Сунин, Сунь и Суаньни Часть 2. Повесть о пути и пространствах (на конкурс)

Сунин, Сунь и Суаньни

Часть 2. Повесть о пути и пространствах

 

Дворец дракона Лун Вана, Год Тигра, 2022 по земному летоисчислению

1.

На небе гасли звёзды, и ночные животные расползались по норам, а ночные птицы прятались в гнёзда и дупла деревьев. Наступающему новому дню радовались, заполняя его звучанием, дневные обитатели. Край, из-за которого поднимался алый диск солнца, покидала тьма, из абсолютной черноты выступали очертания гор – молодых, с крутыми и пологими склонами, и старых, изгрызенных временем и оттого похожих на изъеденные кариесом зубы. Горы и деревья служили декорацией, поверх которой солнечные лучи, бившие вверх и отражавшиеся от небосвода, падали на равнину впереди и высвечивали контуры трёх фигур – двух человеческих и одной, похожей на собачью. Двое мужчин в традиционных китайских халатах-ханьфу плечом к плечу шагали по шуршащей под ногами влажной от росы траве, а собака то убегала от них вперёд, то, словно спохватившись, возвращалась назад. По фигурам, плохо ещё различаемым в неярком утреннем свете, мужчин можно было принять за братьев-близнецов, одинаково крепких и широкоплечих, различных только в походке. Шли они не спеша, но даже при неспешном шаге один раскачивался с ноги на ногу, поводя по-борцовски из стороны в сторону плечами, а второй, казалось, с трудом сдерживается от мальчишеского подпрыгивания.

Они не были братьями, и утренний свет раскрывал это всё отчётливее. Если первый, несомненно, был человеком, то в лице второго проступали смутные обезьяньи черты, подобно тому, как в некоторых, несомненно европейского склада, лицах порой  проступают черты их азиатских предков. Первый был пронзительно голубоглаз, длиннолиц, второй имел глаза янтарно-карие, а лицо круглое с выступающей вперёд крупной челюстью. Так же и сопровождавшее их животное напоминало помесь стаффордширского терьера со львом: за широкой улыбающейся мордой колыхалась львиная грива, а хвост был скорее похож не на прут, а на мохнатую метёлку, которая была бы уместнее у обычной дворняги.

- Сунь, а какого чёрта мы попёрлись пешим ходом? Мог бы и облачком расстараться, - обратился к метису первый.

- Иваныч, насколько я понял, в вашем мире принято нагружать организм физическими упражнениями. Следовательно, тебе в твоём возрасте и даже в положении загробного духа это должно быть полезно. И, кроме того, где бы я тебе в безоблачную ночь облачко подобрал?

Отвечая, второй нагнулся, принимая в руку из пасти подбежавшего собакоподобного спутника резиновый мячик, снова бросил его вперёд и продолжил:

- По-хорошему, и не следовало нам передвигаться на облачке. Не стоит попадаться на глаза случайным встречным. Вернулись мы рановато, наказание, получается, до конца не отбыли, и лишние слухи в уши Небесного Владыки были бы опасны. Не спеша дойдём, осмотримся, а там и подумаем, как вернуть Суаньни папаше и что нам потом делать. Да и идти не так уж далеко, и погода к прогулке располагает.

- А что, тут и плохая бывает?

- Ну, это если только Владыка будет в плохом настроении. Тогда точно с неба могут реки течь и по земле потоками плескаться. А у вас на Земле при этом вообще начинаются наводнения да землетрясения.

До дворца дракона Ван Луна спутники дошли действительно относительно быстро. Ещё солнце не достигло зенита, как Василий Иванович сидел рядом с Царём Обезьян на верхушке пологого холма, и оба они смотрели на раскинувшиеся внизу строения. Дракончик же продолжал носиться вокруг них, по щенячьи повизгивая. Его можно было понять: висеть брелоком на чужих шеях на шнурке практически без движения и дожидаться момента, когда можно будет оказаться на свободе и немного подвигаться, закусить – не самая весёлая жизнь.

Василий Иванович не мог понять причины задержки и опять стал понуждать спутника к немедленным действиям:

- Сунь, так мы идём или сидеть будем?

- Скучный ты человек, Вася. Любуйся красотой вокруг. Наслаждайся. Ты сейчас путешественник, незаконно проникший на запрещённую для людей территорию. Тут могут находиться только бессмертные, духи и боги. Приключение не радует?

В места, предназначенные для бессмертных, Сунин ещё ни разу не попадал, поэтому стал внимательно разглядывать окружающий пейзаж.

Ещё недавно, с десяток часов назад, он видел едва наступившую ненадёжную владивостокскую весну, радовался её обманчивому теплу и первой весенней зелени, следил за бегающим по парку поклонникам здорового образа жизни, а сам сидел на лавке и не верил тому, что ушло холодное равнодушное небо сверху, не надо отворачиваться от пронизывающего северо-западного ветра, преодолевшего просторы Внутренней Монголии и севера Китая. А тут уже лето, вечное лето. Вытянув ноги, растянулись они с Укунем на густой изумрудной траве склона. Глаза наслаждались представшим перед ними видом, как будто созданным высококлассным дизайнером природных интерьеров, специализирующимся на восточных ландшафтах: тянущийся до горизонта парк-сад, горбатые мостики через живописные ручьи, асимметрично разбросанные круглые зеркала озёр, между которыми проложены коленчатые дорожки, окаймлённые белыми и нежно-сиреневыми, гармонирующими с цветом ещё не до конца простившегося с ночью небосклона на западе, магнолии, а за ними, за изящными серебряными павильонами с золотыми китайскими крышами, стеной стояло бело-розовое пламя цветущих, источающих сладкий плодовый аромат персиковых деревьев.

Сунин спросил Сунь Укуна:

- Я после смерти попал в рай?

Тот выплюнул изо рта изжёванную травинку:

- Рай? В рай попадают только безгрешные души истинно верующих в христианского бога созданий, и то только у вас, так? А сюда нет хода ни живому, ни мёртвому, только богам и бессмертным. Это ничто, пустота, создающая мир. И только те, кто тут, могут быть там, где ничего нет и есть всё.

- А я? Как тут оказался я? Я же не бог. Но если я тут, я бессмертен?

- Врать тебе, я думаю, было бы нечестно. Поэтому я скажу правду, хотя тебе она не понравится. Ты – не душа, ты дух. А духи остаются там, где погребено тело. Сейчас ты тут не жив и не мёртв, не грешный и не безгрешный, не злой и не добрый. Просто дух.

- И душа, значит, не должна тут присутствовать… А куда же вы их деваете?

- Не должен ты тут находиться. У нас духи, отойдя от смертного тела, около дома пребывают или на месте погребения и о родственниках и потомках заботятся, об урожае, о достатке. Что духу в чужом месте делать? Это вам не сидится, всё куда-то лезете. И в жизни, и после смерти.

- А злых духов у вас не бывает?

- Почему не бывает? Есть такие. Или плохие при жизни были, злые, жадные, богам жалели подношения. Или не сиделось им на месте, и померли они далеко от дома, от родных. Теперь на всё и на всех злятся. О них тоже помнить надо, свечи в их память жечь, подарки делать. Но ты не бойся. Умер правильно, недалеко от дома. Когда вернёшься, будешь о жене заботиться, о семье сына, о других родственниках. Там будешь, во Владивостоке.

- А я что теперь должен делать в таком своём непонятном положении? За тобой следовать?

- Слушай, матрица, если так думаешь, то следуй за мной. А мне кажется, что не ты, а я за тобой следую.

- И где ты, Сунь, слов набрался таких? Я точно от тебя подобного не ожидал.

Сунь посмотрел на него с улыбкой:

- А ты уверен, что я вообще рядом с тобой есть? Что не привиделись тебе и смерть твоя, и полёт наш, и точно слышишь сейчас ты что-то, и я реально тут с тобой нахожусь и разговариваю, а не сам ты провалился в сон, необычный и увлекательный? Как думаешь, есть ли вообще граница между явным и кажущимся?

- Ладно, пусть будет как есть или кажется. А ты каким мне явишься, когда умрёшь?

Сунь Укун засмеялся беззаботно, как над чем-то очень глупым:

- Иваныч, я же бессмертный. Меня наказали когда-то давно, когда я съел все персики в саду Небесной Хозяйки, в том числе и те, которые дают вечную жизнь, и те, что делают съевшего их равным богам. Убить не могли, вот и засунули назад в камень. Я в нём как живой мёртвый был.

- Так что же мы сидим? Пошли к Лун Вану. Похоже, у него около дворца не слишком оживлённо, никого не видать. А может, просто надо было прямо в Нефритовый дворец идти?

-  Нет. Я же тебе говорил: рано мы вернулись. По-вашему, ещё год надо где-то быть. Нас же с Суаньни на сто лет отослали, а сейчас какой год? Год Тигра, как птички, жучки и бабочки мне напели. А нам нужен Год Кролика, столетие нашего наказания, и будет он ещё только через ваш год.

Тут Василий Иванович обратил внимание на порхающих друг за другом муху и мотылька и уже нацелился поймать их рукой, но Сунь Укун перехватил его за запястье и спокойно предупредил:

- Иваныч, у нас тут смертоубийством заниматься нельзя: тут каждая тварь мелкая заслуживает жизни. Запомни, пожалуйста!

- Так что, будем сидеть до той поры, пока год Кролика не придёт? Может, пойдём сдаваться? Или отсидимся хотя бы тут?

- Нет. Это тоже нельзя. Кто-нибудь увидит, Нефритовому Владыке доложит, и будут у нас неприятности. Меня назад в камень, тебя просто в пыль .

- И что делать будем?

Василию Ивановичу совершенно не хотелось умирать второй раз. Да и росло желание спуститься с холма, погулять по парку, увидеть дракона Лун Вана, братьев Суаньни, а там и на других неборожденных посмотреть. Жизнь, если это точно жизнь, а не сон, в перспективе обещала быть любопытной.

- Царь, а не махнуть ли нам сейчас куда-нибудь?

Сунь Укун растянул свои обезьяньи губы в широком оскале и сообщил:

- Ну, если тебе уже невтерпёж, пойдём к Лун Вану и посоветуемся, что нам делать.

Он свистнул, и Суаньни подбежал к нему, как собаки подбегают к доброму хозяину. Сунь подхватил его на руки и прижал к себе.

- Ты готов, Василий? Если да, закрой глаза.

Сунин кивнул и зажмурился. Он чувствовал, как его тело растворяется, сливается с воздухом, и не успел ещё принять это ощущение, как услышал: «Открывай глаза, мы на месте». 

Василий Иванович обнаружил себя как прежде сидящим, но не на травянистом пригорке, а на мощеной каменной дорожке. Вместо ведущего вниз склона справа от них поднимались к парадным дверям ступени мраморной лестницы, которая вела к гигантским створкам двери в прекрасный дворец, а непосредственно перед глазами вздымалась огромная, утыканная шипами чешуйчатая драконья спина.  Сунь Укун уже опустил Суаньни на землю и встал. Суаньни же не бросился к отцу. Тоже смотрел на отцовскую спину и как будто окаменел, не то припоминая, кто это, не то прикидывая, какая встреча его ждёт.

 Лун Вану было не до того, что творилось позади. Он выгуливал своих детишек, переводя взгляд с одного на другого. И делал это вполне осознанно, в привычном ему порядке: сначала наверх, на Чаофэна, уже принявшего неподвижную позу стража и оседлавшем угол крыши в надежде поймать какую-нибудь зазевавшуюся птичку. Потом смотрел вниз на черепашонка Бася, подкапывавшего землю у лестницы, на большеротого китёнка Чивэня в прудике, чтобы тот не проглотил увальня Пулао, тоже неравнодушного к морю, и, главное, на Яцзы, драчливого и свирепого, за которым вместе с папашей всегда внимательно наблюдал борец за справедливость дракончик-тигрёнок Биань. За оставшимися особый пригляд был не нужен: Фуси предпочитал заниматься каллиграфией, вырисовывая изящные надписи прямо на земле, а бычок Цюню, влюблённый в звуки, сидел в сторонке, стараясь уловить музыку ветра и шелест деревьев и трав. 

Сунь Укун достал мячик и катнул его в сторону дракона. Суаньни не раздумывая бросился за любимой игрушкой, оказался прямо перед мордой родителя и испуганно замер. Лун Ван растерялся, захлопал глазами и протянул лапу к неожиданно явившемуся сыну. Малыш решил, что этот страшный и непонятный монстр тянется к его мячику, проскочил под родительской лапой и оказался прямо в центре площадки. Узрев своего незнакомого до сего момента брата, оживился отошедший к самой кромке площадки Яцзы и решил тут же предпринять активные действия. Он бросился к Суаньни. За ним последовал Биань, напоминая громким рычанием о том, что вести себя следует прилично и нельзя проявлять агрессию. Суаньни кинулся спасаться на всякий случай от обоих. Все трое проскочили мимо застывшего от неожиданности отца и оказались прямо напротив гостей. Сунин и Сунь Укун поняли, что лучшее, что они могут предпринять, это как-то помочь своему воспитаннику. Сунь Укун бросился к ближайшему высокому дереву, Сунин подхватил на руки Суаньни и стремительно перебросил его Царю обезьян. Укун закинул так и не выпустившего из пасти игрушку дракончика себе на плечо и, обхватив свободной передней и обеими задними лапами ствол, мгновенно взлетел наверх. Пока все присутствующие перед дворцом приходили в себя, оглашали воздух возгласами кто азарта, кто растерянности, кто испуга, Сунин смог приблизиться к дереву и составить компанию своим спутникам. Лун Ван наконец пришёл в себя, решил заняться для начала находившимися ближе к нему малышами, успокоить их и собрать в одну стайку. Для этого ему пришлось повысить на них голос, то есть рявкнуть изо всей мочи, и его громоподобный рык разнёсся далеко за пределами драконьих владений. Нет ничего удивительного, что на крыльцо выскочила встревоженная рыком мужа его богоподобная супруга драгоценнейшая Ван Мун. Её появление заставило умолкнуть всех способных издавать звуки, поскольку была она дамой солидной, и, если соотнести драконшу с земной женщиной, можно сказать, пышной. Муж её был самым крупным среди драконов Поднебесной, а она, как это часто случается у ящероподобных, была крупнее своего супруга, чего отчаянно стеснялась. Именно по этой причине и редко появлялась на глаза кого-либо, присутствующего у них в гостях, предпочитая проводить время либо в личных покоях, либо в детской, либо в хозяйственных помещениях. При её появлении успокоились дети, пришёл в уверенное расположение духа муж, слезли с дерева неизвестные существа, по какой-то причине сопровождавшие их давно исчезнувшего сына. К сыну она и попыталась в первую очередь приблизиться, но дракончик опасливо шмыгнул за спины своих друзей, и Ван Мун решила, что успеет всё узнать и понять позже.

- Дорогой супруг, - обратилась она к Лун Вану, - думаю, следует закончить прогулку. Если ты мне позволишь, я вернусь в дом, отдам нужные распоряжения на кухне относительно обеда, а слугам и воспитателям прикажу заняться детьми. А ты очень бы мне помог, если бы сопроводил детей в детскую, а гостей в гостиную и там бы занял их до времени, покуда не будет готов обед.

Лун Ван ещё более приободрился и, как только жена его скрылась в дверях, начал выполнять изложенную супругой программу. Присутствующие поднялись по лестнице и отправились вослед уже ушедшей хозяйке дома. Дракон подгонял детишек, следя за тем, чтобы ни один никуда по дороге не исчез. За ним следовали Сунь Укун и Василий Иванович, а за ними щёлкали по мраморному полу коготки никуда не спешащего Суаньни. 

Расположились в тех же покоях, где когда-то встречались Сунь Укун и Лун Ван: Царь Обезьян и Василий Иванович в креслах, Великий дракон присел на задние лапы перед столом напротив гостей. Суаньни жался к ногам своего лучшего друга и смотрел на папу из-под стола. Наконец Сунь Укун встал, прошёлся к стене, принёс ещё одно кресло и поставил его рядом со своим. Кресло было совсем не воздушным, но лёгкость, с которой он это проделал, ясно демонстрировала, что он по-прежнему силён и ловок. Сын дракона был помещён им в принесенное кресло, а потом Сунь Укун склонил виновато голову и покаянно обратился к хозяину: «Позволь приветствовать тебя, Великий Дракон и прости, друг мой, за то, что свершилось прежде. И если считаешь ты, что понесённое наказание недостаточно для искупления моей вины, то наложи своё. И я приму его со смирением».

Лун Ван ответил ему со вздохом: «Я много думал о том, что случилось с моим последним так и не родившимся ребёнком и понял, что не было твоей вины в его смерти. Виной послужили просто обстоятельства, которые никто из нас не в силах был изменить. Я благодарен тебе за всё, что ты сделал для другого моего сына, которого вижу перед собой, и позволь поблагодарить тебя за то, что ты следил за ним, ласкал его, заботился о нём. Я удовлетворён».

Примирение состоялось, и тут случилось неожиданное – заговорил Суаньни. До того клубком лежащий на сиденье кресла, он встал на лапы, уставился круглыми глазёнками на Лун Вана и хрипло произнёс: «Па-ппа». Замолчал Сунь Укун. А Лун Ван смотрел на своего сына, перебирал вислыми губами, скрипел свисавшими между ними клыками и наконец произнёс: «Сынок. Родной. Мой». А потом протянул передние лапы к дракончику, поднял его и прижал к груди. Сунь Укун был потрясён не менее отца. До этой минуты ничего подобного он от Суаньни не слышал. Из глаз Лун Вана потекли слёзы, и именно в этом момент вошли слуги и поставили на стол кубки, блюда с чёрными сливами и сосуд для подогревания вина. Они же закрыли распахнутые настежь окна, за которыми небо намекало на скорый дождь: белые кудрявые облака уступали место свинцовым тучам, солнце пряталось за ними, пока ещё лёгкий ветерок уже начинал играть кронами деревьев.

 

2.

По тому, как трещала голова, а воспоминания о вчерашнем дне медленно, с болью проявлялись в ней, посидели вчера на славу. Клубящимися облачками  картинки выплывали из туманна похмелья, из тупой немоты в голове и складывались в мозаичную и не совсем последовательную картинку. Сам Василий Иванович вчера в основном молчал, слушал Сунь Укуна и Лун Вана и пил красное подогретое вино, которое подливал в кубки тощий пожилой слуга. А хозяин слушал рассказы Суня об их странствиях с Суаньни, о местах, в которые они попадали, и о тех людях, которые встречались им на пути перевоплощений. И сейчас Сунин пытался восстановить мысль, которая пришла ему в голову среди этих рассказов, смутную и, возможно, объясняющую всё произошедшее с ним. Но думать мешала не только боль, а ещё и грохот дождя о крышу дворца. Похоже, тот разгулялся не на шутку.

На своей постели заворочался и застонал, не открывая глаз, Царь Обезьян. Похоже, ему было ещё тяжелее, чем Василию Ивановичу, у которого было ощущение, что вернулся он во времена своего студенчества. Случались тогда такие похмельные пробуждения, и не было сил утром оторвать голову от подушки и обойти этажи общежития, чтобы найти хоть какие-то деньги, а потом добрести до ближайшего магазина, где продавался алкоголь. А как-то их компания, все четверо, занявшие в пустом по летнему времени общежитии комнату, так и осталась в горизонтальном положении до самого вечера, в молчании уставившись на дверь в ожидании неведомого спасителя, несущего им бутылку чего угодно, пива ли, вина или водки, но так и не дождавшись. А вечером со стонами и взаимной моральной и физической поддержкой с трудом спустили ноги на грязный пол, вползли в обувь и отправились в поисках уже не денег, а любой знакомой им компании счастливцев, уже имевших потребное им лекарство. Честно говоря, финал этой истории тонул где-то в серой пелене почти забытого прошлого. А вот память о муке похмелья осталась на всю, получается, жизнь. И даже дольше.

Пробуждение Сунь Укуна позволило родиться и ещё одной мысли: о Суаньни. Где он? Василий Иванович поднял тяжёлую, как камень, голову и огляделся. Дракончик лежал в ногах своего многолетнего спутника и с жалостью смотрел на них, поворачивая мордочку с Суня на Сунина и обратно. Узрев героически слезшего с постели Василия Иванович, он соскользнул на мраморные плиты пола, подцепил лапой заскрипевшую дверь и скользнул за пределы видимости. Далее время стало набирать ход. Когда дракончик вернулся, следом за ним следовал вчерашний слуга и тащил сосуд и чаши. Он же помог страждущим путешественникам присесть на лавки у стола и вручил каждому по полной чаше, потом продолжил процесс излечения, заменив вино душистым зелёным чаем, принесённым следом сразу после приёма первого лекарства. В отличие от предыдущей влаги, это средство не вызвало никаких отрицательных эмоций или позыва к тому, чтобы тут же от него избавиться. Так, под чай, к ним вернулась способность к членораздельной речи, и Василий Иванович смог сформулировать мысль, зародившуюся у него в подсознании ещё вчера:

- Когда я слушал тебя, мне показалось, что ты попадал в разные места в Китае и России не случайно, что тобой в этом двигал какой-то расчёт. Так ли это?

Сунь Укун подтвердил его догадку:

- Да, конечно. Зачем направляться в места знакомые? Если в Китае, на юге и западе, я ориентировался и сам, то Россия возникла как цель путешествия из воспоминаний того приятного русского журналиста в Шанхае, о котором я вчера рассказывал Лун Вану.

- А правильно ли я понял, что нам сейчас лучше исчезнуть отсюда до времени окончания вашего наказания, чтобы слишком раннее появление здесь не вызвало неприятностей? Ведь, кажется, что на защиту Лун Вана мы не можем гарантированно рассчитывать?

- И это так. 

- То есть дракон не всесилен…

- Нет, дракон не всесилен. Дракон может менять размер, быть большим и малым. Достигая огромного размера, он взмывает за облака, и находясь даже там, поражает своими размерами. Спустившись с небес, он может погрузиться в пучины океана и стать недостижимым для врага. Уменьшаясь, он становится так мал, что недоступен взору. Сила дракона ещё и в том, что ему подвластны любые времена и любые пространства. Он может быть всегда и всюду. Но проблема в том, что сейчас он не может нас сопроводить никуда. На нём долг перед детьми и долг перед Владыкой Неба.    

- Тогда, я думаю, из двух вариантов избежать наказания от Нефритового Владыки у нас остался только один - ты вспомнишь, что узнал из моей памяти и выберешь место, куда нам направиться вдвоём до конца наказания. Я всегда считал, что лучше всего выбирать то, что способен сделать сам. Если можно направиться куда-нибудь, давай сделаем это. И тогда не придётся отвечать за нас отцу Суаньни. Простимся с ним и отправимся в новое путешествие. Кстати, а что нам делать с малышом?

- Об этом, я думаю, следует спросить его самого.

И он обратился к дракончику:

- Суаньни, думаю, ты всё слышал и понял. Что выбираешь ты?

Суаньни смотрел на своих друзей совсем по-взрослому, серьёзно и решительно, и второй раз за эти дни раздался его скрипучий нетренированный голос:

- Я вместе.

Сунь Укун повернулся к слуге. Сунин не понимал слов, но смысл был ситуативно понятен, тем более что звучало и имя дракона. Сунь Укун просил слугу сообщить господину Лун Вану, что спутникам нужно с ним встретиться.

Пока собрались сами, пока дошли до знакомой со вчерашнего дня комнаты, опять устроились за столом в своих креслах, появился хозяин, а на стол всё тот же слуга начал накрывать завтрак, казавшийся необычно скромным после вчерашнего застолья: не было ни супа из ласточкиных гнёзд, ни окорока в меду, ни утки на вертеле с пирожками. Перед гостями поставили суп с тофу и сброженой соевой пастой, простые чашки белого риса, фрукты и все тот же чай улун. Пришедший хозяин разместился в той же позе, что и вечером, перед столом, и потекла беседа, которую всё так же вёл Сунь Укун. Он объяснял, к какому решению они пришли, привёл доводы в пользу этого решения и указал на Василия Ивановича как на носителя необходимой информации, гарантирующей их беспроблемное возвращение к нужному времени в его реальности. Далее он указал и на необходимость финансовой поддержки путешествия, чем очень удивил хозяина.

- Так ты ни разу не обратился к Суаньни? – Лун Ван был явно обескуражен. – Или ты всерьёз верил сказкам о том, что он никогда не возвращает проглоченное  золото? Друг, мой сын не просто потребитель богатства, он его хранитель, ведь как  защитник очага он охраняет своих друзей от бед и невзгод, в том числе и от бедности. Ибо именно она может разрушить домашний очаг любого живущего или пребывающего в состоянии, сходном с жизнью, успешнее любой другой напасти.

Лун Ван повернулся к сыну и строго потребовал: «Немедля верни всё, что ты хранишь!» Дракончик неспешно остановился перед креслами человекообразных и из его открытой пасти на пол хлынуло золото. И куча эта превышала рост самого дракончика.  Когда поток иссяк, Сунин наклонился и начал разглядывать вещицы и монеты, которые перед ним лежали. Дорогие, старинные вещи он отодвигал в сторону, оставляя те, происхождение которых не сможет принести им бед в его реальности. И среди прочего наткнулся на цепочку, якобы купленную им для жены, поднял её и положил в свою наплечную сумку.

Сунь Укун сгрёб остальные драгоценности и вопросительно уставился на единственного тут духа-человека:

- Я имею представление о том, куда бы ты с удовольствием вернулся в своём прошлом. Но мест в твоих воспоминаниях достаточно много, поэтому подумай, в какое время и в какую локацию ты хотел бы направиться для начала.

Ответ был Василию Ивановичу ясен:

- Давай задержимся для начала в Китае и решим некоторые вопросы нашего дальнейшего странствия в знакомой нам всем обстановке. Ничего не будет лучше, чем вынырнуть в Яньцзи 2003 года, в самом начале моего первого приезда в Китай. Лучше всего оказаться в этом городе тогда, когда я не знал почти никого и меня почти никто не знал. 

Сунь Укун отвесил прощальный поклон хозяину дома, взял Сунина и Суаньни одного за руку, другого за гривку на плечах и приказал: «Закройте глаза и не открывайте, пока я не скажу!» И снова Василий Иванович пережил уже знакомое неприятное состояние слияния с пространством вокруг, болезненного и как бы размывавшее его. Но на этот раз был к нему готов, как и к первым последовавшим затем словам Сунь Укуна: «Мы на месте. Можете смотреть». Василий Иванович открыл глаза и оглянулся: вокруг них простирался знакомый Народный парк города Яньцзи.

 

 

Яньцзи,  2003 год

1.

Парк располагался в центре города около центральной, Парковой же, улицы. Если это действительно 2003-й год, то вход должен быть платным до пяти часов. Билет стоил недорого, но молодёжь предпочитала не тратить лишнего. Волна китайских детей-«императоров», рождённых в условиях запрета на второго ребёнка в семьях, только подрастала, а это поколение начала двухтысячных, как правило, происходило из небогатых семей и деньги считать умело. На прогулки сюда они приходили ближе к вечеру, когда вход становился бесплатным. На дорожках изредка бабушки выгуливали своих внуков, в восточной части парка показывали им обезьян, верблюда, оленей, медведей и всевозможных птиц. Старики собирались на площадках для занятий тайцзицюань. Старушки приходили для коллективных танцев. Ещё не вырыт был пруд с лотосами. Солнце стояло высоко, время перевалило чуть за полдень. Рынок был совсем недалеко отсюда, так что перенёсшимся сюда странникам следовало подумать о том, чтобы конвертировать часть своего золота в юани.

Сунин бросил взгляд на Царя Обезьян. Сунь Укун выглядел для парка приемлемо, как человек, занимающийся тут традиционной китайской гимнастикой: чёрные спортивные брюки, поверх которых спускалась на бёдра чёрная же китайская рубаха, мягкие тапочки. Конечно, городок был процентов на семьдесят корейским, но борцов за здоровье, в массе своей пенсионеров, хватало. Сам Василий Иванович традиционно носил голубые джинсы, чёрную футболку и кроссовки. В общем, сейчас, днём, в глаза они бросаться не будут, но для дальнейшего пребывания в этом времени кое-какая одежда необходима. Тем более, и деньги всё равно нужны. Тут Василий Иванович собрался визуально оценить с этой же точки зрения Суаньни, но того рядом не обнаружил. Сунь по его растерянному взгляду понял, чем озадачен спутник, и молча расстегнул матерчатые завязки на шее, показав знакомый шнурок, спадавший на грудь. Значит, Суаньни трансформировался и нашёл себе самое спокойное место. Можно было идти в город. 

Они не торопясь шагали вдоль забора, отделявшего парк от жилых пятиэтажек с востока, вдыхали свежий воздух, пахнущий весенними цветами. Немного задержались только у клетки на выходе, в которой резвились обезьяны. Сунь Укун шагнул к ним, едва увидев. До того шумная, стая в клетке тут же стихла. Сначала старшие, а затем и молодые замолчали и склонились в почтительном поклоне. Сунь не произнося ни слова постоял несколько минут, потом горестно вздохнул и тронул Василия Ивановича за плечо. Они развернулись и пошли на выход. Только рука Суня быстро скользнула по глазам, и он продолжил двигаться, молча и без улыбки. Казалось, он не замечал ни машин на дороге вдоль парка, ни протестантского храма из красного кирпича через речку, ни моста через неё на центральной, Парковой, улице, ни новостройки на углу городской площади перед торговым районом. На этой площади немного постояли, а потом свернули к магазинчикам, минуя торговые центры. Сунь не обращал внимания на большие ювелирные магазины, и они углублялись в улочки, занятые мелкими торговцами. Первая из них была забита селянами, продававшими продукты. Здесь было всё, что могли предложить окружающие Яньцзи деревни: овощи, фрукты, приправы, колбасы и мясо, сырое и приготовленное для употребления: свинина, говядина, собачатина, баранина. Стоял запах жарящихся шашлычков, чеснока и кимчи. Галдели торговцы и покупатели. На следующей улице на глаза попалась лавка, к которой Сунь и направился. Над её дверью не было вывески, и было совершенно непонятно, чем в ней торгуют, но Царь Обезьян уверенно открыл дверь и перед тем, как войти, сказал:

- Подожди здесь.

Василий Иванович вспомнил, как его будущие студентки, сопровождая сюда своего лаоши, почти всегда будут просить его зайти в выбранный им магазинчик или лавочку и запомнить, что ему надо и где это «надо» лежит, а потом, когда он выйдет, будут дотошно расспрашивать что и где приглянулось, чтобы заняться покупками уже без него. Впрочем, в результате этой тактики покупки действительно всегда будут стоить дешевле, чем он предполагал. Похоже, этой тактике последовал и Сунь Укун, и она не подвела и на этот раз. Вышел он с довольной улыбкой и с пакетом в правой руке. Ему было проще. На богатого иностранца не похож. Обычный, несколько высоковатый китаец.      

Далее они направились к большому четырёхэтажному зданию вещевого рынка. И здесь Сунь повторил ту же тактику: оставил напарника перед входом покурить, а сам отправился за покупками. Вернулся не так скоро, как можно было ожидать, но неузнаваемым: одетым так, чтобы на улицах города не привлекать внимания – как большинство: в