упирая на ты. — Ты что ли умный?

Два месяца понадобилось попугаю, чтобы к этому привыкнуть и начать уже другими словами отца с работы встречать.

— Ты что ли красивый? Ты что ли умный?

С тех пор отец с попугаем очень вежливым стал.

 

Моя мать учительница русского языка. Она научила говорить и писать на русском языке половину нашего города. А это, наверное, тысяча человек. Когда мать выходит в магазин, она никогда раньше полуночи не возвращается — на улице встречает своих бывших учеников, и они все интересуются её здоровьем и рассказывают про свою жизнь. Так что в нашем доме в магазин в основном хожу я или отец. Лучше, когда отец, потому что я могу опять встретить в магазине того дяденьку в мохнатой лже-отцовской шапке. К тому же меня всё время останавливают мамины ученики, просят передать ей привет и спрашивают про мою жизнь. Поэтому я долго не возвращаюсь, а мать без меня волнуется, не может найти себе места и спрашивает отца:

— Где её черти носят?

— Да наплевать на неё! — говорит отец. Он тоже переживает.

 

— Когда ты уже выйдешь замуж? — допытывается он постоянно. Мать говорит, что отец начал ждать, чтобы я вышла замуж, когда мне только исполнилось полгода. И вот наконец он дождался.

 

Мой муж очень красивый. И это хорошо, потому что должен же быть кто-то красивый в нашей семье. Красивый, но не везучий. Однажды он пошёл к стоматологу. Стоматолог присвистывал, как суслик:

— Ис-звините, но у вас-с-семь дырок в пяти с-зубах. Я вас-с-сегодня полечу, потом с-запишу на послес-завтра, и на черес-з четыре дня.

— Извините, — муж тоже извинился на всякий случай. — Но я завтра уезжаю в тундру. Ведь я геолог. И там, в тундре, совсем нет стоматологов. Лечите всё сейчас.

Суслик тогда поставил ему сразу три укола от боли, и стал лечить. А муж упал в обморок. А суслик не заметил. А когда заметил, то очень испугался. С тех пор, когда кто-то с такой же фамилией приходит лечить зубы, суслик начинает бояться, бормашинка трясётся в его руках, а плазменная лампа покрывается испариной.

 

За мужем вообще нужен глаз да глаз. Во-первых, он постоянно всё теряет. С утра до ночи он бродит по дому в поисках очков, пены для бритья, носков и пульта от телевизора. А во-вторых, он всё время влипает в мелкие, но неприятные неприятности. Когда он за что-то берётся, это что-то в его руках становится вдруг опасным. Он может порезаться листом бумаги и разбить себе бровь массажной расческой.

Первое время я совсем не могла ему помочь. С таким мужем нужно дома иметь аптечку величиной с холодильник. А у нас аптечки не было никакой. Потому что отец никогда не болел, а если болел, то мы об этом не знали, ведь больной отец ничем не отличался от здорового. Лекарств не пил.

— Организм борется с болезнями, — говорил он. — Не надо его заставлять бороться ещё и с лекарствами.

Мать тоже не пила лекарств. Но не потому, что она была здоровая, как отец. Наоборот: она была такая больная, что от лекарств заболевала ещё хуже — это называется «аллергия». Так что в нашем доме стоял только пузырек с йодом. Да и о нём бы, наверное, никто в жизни не вспомнил, если бы муж не собрался чинить стиральную машинку.

 

Когда у нас родилась дочь, мы с мужем совсем перестали спать. Днём стирали пеленки, а по ночам их утюжили. Муж утюжил их всегда с двух сторон, и справлялся довольно быстро. Вот только часто забывал включать утюг. Поэтому через день пеленки утюжила я, и так волновалась, чтобы не забыть включить утюг, что всегда забывала его выключить. Поэтому моя мать тоже не спала: караулила, когда я закончу гладить пеленки, чтобы выключить потом утюг. Это отнимало у неё все силы, так что она перестала готовить отцу завтрак и обед. И он похудел до ста килограммов. Этого он уже не мог перенести, и снял нам с мужем и дочерью отдельную квартиру.

 

И наша семья стала такая: я, муж и дочь. Хорошо бы у нас пошло всё, как у людей! Но у нас как у людей не пошло, а пошло, как у нас. Муж всё время уезжает в тундру, ведь он геолог. И мы с дочерью по нему скучаем. Мне скучать легче: я хотя бы помню его в лицо. А дочь на улице тянет руки ко всем мужчинам подряд и радостно кричит:

— Папа, папа! — а они вздрагивают.

Наконец она выросла и тоже стала знать папу в лицо. Зато и её, в свою очередь, стали знать в лицо бывшие ученики моей матери. Они подходят к ней на улице, передают привет бабушке, спрашивают, как дела. Она тоже спрашивает, как у них дела. Очень общительная девочка. Так они и общаются, а я сижу дома и не могу найти себе места: волнуюсь, где ходит дочь и скучаю без мужа.

Когда скучать становится совсем невмоготу, я беру билет и еду в тундру. Геологи там живут на временной улице, которая составлена из вагонов, и вся эта улица похожа на поезд, сошедший с рельсов.

— Да не вагоны это, а балки, дура! — говорит муж. Он очень рад меня видеть. Утром он едет на профиль и возвращается ночью. Сразу раздевается, падает на кровать и засыпает. Вообще-то засыпает он даже раньше, чем раздевается, и на кровать падает уже спящим. А я злюсь и от злости кусаю его в плечо. Но кусаю тихонько, не хочу будить, ведь он устал. Столько времени трудится изо всех сил, чтобы какой-то человек обрадовался, как много у него теперь нефти. Ни он, ни я не знаем этого человека, но вкладываем всю свою жизнь в его благосостояние.

Муж тоже зарабатывает много денег. Но у него совсем нет времени, чтобы их тратить. А я тратить деньги не могу, ведь для этого надо идти в магазин, а магазины я не люблю с тех пор, как ушла за лже-дяденькой в раннем детстве.

И никак не удаётся понять: чего же нам не хватает? Видимо, надо завести попугая. Он научится говорить и всё объяснит.