Московские осьминоги (на конкурс)

Василий Мидянин

 

Московские осьминоги

 

– Умри, водопроводчик!!!

 

кинофильм «Супербратья Марио»

 

В жизни всякого биологического существа неизбежно наступает тот неповторимый день, когда оно навсегда прекращает жить и переходит на некие иные планы бытия, о которых нам совершенно ничего не известно, кроме смутных догадок и крайне сомнительных слухов, порожденных религиозным дурманом и развлекательной индустрией.

Для Ивана Быстрова этот уникальный день начался ровно так же, как и последние пару десятков лет: предельно паскудно.

Супруга Светка уже сосредоточенно хлопотала у микроволновки, когда он разбуженным среди зимы медведем ввалился на кухню – с трудом продравший воспаленные глаза, с омерзением ополоснувший рожу под краном, с ожесточением растерший застарелую ненависть пополам с водой колючим жестким полотенцем по всей морде. Инвалиды детства, по недоразумению называемые московским клубом «Спартак» по футболу, мастерски слили вчера в одну калитку в очередной раз, и Быстров для каких-то самому непонятных целей выдудил одну за другой, угрюмо наблюдая за этим недушеполезным зрелищем, шесть бутылок «Жатецкого гуся». Шесть, Карл. А ведь с самого начала ясно было, с самой жеребьевки, что ноль шансов. Но нет, бесплодная надежда какое-то время зачем-то блуждала в душе квалифицированного Сантехника. Однако хвала Господу, есть еще все-таки в жизни незыблемые константы. Рожденный ползать играть в футбол не может.

Позорище закончилось глубоко заполночь. Плюс шесть бутылок «Гуся» после вчерашней обильной и абсолютно не нужной водки. Вот абсолютно. Двойной удар по душевному здоровью, самолюбию и печени. Дуплет. Так что теперь Быстрову хотелось покоя, только покоя и ничего кроме покоя.

Вопреки этому простому желанию биологическая циркулярная пила системы «жена типовая обыкновенная» мгновенно завелась с его появлением и стремительно вышла на рабочий режим, наполнив пространство своим невыносимым назойливым присутствием.

Некоторое время Быстров технично пропускал этот тонкий душераздирающий звук мимо себя, безо всякого интереса ковыряя вилкой полусырые оладушки, шлепнутые Светкой на тарелку. Еще один неумолимый закон физики: эта чертова сука до сих пор даже чертов полуфабрикат не способна разогреть как следует, как не была способна все эти чертовы годы. Когда руки из жопы растут, подобное тоже неизбежно превращается в константу.

Быстров на всякий случай бросил шпионский взгляд искоса на Светкину жопу. Та все еще была в общем-то недурна, но уже давно не возбуждала. Нет, не возбуждала. Не вызывала в груди чувственного томления, что называется. Одна только мысль о том, что этому набитому курдючным салом бурдюку противоположного пола можно вдруг взять и чувственно вдуть, вызывала мгновенный приступ тошнотворной дрожи во всем теле.

Я однажды наблевал в противогаз, поведал нам о подобном казусе покойный нобелевский лауреат Эрнест Хемингуэй. То есть случай там был несколько иной, но и к данному физиологическая реакция покойного нобелиата подходит как нельзя лучше.

Внимание, интеллектуальная загадка: на «х» начинается, на «й» заканчивается, где-то между ними болтается «у». Вот именно: Хемингуэй, но, как сказал в подобном случае другой нобелевский лауреат, ныне тоже покойный, мне нравится ход ваших мыслей, дорогая.

В том романе папаши Хэма, где его лирический герой душевно наблевал в противогаз, у помянутого лирического героя была большая и светлая половая любовь с местной медсестричкой. А потом та некстати умерла родами, и герой, увидев своего мертвого же ребенка, задумчиво отметил про себя, что он похож на сморщенного престарелого зайца. И что-то там еще про конскую мочу, вмерзшую в лед на подъеме по дороге к госпиталю, как апофеоз бесконечной мерзости и сугубой малоосмысленности мироздания между двумя мировыми войнами. Да и, в общем-то, в любое другое время.

Быстров не знал точно: может быть, такими лаконичными и многозначительными штрихами великий писатель гениально выразил непередаваемый шок отчаяния, а полное осознание утраты настигнет героя чуть погодя. Там для этого немножко не хватило книги, текст оборвался на том, что герой-аутист сухо поблагодарил врачей за мертвых подругу и сына, после чего молча ушел в закат, как Десперадо в фильме Роберта Родригеса – еще раз пардон за беспощадные двойные спойлеры, пацаны. Впрочем, поскольку про Десперадо есть следующий фильм, это не то чтобы особо и спойлеры; в общем, не суть, мы сейчас о Хемингуэе.

Так вот, может быть, все дело у героя Хемингуэя было в обстоятельстве, которое предельно нажористо чуть ранее сформулировал в своем рассказе другой видный американский строкоплёт Амброз Бирс и которое, видимо, назойливо витало в атмосфере тамошнего загнивающего декаданса на рубеже веков: «Он был неопытен в своем страдании и не умел страдать как следует».

Но за истекшие годы Иван не раз, не два и не три ловил себя на малодушной мысли, что охотно готов поменяться кармой с этим несчастным романтиком-эгоистом, который приехал сдуру в Европу воевать с фалангистским фашизмом.

На самом-то деле активно действовать надо было еще тогда, много лет назад, когда накрашенная дура из ЗАГСа спросила: «Жених, вы типа согласны уже?» Надо было коротко и солидно кивнуть: «Нет», ошарашив присутствующих в первый раз, а потом, воспользовавшись всеобщим замешательством, с полуразворота ногой в челюсть послать Светку в тяжкий нокаут, ошарашив присутствующих еще раз, уже серьезнее. В то время Иван не до конца утратил десантную растяжку и еще был способен на такие подвиги.

Нет, даже не так: нужно было сначала пробить с ноги, послать Светку в нокаут, потом сказать «нет», а потом ускоренным маршем покинуть помещение до того, как прибудут менты. Схема простая и практически безупречная.

Но теперь активно действовать было уже омерзительно поздно. Да и воспитан Иван был в строгих советских правилах поведения и оттого бить ногами женщину считал ниже своего достоинства, несмотря на всю эффективность и позитивное значение подобного поступка в сложившихся обстоятельствах. Как там в правилах хорошего тона: горошек вилкой, рыбу ножом, бабу топором – категорически нельзя, хотя было бы очень неплохо.

Последние годы Быстров лелеял и пестовал голубую мечту. У меня есть мечта, сказал некогда один видный политический деятель, который очень плохо кончил. Мечта была такая: вечером, непременно вечером, после заката солнца, он тихо выходит из дому. «За сигаретами» – такая традиционная жеребячья отмазка, наряду с «Дорогой, это не то, что ты думаешь, я тебе сейчас все объясню», регулярно попадалась ему в американских телесериалах. Папа на пять минут вышел за сигаретами, что называется, и случайно вернулся два десятка лет спустя, когда этого сукина сына уже никто не ждал.

Так вот, мечта была вот какая: на закате Иван тихо выходит из дому, садится в первый попавшийся автобус в направлении области и едет черте куда, бездумно пялясь в темное окно, выходит на конечной, устраивается на буровую; потом суровые, но честные и справедливые будни настоящего мужика, северное сияние, ласковые улыбчивые якутяночки, никаких, прописью: никаких детей, ледяное медвежье сало с ножа, молчаливые угрюмые трапперы и золотодобытчики, верный револьвер с поцарапанной о череп шерифа рукоятью, тысяча дюжин, воля к жизни, все дела. Иногда он видел все это настолько явственно, что у него даже ныло под ложечкой от ощущения близкого счастья, за которым осталось только руку протянуть.

Однако Быстров уже давно был большим мальчиком, в Деда Мороза верить категорически отказывался и отчетливо понимал, что волшебный автобус, которого нет, в лучшем случае довезет его до спального района на окраине Москвы, где и высадит в холод, слякоть, срач и пошлость еще покруче, чем здесь, на улице с видом на кремлевские башни. А кроме того, на заре своей юности он смотрел как-то в «Иллюзионе» фильм «Профессия – репортер» с Николсоном и примерно представлял, что может ожидать человека, решившего коренным образом изменить судьбу и сбежать от самого себя. Ничего, короче говоря, хорошего и хоть сколько-нибудь позитивного с Николсоном там не произошло, кроме унылого перепихона с унылой малознакомой девицей, уныло водившей хороводы с собственными мозговыми тараканами.

Она, помнится, еще с Марлоном Брандо шашни крутила в «Последнем танго в Париже», и в сцене со сливочным маслом (как непременно упоминают абсолютно все критики, разбирающие фильм) режиссер Бертолуччи как бы забыл уведомить ее, что раскомплексованный Брандо сейчас будет по-настоящему пользовать ее в задний проход, взяв это самое масло в качестве лубриканта. Для живости и непосредственности реакции актрисы, оказавшейся в неожиданной ситуации, что называется.

Едва ли подлежит сомнению, что по прочтении этих сакральных строк многие любители тут же бросались пересматривать кино, дабы лично убедиться в неподдельности чувств актеров. Быстров пересматривать не стал; он и в первый-то раз высидел эту тягомотину с большим трудом, а почти запечатленный на пленку настоящий секс с участием Марии Шнайдер, у которой в этот момент что-то там живо происходило с маслом за пределами кадра, интересовал Ивана мало, честно признаем. Девушка была совершенно не в его вкусе.

Короче, возвращаясь к Николсону и решительному изменению собственной участи: ночь, улица, фонарь, аптека, бессмысленный и тусклый свет, как живописал подобное состояние поэт Блок. Живи еще хоть четверть века типа – все будет так, исхода нет, сцуко такое.

Ровно четверть века спустя после написания этих сакральных строк случился, кстати, пребойкий тридцать седьмой год, вошедший в мемы, но если бы Блок таки дожил («Перемен! Мы ждем перемен!»), ему эти перемены едва ли понравились бы. Гнил бы в одной компостной куче с Мандельштамом или десятью годами ранее висел бы на трубе парового отопления в «Англетере» через пару нумеров от Есенина…

Бессмысленный и тусклый свет, ёпта. Почему-то всякому поколению диванных революционеров кажется, что любые перемены непременно к лучшему, хотя чаще всего происходит иное.

А вот, скажем, Цою – понравились бы его перемены, если бы дожил до нулевых, или стал бы яро клеймить сверившееся, делая вид, что ни к чему такому не стремился, как тот же Макаревич или, скажем, Юра Музыкант?..

Загадочка, как и с Блоком…

Иван внезапно встрепенулся, уловив в потоке бессмысленного жужжания циркулярной жены слова «сына» и «доча». Дочи у них, к счастью, не было – представить себе проблемы и хлопоты, связанные с Валерием Ивановичем, помноженными на два, а то и на все шесть, учитывая гипотетический женский пол вышепоименованного, Быстров отказывался даже представлять себе. Дочей Светка всегда называла очередную девушку Валерки. На памяти Быстрова эта доча, кажется, была четвертая, не то пятая.

Чуть довернув уши на нужный угол, чтобы в них начал попадать стрекот жены типовой обыкновенной, он уловил основное, остальное улавливать не имело смысла: речь идет о том, что сына с дочей получили наконец Шенген и теперь, невзирая на поднимающуюся очередную волну ковида, неудержимо собираются на Капри.

– В переводе на русский это означает: папа, дай денег, – понимающе резюмировал Быстров.

Светка мгновенно вскипела:

– Слава богу, папа у нас неплохо зарабатывает!

– Ничего, что у нас еще ипотека недопогашена? – хладнокровно поинтересовался Иван.

– И что мы с той аптеки поимели?! – немедленно и ожидаемо встала в позу жена. – Двушку в брежневке?! В Бирюлеве у нас трешка была! От моих родителей досталась, между прочим!

– Ну, а эта досталась от меня, – нехотя проговорил Быстров, не желая по сотому разу пережевывать навязшую тему. – Отсюда, между прочим, кремлевские звезды видно…

– На кой хрен мне твои долбозвезды?! – взорвалась наконец Светка. Чего и следовало ожидать. – Всё равно никуда не выбираемся, ты вечно занят! Или вон лежишь пластом после смены, как тюлень. Ни одного продовольственного магазина в шаговой доступности! На Сухаревской надо было брать жильё – хоть и центр, но там и скверы есть, и магазины. Или на Китай-городе…

– Сухаревская далеко от места работы, – насупился Иван, хотя и понимал уже, что зря встрял в разборки.

Так и получилось – тональность работы циркулярной пилы сразу повысилась на пару октав. Пришлось снова расфокусировать слух, чтобы ненужные слова не попадали без толку в голову.

Светка вставала на час раньше Ивана. Это ему собраться было – только подпоясаться, а потом полчаса неспешной оздоровительной прогулки по набережной Москва-реки. Дыша ветрами и туманами, что называется. Светка же сначала долго и ожесточенно чистила перышки, потом зачем-то готовила мужу бессмысленный и беспощадный завтрак, – приучили ее в детстве, что ли, что мужу непременно нужно сделать завтрак, хотя он постоянно умолял ее не заниматься ерундой, – а потом упорно отправлялась в свой клятый «Гидропроект». Бессмысленно и беспощадно отправлялась, вот спасибо классику за крайне удачно подобранные эпитеты. И, хоть отсюда она добиралась до работы вдвое быстрее, чем из Бирюлево, вставать ей все равно приходилось ни свет ни заря.

Платили ей в том «Гидропроекте» не сказать чтобы щедро. Совсем вот не сказать. Поэтому Быстров, как офицер и джентльмен, однажды предложил Светке переходить на положение военно-полевой домохозяйки – его зарплата квалифицированного Сантехника перекрывала жалованье супруги во много раз. Однако жена заявила, что ежедневные поездки на работу, в разнополый и разновозрастный коллектив, держат ее в необходимом тонусе; безвылазно сидя дома, она-де совсем зарастет салом (хи-хи, уныло отреагировал на это внутренний резонер Ивана) и обабится (унылое хи-хи, дубль два).

Наружу он, конечно, резонера не выпустил во избежание ненужных дипломатических осложнений.

Быстров тогда пожал плечами и больше эту тему не поднимал. Он подозревал служебный роман, но не имел ничего против, ибо наличие у жены любовника позволяло Ивану безмятежно манкировать своим супружеским долгом, который за годы неудачного, с позволения сказать, брака постепенно превратился в унылую рутину, а после вообще в пытку. И жена опять же была довольна, не имея ненужных сексуальных сношений с постылым мужем. По факту все были вполне довольны сложившимся положением вещей.

Половое же напряжение Иван эффективно снимал путем нехитрых манипуляций во время просмотра скачанной с «Порнолаба» пикантной кинопродукции студии «Альфа Франс». Кинопродукции было много, юные обаятельные женщины там охотно брали на себя роль Светки в лучшие годы, а молодые мужчины – роль Ивана. А сам Иван за всем этим со сдержанным интересом наблюдал, время от времени предпринимая нехитрые манипуляции для снятия полового напряжения.

Заводил Быстров несколько раз и интрижки на стороне, порой даже весьма приятные и многообещающие, но в конце концов решил-таки, что овчинка не стоит выделки и серьезного беспокойства от них выходит куда больше, чем удовольствия. Попадались ему всё какие-то миловидные волчицы, жаждущие главным образом московской жилплощади поближе к центру – ну, или денег. Опционально. Светка же оказалась знатной собакой на сене и, несмотря на то, что давно уже не пользовалась Быстровым как мужчиной, предпочитая терзать зубами его кошелек, тем не менее по необъяснимым причинам люто ревновала мужа ко всем прочим особям женского пола, особенно молоденьким и прехорошеньким. Необъяснимый научный феномен, совершенно необъяснимый.

Честно говоря, если бы жена с концами ушла к своему гипотетическому любовнику, всем троим наверняка стало бы гораздо легче. За исключением, может быть, любовника. Но Иван все-таки не был уверен на все сто в его реальном существовании и не хотел зря форсировать ситуацию. Решит баба уйти – скатертью дорожка; а пока и так можно дышать, чего ж. Главное, что развод породил бы массу бытовых и бюрократических хлопот, которых Быстров страшился как чумы.

Терпеливо дождавшись, пока за супругой защелкнется замок, Быстров сходил с оладушками к мусорному ведру и опростал тарелку, напоследок раздраженно грохнув ее в мойку. Очень раздраженно грохнув, следует заметить. Поддостало, честно говоря.

Затем сходил к холодильнику, из тех соображений, что остаться вовсе без завтрака – отнюдь не тема сегодняшнего утра. Работа физическая, обед из трех блюд еще не скоро.

Первым делом на всякий случай открыл морозилку и придирчиво изучил ее содержимое, хотя и понимал, конечно, что пельмени сейчас не вполне у места. Впрочем, пельменей там все равно не оказалось, как он и подозревал с самого начала.

Заинтересовался странным пакетом у самой дверцы, в который навеки вмерзло нечто выпуклое, объемистое и мертвенно-лиловое; покрутив пакет так и этак, с некоторым замешательством сообразил наконец, что держит в руках глубокозамороженного осьминога.

Эту головоногую дрянь Иван уже как-то ел, чисто из порочного любопытства и спортивного интереса – на террасе бара «Стрелка», что в лофте «Красный Октябрь», в обеденный перерыв, неподалеку от места работы, прежнего и нынешнего. Тогда ему решительно не понравилось. Нет, не понравилось.

Попробовал еще раз в отпуске в Испании, решив тогда, что чего-то прискорбно недопонял, тем более что испанцы оказались такие мастаки в кулинарии, что творили совершенно волшебные вещи вроде марискады и паэльи из совершенно обычных морепродуктов; но нет, нет же. Чур меня. Не спасло и испанское кулинарное мастерство. Даже в Толедо осьминог оказался столь же груб, невкусен и малопривлекателен, как и в баре «Стрелка». Да еще и с вареной картошкой, что уж вообще не лезло ни в какие ворота. Не за вареной же картошкой ехал он в Испанию, право. Этого добра и у нас навалом.

У Ивана не было никаких идей, за коим чертом Светка купила цельномороженого осьминога; подобных тварей она в жизни не готовила, разве что кальмаров. А если даже и готовила, подсказал резонер из подсознания, то счастья это никому не приносило. Даже если это бывал кальмар. Надо будет спросить вечером, безразлично подумал Быстров, даже не подозревая, что никакого вечера у него уже не будет и что домой он уже никогда не вернется.

Иван флегматично захлопнул морозилку и открыл общее отделение холодильника.

Здесь он, как обычно, обрел преобширнейшую пищу для размышлений. Но не для завтрака, нет же. С прискорбием извещаем, что называется.

Тяжко вздохнув, Быстров извлек из холодильника внушительный кус ветчины, отделил от него ножом три некрасивых, но солидных ломтя и водрузил каждый на порционный кусок марьинского ржаного хлеба. Вот; до обеда должно хватить, особенно если сопроводить сие плебейское непотребство кружкою гранулированного кофе. Се твой завтрак, человече.

Чифирить кофе кружками Ивана научили в слесарке на «Красном Октябре», на старом еще месте работы. Резко сокращать количество кофеина и сахара в выпитом Быстров стал полтора года спустя, когда начало всерьез прихватывать сердце. В настоящее время в его чашке были две ложки кофе и пять кубиков сахару – белоснежных, как душа Ивана сразу после пробуждения. Или после смены – в некоторых случаях.

Быстро расправившись с завтраком, Иван скинул грязную посуду в посудомоечную машину, оделся и вышел к лифтам. Больше его ничего тут не держало.

Контора серьезно помогла Ивану с ипотекой. Именно что помогла, и только. Помогла, не станемте скрывать, солидно, не всякий работодатель с такой душевной широтой впишется за рядового сотрудника, выступив заодно и поручителем. Но основная тяжесть выплаты легла таки на плечи сотрудника. Ну, в общем-то и поделом: мог бы приобресть квартиру на одну комнату скромнее. Но решил так: раз уж вляпался впервые в жизни в это дерьмо, то нужно хватать быка за рога, в смысле, брать квартиру побольше, которая не вдруг надоест, поскольку хату в Бирюлеве они сразу оставили любимому сынуле и его многочисленным девочкам. За свою широкую русскую натуру Иван впахивал до сих пор – ипотеку гасил довольно резво и местами досрочно, но работать для этого приходилось как проклятому. Реально впахивать, как сраному буйволу, а не работать.

Широк русский человек; я бы сузил. В отличие от многих оппозиционеров, с удовольствием повторяющих эту бессмысленную мантру, Быстров действительно читал «Братьев Карамазовых», поздновато читал (надо бы в подростковом возрасте, как случилось у него с «Преступлением и наказанием», а не в тридцать лет), но с удовольствием, и хорошо помнил, что, во-первых, произносит это человек довольно пустой и вздорный, от которого точно не захочешь никакого бытового философского совета; а во-вторых, слова «русский» в тексте нет. Вот просто нет, и всё. Внезапно, черт.

Быстров не сомневался, что стоит только ему уйти на пенсию и утратить необходимость находиться в шаговой доступности от места работы, как квартира близ Раушской набережной сию минуту магическим образом превратится в тыкву, то есть достанется сынуле, а они со Светкой вернутся в Бирюлево. Но пока вопрос со стороны Светки так не стоял, а Иван совершенно не был уверен, что сумеет на этой нервной и опасной работе дожить до пенсии, так что переживать было категорически рано.

В последнее время центр Москвы быстро очищался, украшался, добрел и по-всякому хорошел. Взять вон хотя бы Никольскую, Китай-город, Москва-сити или парк «Зарядье»: всё во имя человека, все для блага человека, что называется. Быстров был бы счастлив, если бы его ребенок рос сейчас в центре Москвы, каждый день видел элегантное и всячески набирался правильного жизненного опыта с правильными друзьями из МГИМО.

Вот только чтобы это был не Сынуля. И очень желательно, чтобы он был не от Мамули.

Машинально пожевывая спичку, - дурная привычка возникла, когда Иван бросил курить, - он вышел во двор унылого и серого кирпичного дома № 21 по Садовнической улице. В Бирюлево таких брежневок полным-полно, а в центре вона, торчат изредка точечной застройкой семидесятых. И квартиры в них, в Бирюлево или Капотне со скрипом доступные в ипотеку простому трудяге вроде Быстрова, стоят здесь, в центре, головокружительно.

С другой стороны, скучный советский дом обеспечивал своим жильцам примерно тот же набор благ, что и большинству москвичей: горячую воду, центральное отопление, круглосуточное электричество и пятьдесят каналов телевидения. Те же снобы, что предпочитали жить в зданиях сто – стопятидесятилетней давности через дорогу, имели постоянную головную боль с проведением соответствующих коммуникаций, потому что долбить старые стены муниципалитет запрещал. Давно закончились блаженные лужковские девяностые, когда за относительно небольшую взятку можно было сравнять с землей древние палаты и возвести на их месте торговый центр. Начался оголтелый реваншизм.

Напротив, через Садовническую улицу, впрочем, виднелся трехэтажный особнячок поинтереснее описываемого. В стиле ампир, как наугад называл эту штуку Иван, совершенно не разбиравшийся в архитектуре. Во дворе особнячка вообще возвели что-то ультрамодерновое, с башнями и многочисленными антеннами. Смежники из Кремля, должно быть – простые смертные в центре самостоятельно ничего своего, не согласованного на самом верху, не строят, а если вдруг и пытаются, то к ним еще в процессе приходят флегматичные люди в гражданском, у которых пиджаки топорщатся под мышками. Дабы объяснить, что эти простые смертные несколько не правы.

Быстровский дом был опоясан двумя рядами ограды. Чугунная, примерно по пояс, определенно сохранилась с советских времен, а может быть, и еще более раннего плейстоцена; в позднее советское время таких узоров на оградах в целях экономии средств уже не плели. Вторая, попроще, выше роста человека, из частых заостренных прутьев, определенно пришла из смутной и небезопасной эпохи девяностых годов ХХ века. Когда всякому достойному дому требовалась высокая ограда из частых заостренных прутьев выше роста человека – во избежание, так сказать.

На не таком уж большом отрезке Садовнической улицы, где проживали Быстровы, имелось три банка, две элитные клиники, два косметических салона, два православных храма, один ресторан и ни одного, мать его, ни одного продовольственного магазина. В магазин приходилось пилить аж в «Мираторг», что находился примерно в районе бывшего кинотеатра «Ударник», или еще дальше – вообще на «Красный Октябрь».

В этом лофте, раскинувшемся на несколько кварталов напротив Кремля, единичные продуктовые, впрочем, были предназначены главным образом для взыскующих хипстеров – в основном веганские и с конскими ценниками. И да, еще крошечный гастрономчик «Фасоль» в глубинах лофта, чтобы случайные посетители ни в коем случае на него не наткнулись. Для нэйтивов такие объемы были просто смешны. И милый конфетный магазинчик «Аленка» на самой дальней оконечности, на стрелке полуострова, неподалеку от монструозного памятника Петру Первому; но конфетами, даже шоколадными, даже производства фабрики «Красный Октябрь», сыт не будешь. Супа шурпа из них не сваришь.

Некоторое время назад в начале Тверской, почти под самым Кремлем, открылся благословенный «Ашан», однако туда бежать через все мосты было отнюдь не ближе, чем до «Ударника». Нет, ничуть не ближе.

Быстров вышел во двор, привычно ощутив, насколько же здесь, на улице, хорошо. Гораздо лучше, чем дома, где все время воняет не пойми чем – удушливыми Светкиными духами? Валеркиными девочками? Профуканными годами?.. Неторопливо отпер калитку, в очередной раз представляя, как богато и пафосно это должно выглядеть для случайного простолюдина снаружи забора (на самом деле нет). Свидетелей его торжественного выхода в пустынном московском переулке не обнаружилось и на этот раз (оно и к лучшему, сказала бы на это Светка – меньше будет у случайных зевак поводов для киднеппинга). Неторопливо, туристическим шагом, двинулся по переулку – навстречу новому плодотворному, пропади он пропадом, рабочему дню.

Какой-то блогер нумер один, кажется, Ровего, в свое время опубликовал у себя в ЖЖ типичную сетевую страшилку о том, как одна американка, приехав-де в Москву, решила начать свой день как обычно – с пробежки. Все американцы, как известно, начинают свой день с пробежки. Якобы она двинулась по набережной Москва-реки откуда-то с Новокузнецкой, а добравшись до Красного Октября, выблевала на асфальт легкие – вот какая загазованная была Москва в девяностые. Или, как сказал бы в подобном случае Хармс, вот какие большие огурцы продают теперь в магазинах.

Иван, может быть, и погоревал бы о судьбе безвестной американки, если бы сам не проделывал много лет пешком примерно тот же маршрут. И его легкие все еще были при нем, что характерно.

Миновал по дороге не так давно отреставрированную цвета морской волны церковь, прилагавшийся к ней дом причта, перманентно не работающую церковную лавку и суровый указатель: «Магазин православного просвещения». Церковь носила имя Николы Заяицкого – в научном книгоиздании после подобных названий обычно пишут: (sic!).

На доме причта имелась табличка, утверждавшая, что это памятник XVIII века, который охраняется государством. Судя по плачевному внешнему виду, охранялся он препаршиво и не вполне понятно, от кого именно.

На углу Раушской набережной и 2-го Раушского переулка можно было натолкнуться невзначай на настоящий почтовый ящик – № 7191, как явствовало из бирки у него на боку. Оттуда же следовало, что почта вынимается один раз в день: в 23.41. Такая точность всегда настораживала Ивана, тем более что господин случайный профан понятия не имел, кому в наше время могут понадобиться бумажная почта вообще и подобная точность в частности.

Иван профаном не был – может, к счастью, может, на свою беду. В переулках центра, несмотря на постоянное поддавливание нуворишей, жило немало бабушек, неспособных разобраться в Интернете, Быстров знал таких по работе минимум полдюжины. С точностью было сложнее; однако в центре Москвы, опытный Сантехник знал это наверное, обитают и такие мерзкие причудливые твари, для которых крайне важна и подобная точность, и вообще выемка почты в районе полуночи, плюс-минус. На официальном уровне властям проще держать с ними вооруженный нейтралитет, чем непрерывно воевать.

Иван вышел на Раушскую набережную. Блаженно прищурился, выглянув над гранитом набережной.

Слева, в ранней московской дымке, виднелись над Москвой-рекою Кремль и разноцветное многокупольное шапито собора Василия Блаженного вдали. Умиротворенно, с кошачьим удовольствием жмурясь на утреннее солнышко, Быстров перевел взгляд направо, на дом на Котельнической набережной, который рыцарским замком вздымался на другом берегу. Красота. Здесь было хорошо. Традициями жива Поднебесная, вот что.

Во время чемпионата мира по футболу многие зарубежные гости, чему Иван был свидетелем, путали эту сталинскую высотку с МГУ, благо действительно похожа. Идиоты, честное слово; впрочем, Быстрову было приятно сознавать, что иностранцы думают, будто университет расположен в самом центре Москвы. Неясно отчего, но приятно. Тем более что пара университетских факультетов действительно находятся через дорогу от Кремля. Журналистики, кажется.

Сделав вывод, что за истекшие сутки здесь ничего не изменилось, Быстров выплюнул спичку и неспешно двинулся в сторону центра. Ему нравилось без всякой цели гулять мимо Кремля – как по набережной, так и с противоположной стороны, по улице Моховой. Его буйную душу истинного мидянина это умиротворяло.

Возьмем же вот эту вот классическую песенку: «Сережка с Малой Бронной и Витька с Моховой». Ну, с Малой Бронной ясно; а вот где мог жить Витька? Если стартовать по началу Моховой от Красной площади, то по левую руку будет идти Кремль с подземным торговым центром «Охотный ряд», бывшей пустынной площадью, потом Манеж; по правую – комплекс старых зданий Московского государственного университета, музей стран Азии и Африки РАН, их же геологический музей, потом народная приемная дедушки Калинина, ныне приемная Мосгордумы, потом станция метро «Александровский сад» и Российская государственная библиотека, более известная в народе как Ленинка. Упирается не такая уж длинная Моховая в храм Христа Спасителя, бывший открытый бассейн, бывший храм Христа Спасителя. Витьке негде жить на Моховой сейчас и негде было жить до войны.

У Ивана имелась единственная правдоподобная версия: песня с двойным дном, а Витька был сыном профессора-вредителя, врага народа, и после того, как папка получ