В шепоте листьев, в плеске волны, в дуновении ветра

                                                                                   Я с вами.

Среди жестоких и темных, среди предательства духа, среди исканий и скорби

                                                                       Щит Мой над вами.

                                      ( Н. Рерих. Агни-Йога )

 

В университетском коридоре было полутемно и таинственно тихо. В воздухе висело медленно оседающее облако пыли. Паркетный пол, сухой, странного цвета: то ли пурпурный, то ли малиновый, будто облитый марганцовкой – скрипел и потрескивал под ногами. Стены  бледно-зеленые, обшарпанные, с фанерными стендами, облепленными бумажками.

Все пространство коридора казалось полосатым, как зебра: под потолком горели только некоторые лампы и полосы тусклого дымного света перемежались полосами густой тени.

В дальнем конце коридора показались две девушки-студентки. Они подошли к двери одной из кафедр; одна, полненькая, повыше ростом, оглянулась на подругу, та открыла ей дверь и первая девушка нерешительно вошла, вторая осталась стоять у двери, в полосе света.

Девушка была маленькая, с крошечными, как у ребенка, ручками и ножками; и двигалась и стояла она по-детски неловко, застенчиво. Одежда же ее и лицо совершенно не гармонировали с детской грацией маленького тела. Совсем юная, гладкокожая, она была одета во все темное: серый строгий костюм, простой белый воротничок, собранные пучком на затылке волосы – прямо старушка-учительница. Лицо тонкое, ассиметричное, очень бледное, что особенно бросалось в глаза из-за цыганских иссиня-черных чуть вьющихся пышных волос и черных глаз.

Глаза, огромные, матово-черные, были самым замечательным в ее лице: они, казалось, не смотрели никуда – будто девушка видела что-то внутри себя: такие медитирующие, отрешенные глаза, к тому же немного косившие. Странные, загадочные, они были необычайно серьезными, взрослыми и придавали всему лицу строгое, сосредоточенное выражение.

Видно было, что девушка эта не совсем обычная, что с ней, наверное, трудно дружить, строить отношения: легкими, простыми не получатся они.

Девушка стояла совершенно неподвижно и прямо, будто уснула. Свою пухлую черную сумку она поставила на пол.

Несколько минут было совсем тихо: только еле слышно тикали настенные часы да потрескивал паркет. Потом дверь кафедры пронзительно скрипнула, выскочила вторая студентка.

На вид она казалась полной противоположностью первой: среднего роста, ширококостная, налитая, гладкая, как сытая телочка. Этакая русская баба-молодуха: физиономия самая простецкая, широкая; нос картошкой, глазки маленькие, щеки загорелые, с румянцем, руки и ноги толстоваты, пышная грудь, могучий зад. От нее так и несло животной силой, здоровьем, а подруга ее казалась болезненной, хрупкой, даже аскетичной.

Хотя она вовсе не была уродлива: в ее внешности проглядывало даже что-то аристократически-оригинальное, притягивавшее внимание – но в ней не было ничего, что может привлечь мужчину. Напротив, ее спутница выглядела «сладкой ягодкой»: она так и поигрывала щечками, полными грудями, ягодицами.

Сейчас она была весела, возбуждена, хотя только что казалась пришибленной, робкой.

Ее подруга это заметила, спросила спокойно (голос у нее был тоже оригинальный: глубокое, грудное контральто – так могла бы говорить пушистая породистая красивая кошечка – очень женственный голос, совсем не под стать лицу и фигуре):

• Ну, все в порядке? Видишь, и нечего было бояться…

Та раскрыла рот и глаза:

• Ой, Валька!…
• Сколько раз я тебя просила не называть меня «Валькой»: я же не мальчишка все-таки… Ну, что случилось? Что ты рот раскрыла – хочешь съесть меня?.. Галя? Ты сдала или нет?

Галю, видно, распирало: хотелось что-то сказать – и в то же время чего-то она будто боялась.

• Слушай, Валька! – сказала она, хватая подругу за руку. - Клянись, что никому не расскажешь!..
• О, Господи! Ну, клянусь… Змея Горыныча ты там встретила, что ли?
• Его нет!
• Кого? Змея Горыныча? Неудивительно!
• Демидрола нет…

«Демидрол» было прозвище старичка-преподавателя, на лекциях которого студенты обычно спали. Это Валя однажды так сострила, а потом жалела: старичок был добрый, безобидный – а его с тех пор весь университет так звал, многие студенты и имя-отчество его забыли: Демидрол и Демидрол.

• А кто есть?
• Вообще никого нет…
• Именно это тебя и обрадовало?
• Валька, иди сюда! – она потянула подругу к окну. – Смотри!

Галя достала из сумки пачку бумажек.

• Бабки!.. Я их нашла!

Валя ничего не поняла:

• Постой, я ничего не понимаю: где нашла, когда?
• Сейчас!.. на кафедре… Во фартово, да? Первый раз в жизни так свезло! Тут восемь сотен, представляешь?

Она замолчала, видимо, борясь с  собой; потом, воровски оглянувшись, сказала заискивающе:

• Тебе стольник, ладно? Ведь я их нашла!.. А ты никому ни слова, смотри!

Валя молчала, глядя на подругу широко открытыми глазами: взгляд их, загадочный, серьезный, смущал Галю.

• Ну, на, бери, а я поскакала… Во клево! Или пошли вместе в кафешку: возьмем по мороженому, на палочке, а?
• Где ты взяла эти деньги? – голос у нее странно изменился, стал низким, хрипловатым.
• Да чего ты – ничего не сечешь: нашла – на кафедре, поняла? Они лежали прямо на столе…
• Дай-ка их сюда.

Она сказала это спокойно, тоном приказа.

И странное дело: Галя, чуть помедлив, покорно отдала деньги. Но посмотрела как-то искоса: то ли смущенно, то ли злобно.

Валя отвернулась от нее, пошла к двери, открыла ее, остановилась:

• На каком столе они лежали?
• На том… ну, там… где телефон.
• Иди вниз, возьми ключ на вахте: кафедру надо закрыть.

Она скрылась за дверью.

Галя медленно поплелась вниз, на первый этаж, взяла ключ, поднялась наверх.

Валя забрала у нее ключ, заперла дверь.

Потом повернулась к Гале. У той вид был, как у провинившегося обиженного маленького ребенка: голова опущена, губки надуты – но и что-то злобное мелькало в глазах.

Валя некоторое время просто ее рассматривала, лицо ее оставалось таким же бледным и спокойным. Потом сказала:

• А я, оказывается, тебя совсем не знала… Эти деньги кто-то забыл, может быть, тот же Владимир Иванович, старый человек – и ты их могла… украсть?!
• Я их нашла! – плаксиво пробурчала Галя.
• Да?! А у кого-нибудь в кармане ты тоже можешь что-нибудь найти?!

Она неожиданно резко повернулась, так что Галя испуганно вздрогнула. Но Валя взяла свою сумку и быстро пошла по коридору, не глядя на подругу. Та молча смотрела ей вслед: теперь уже с явной ненавистью. Потом тяжко вздохнула – и побрела следом.

                                     .     .     .

 

Они вовсе не были близкими подругами. Просто сокурсницы, учились в одной группе. Валя – лучшая студентка курса. Галя – самая слабая на курсе. Тупенькая, косноязычная, с нулем развития и дырявой памятью, ленивая и легкомысленная, она все сдавала в последний день и Вале приходилось играть роль «пожарного репетитора».

Сама того не подозревая, она несла в себе свет гетто: ее душа сохраняла связь с традициями ее еврейских предков, живших общиной, где все заботились друг о друге, где проблемы каждого решались сообща: где бедных невест выдавали замуж на средства общины; где в субботу самые бедные евреи обедали в самых богатых домах; где молодые парни, учась в другом городе, годами жили в чужих семьях – ведь «Все евреи ответственны друг за друга», так раньше было.

Она этого уже не застала, и для нее ее студенческая группа была ее общиной. А помогать в общине полагается тому, кто нуждается в помощи – неважно, нравится тебе этот человек или нет.

И Валя помогала всем. Она, единственная, всегда все знала, понимала, читала. Она, единственная из группы, прочла от корки до корки все включенные в программу филологического факультета «кирпичи»: и «Тихий Дон», и «Хождение по мукам», и «Идиота» с «Братьями Карамазовыми». Прочла еще до университета и великолепно рассказывала.

«Хождение по мукам», кроме нее, не читала ни одна студентка из группы: перед экзаменом Валя пересказала им весь текст – на это ушло три с половиной часа, и, уходя, Лена Беднягина сказала: «М-да! Если б наши дорогие препы такие лекции нам читали!»

Чаще всех помогать приходилось Гале. А когда делаешь что-то для другого бескорыстно, невольно привязываешься к нему. И Валя была по-своему к ней привязана.

Ей ведь действительно было нелегко учиться. Очень нелегко.

Когда преподаватели на лекциях заводили речь о высоких материях: философии Достоевского, психологическом и нравственном подтексте в рассказах Чехова или проблемах современной семантики – у Гали соловели глаза, лицо приобретало сонно-тупое, покорное выражение. Обычно она спасалась тем, что начинала рисовать: птичек, вертолеты, котов, красавиц в пышных прическах. Рисуя, старательно притворялась, что пишет конспект, - получалось похоже: она бросала вдумчивые взгляды на преподавателя, старательно малевала бумагу.

Говорить относительно понятно и грамотно она могла только на самые простые бытовые темы: болтая в коридоре с сокурсницами, выглядела живым человеком – не хуже других. Любила неприличные анекдоты, сальности, была всегда не прочь поржать.

Но на семинарах и экзаменах – это было что-то ужасное. Студентки – а порой и преподаватели – задыхались от смеха, слушая ее.

Рассуждая на семинаре по Гоголю о Хлестакове, она заметила:

• Гоголевский Хлестаков олицетворяет тех пронырливых и пустозвонных либералов, поведение которых с психологической подкладкой заключает в себе конкретный урок.

Высказываясь о Грибоедове, изрекла:

• Грибоедов – писатель, драматург, яркий пример митрофановщины, излучающей вокруг классический тип благонамеренной глупости.

Разумеется, и писала она в том же стиле.

Были в группе студентки, обожавшие посмеяться: они на семинары с Галиным участием ходили, как на концерты Райкина.

Валя не смеялась: она жалела Галю. Выслушивая всю эту галиматью, она старалась понять: как Галя мыслит? Как у нее получается этот удивительный словесный понос – что там сломано внутри, в мозгах?

И Вале казалось: Галины «умные» фразы попросту скроены из отдельных, не связанных друг с другом – хаотически перемешанных – кусков чужой речи, где-то ею подхваченных, услышанных. Она очень любила умные слова, мудреные выражения – но понять их значение, придать им какой-то смысл была абсолютно не в силах. Получалась лишенная всякого содержания словесная трескотня – как у болтливого какаду, запоминающего отдельные звуки и потом переставляющего их в самых неожиданных сочетаниях.

И странное дело, Галя не могла понять – как ни пытались ей втолковать – что следует говорить проще, стараться понимать, что говоришь. Напротив, от семинара к семинару, от экзамена к экзамену ее речь становилась все напыщеннее и «научнее».

Она не способна была прочесть двух страниц мало-мальски серьезной книги, чтобы у нее не заболела голова: но и из этого немногого запоминала лишь поразившие ее дикарское воображение отдельные «красивые» фразы: так папуас вешает на шею пустую консервную банку, не догадываясь об ее истинном назначении.

Валя долго не могла понять, как Галя вообще могла поступить в институт и все-таки, пусть со скрипом, с многочисленными «хвостами», но переходить с курса на курс. Все же со временем она разглядела, что были и у Гали свои особые таланты, свои сильные стороны.

Пожалуй, самой яркой из них было замечательное умение подладиться к человеку, подстроиться под него: почувствовать, чего он ждет, чего ему хочется – и сделать это. Она так здорово умела поддакивать, смотреть в глаза, что многие преподаватели невольно становились снисходительней и говорили, улыбаясь: «Конечно, Андреева слабенькая студентка, но она такая хорошая, старательная девочка. Все-таки надо ей помочь!» И ставили «тройки».

Тем более, что в советском вузе каждая «двойка» – это проблема, прежде всего, того, кто ее поставил. А зачем создавать себе проблемы?

Где-то Валя читала, что инстинкты работают тем лучше, чем меньше над ними «надстроек»: человеческой психики, сознания, личности – всего, что делает человека человеком. И Вале казалось: эта способность угодить, подстроиться – что-то инстинктивное, животное. Ведь Галя совсем не интересовалась людьми, не стремилась их понять – но при этом удивительно умела угадать, что человеку от нее нужно, что ему приятно – конечно, если это был нужный человек.

Она потрясающе умела льстить. Когда на экзамене она начинала свой ответ словами:

• Я была на всех, на всех ваших лекциях! – произносимыми с восхищением и обожанием - и лицо преподавателя расплывалось в неудержимой самодовольной улыбке - всем становилось ясно: этот экзамен она сдала!

И еще одно свойство очень способствовало галиной удивительной «плавучести»: ее абсолютная аморальность, так ярко проявившаяся в истории с «найденными» на кафедре деньгами. Валя потом выяснила: их действительно забыл «Демидрол» – самый рассеянный человек в институте.

В таких случаях Галя становилась Вале противна, с ней не хотелось разговаривать, даже здороваться. Но продолжался этот приступ отвращения обычно не больше недели.

Она жалела Галю: ее так обидел Бог! Старалась в душе оправдать ее: она ведь как малое дитя – а разве все дети не аморальны? Нет, они до-моральны: так будет справедливее, правильнее. Значит, и она тоже не виновата.

Все-таки однажды Валя не разговаривала с Галей, даже не смотрела в ее сторону, целый месяц. Был у них преподаватель физкультуры, молодой атлет, глуповатый, сластолюбивый, позволявший себе вести себя со студентками очень вольно, отпускать двусмысленные шуточки. Валя его терпеть не могла; впрочем, она не выносила и самих занятий физкультурой.

Галя же их постоянно пропускала, и однажды у нее вышел «незачет». Но вскоре она торжественно продемонстрировала сокурсницам зачетную книжку с вожделенной записью. Она вся сияла и высокомерно посматривала на подруг. Вали в тот день в институте не было.

Когда же она пришла, Лена Беднягина прехладнокровно сообщила ей, что Галя получила «зачет» очень простым способом: пошла к физруку домой и «дала ему» – и он оценил ее «спортивную доблесть». Это все сама Галя им сообщила. И, кстати, «ей понравилось».

Валю тогда чуть не стошнило.

И все-таки она не осуждала Галю и продолжала натаскивать ее перед каждым экзаменом, каждым зачетом. Привязанность – великая вещь!

Но удержаться от слегка презрительного, покровительственного отношения к Гале не могла. А другие студентки и не пытались. Над ней откровенно смеялись, ехидничали, цитировали ее замысловатые речения и рассказывали о ней анекдоты: она была притчей во языцех филологического факультета.

Казалось, Галя не обижалась. Она была очень обидчива, но отходчива: вообще в ней ничего долго не держалось. И никто не догадывался, что в глубине души она страстно жаждет поквитаться со всеми, доказать всем и себе, что это именно она, Галя Андреева, и есть самый значительный, талантливый и даже умный человек – и эта жажда становилась в ней чем-то главным, определяющим.

Софья Михайловна Вайнер – хороший преподаватель – как-то сказала Вале:

• Вы, кажется, в хороших отношениях с Андреевой? А Вы знаете, что она бешено честолюбива?

        Валя засмеялась:

• Ну что Вы, Софья Михайловна: Вы ее совсем не знаете. Она как двухлетний ребенок!

Но та упрямо покачала головой, заглянула Вале в глаза своими печальными мудрыми выпуклыми глазами:

• Ах, милая: через мои руки прошли тысячи студенток! И, знаете, о чем я иногда думаю? Ведь мы ее тянем за уши: мы, преподаватели – а зачем? И ведь Вы тоже… Сколько раз я замечала: Вы с ней сидите часами – без Вашей помощи ее, конечно, давно бы отчислили.

          И вот я иногда думаю: а ну как она возьмет да пролезет в начальство? Сколько раз я это видела, если б Вы знали! Это же неандерталка, первобытный человек – извините, Вы к ней привязаны – но ведь это так.

         И кто тогда будет в ответе? Мы с Вами! Мы ее тянули, тянули – а куда-то вытянем? О-хо-хо!

Но Валя тогда не придала значения этим словам.

                                      .     .     .

Получив диплом, студенты брали распределения: почти сплошь в сельские школы. И, конечно, почти все сумели устроиться в городе. Поехали в село две девушки из группы: Ира Точилина и Валя Гликман. На выпускном играли в фанты, Валю заставили прыгать вокруг стола на одной ножке и кричать: «Я сосновская интеллигенция! Я сосновская интеллигенция!» Село, куда ее распределили, называлось «Сосновка».

О Гале же не стоило беспокоиться: у нее уже был жених, ответственный работник ЦК ЛКСМ Карелии, и Гале светила карьера по комсомольской линии. Хотя она как раз была из села, но оставалась в городе. Она весело смеялась, глядя, как Валя прыгает на одной ножке.

И на три года они потеряли друг друга из виду.

                                       .     .     .

Валя открыла глаза. Через щель в шторах виднелось небо, бледно-серое, с чуть заметной голубизной, и один клочок у горизонта – как ярко-алая заплатка. Потом по серо-голубому разлилось розовое, все ярче, ярче, и затем бледнее. Она перевела глаза на часы: уже шесть, пора вставать.

В умывальной окно было открыто, и громко, как оркестр, звучал шум сосен. Как хорошо умываться под этот шум: он омывает душу и она становится ясной и чистой. И мысли приходят тоже ясные и чистые, несуетные.

Всегда по утрам Валя думала о предстоящем дне, об уроках, о детях. Сегодня главным событием было Большое Испытание: очень беспокоила ее Ася Соколова.

В коридоре скрипнула дверь. Валя быстро прошмыгнула в свою комнатку, закрылась.

Она заканчивала свою трехлетнюю отработку в школе-интернате поселка Сосновка. Жила в самом здании школы, в пристройке: здесь когда-то помещались учебные классы, их пришлось закрыть; валина комната раньше была кабинетом автодела. Автодело давно не преподавалось; машину и все запчасти продали. Рядом, в такой же комнатке, за фанерной перегородкой, жил еще один «молодой специалист», историк Сергей Иванович. Умывалка – напротив, одна на двоих; там же «удобства». Утром главное не столкнуться с коллегой: непричесанная, в халатике, она его страшно стеснялась.

Зато теперь она вставала рано и успевала до занятий почитать, подумать.

Она причесалась, оделась, села за стол у окна. Взяла книгу, но в памяти всплыл один вчерашний случай.

Уроки давно кончились, она шла в свой кабинет. Увидела в углу группку мальчишек, третьеклассников. Двое наскакивали друг на друга; остальные стояли кружком, смотрели.

Она подошла: дрались Петя Богачев, задира и самый сильный мальчик в классе, и Сережа Пухов, очень добродушный полненький милый ребенок. Сейчас он был красен, как рак, взъерошен, смотрел волком. Петя форсил, старался держаться спокойно.

Сережа говорил:

• Вот как въеду по рылу – юшка потечет!

       Голос его дрожал.

       Петя ухмыльнулся:

• А ты достанешь до меня, шибдзик?
• Мой брат тебя уроет!
• А мой отец уроет твоего брата.
• Отцу пойдешь жаловаться?! Усыкался? Швабра длинная!
• Дохляк пухлый, сам усыкался!

Тут Сережа, зажмурившись, бросился вперед, молотя по воздуху кулаками, как мельница крыльями.

Валю развеселил этот диалог; она вышла вперед и остановила побоище, сказав:

• Брэк!

«Секунданты» весело засмеялись. Сережа еще больше покраснел, рванулся, отталкивая руку учительницы.

• Сережа, ты и со мной будешь драться?

Он отодвинулся, сунул руки в карманы, и с ненавистью, исподлобья глядя на нее, резко ответил:

• Нет, не буду: вы взрослая, я с вами не справлюсь!
• Только поэтому не будешь?
• Да, только поэтому!

Она ничего не сказала, открыла дверь кабинета, вошла. Что там дальше у них происходило, Бог весть. Особого вреда друг другу причинить они не могут: маленькие еще. В общем, ее эта сцена скорее позабавила.

Но сейчас вот вспомнилась, и Валя задумалась: а правильно ли она поступила? Из-за чего вышла ссора, она не знает, но точно можно сказать: виноват Петя. Он всегда всех задирает: он забияка, бретер. А Сережа – самый миролюбивый мальчишка на свете: чтобы вывести его из себя, надо очень постараться. Чем-то Петька его сильно задел: нашел слабое место.

Что же получается? Человека оскорбили. Человек защищает себя, дает отпор хулигану – чем это плохо? Кроме того, Сережа слабее, не любит и не умеет драться: это был, может быть, исключительный случай в его жизни.

А тут появляюсь я со своим дурацким «брэком» и превращаю все в шутку, в потеху для его одноклассников. Да ведь это хуже любых петькиных издевательств!

Для него-то дело было серьезное, очень серьезное. А я его подняла насмех. Зачем? Сама не знаю! И зачем я сказала это «брэк»? Вот уж: язык мой – враг мой!

Он мне грубо ответил? Конечно! А чего еще можно ожидать в такой ситуации? Сама виновата!

И какой отсюда вывод? Очень простой. Мальчишки дрались и будут драться, это естественно и это их право, если, конечно, драка не слишком жестокая. Не зная, из-за чего она, вмешиваться нельзя: не твое дело! Надо учиться уважать детей.

Она еще посидела, глядя на белое пухлое облачко, плывущее над лесом.

Это ее характерная черта с детства, она это знает за собой: каждое свое слово, каждый шаг анализировать, доискиваясь, правильно ли, справедливо ли поступила? И почему так: почему сказала то, сделала так - а как надо было?

Всегда ее за это считали малахольной, чудачкой, и она сама так о себе думала. Что делать? Все люди как люди, просто живут себе, а она непонятно в кого уродилась: ни в ерша, ни в ежа, ни в дикую кошку.

И вот теперь, когда стала учителем, оказалось: это качество нужное, педагогическое. Без постоянной рефлексии ничему нельзя научиться в работе с детьми.

Странное дело: то, что все, и она сама, считали странностями, недостатками, в работе с детьми оборачивалось достоинствами!

Она с детства была застенчива и одновременно страстно тянулась к людям, была полна интереса к ним. И потому жадно вглядывалась в людей, стараясь понять. И незаметно для себя стала наблюдательной, у нее развилась эмпатия: она безошибочно чувствовала внутреннее состояние человека, как свое.

Она вечно мечтала, витала в облаках – и это оказалось полезно! Потому что в педагогической работе, как выяснилось, нужно уметь видеть ребенка не таким, какой он сейчас – это еще не настоящий он, а только слепок, сырая глина, черновик – а таким, каким он будет, должен стать. Создать его сначала в своем воображении, и тогда ты сможешь помочь ему стать таким в действительности.

У Вали была ученица, Лиза Пахомова, очень неуверенная в себе девочка. Но Валя знала: она способная, умная.

Как-то писали сложную контрольную. Лиза, молитвенно сложив руки, твердила: «Хоть бы была «четверка»! Мамочка, хоть бы «четверка»!»

Валя ей сказала:

• А я уверена: ты напишешь на «пятерку»!

И она действительно написала!

На следующий день Лиза первая прибежала в класс, схватила листок с контрольной и даже подпрыгнула от радости.

• Вот, вы говорили – а я не верила!

С тех пор она стала увереннее в себе, смелее. И Валя радовалась: это и ее заслуга!

А как она была беспомощна в первые месяцы! Маленькая, хрупкая, с тихим голосом, совершенно не умевшая общаться с детьми. Как ей было мучительно тяжело!

Но оказалось: она умела учиться, меняться. И постепенно, медленно, спотыкаясь и падая, шла вперед.

Первый год почти не спала, готовилась к урокам по ночам, тщательно проверяла все письменные работы. Потом поняла: это не главное. Главное не то, что она, учительница, знает, говорит и делает, а то, что делают ученики. Надо так их организовать, чтобы им было интересно работать и чтобы при этом они росли, двигались. И еще - человеческие отношения с ними, это важнее.

И ни на минуту не отпускала ее школа. Ложась спать и вставая, в столовой и летом, во время каникул, она думала о своей работе.

Это было нелегко, она больше не принадлежала себе. Но радостно было сознавать, что ты уже что-то умеешь, что работа твоя успешна.

За три года она ни разу не была в театре, на концерте; книги покупала только нужные, педагогические; одежду – только такую, какую удобно носить в школе. Зарплата ее была 120 рублей: хватало только на еду, одежду и книги.

Все-таки она тосковала: хотелось в город. Ей нужны хорошие библиотеки, театры, круг общения.

А здесь, в селе, у всех – и у педагогов – свое хозяйство: огромные огороды, куры, гуси, свиньи. Они с Сергеем Иванычем – белые вороны. Больше и поговорить-то не с кем.

И все чаще она задумывалась: ей 25 лет – а ни семьи, ни детей, ни близкого человека. И никакой надежды на любовь, пока она работает здесь. За кого здесь выходить замуж? Холостые мужики в селе все пьяницы. А если б и протрезвели они – что ей с того? Тогда она могла бы их уважать – но не любить.

                                     .     .     .

Большое Испытание Валя придумала сама, вместе с детьми. Если у кого оценка к концу четверти или года неясная: между «тройкой» и «четверкой» или «четверкой» и «пятеркой» – тот должен на последнем уроке пройти Большое Испытание: ответить по главным темам курса, у доски, перед классом – как ответит, то и получит. Это интересно, и детям нравится.

В тот день на уроке русского языка в седьмом классе должны были отдуваться две девочки: Настя Пудонина и Ася Соколова.

На Большом Испытании класс всегда тихий; сидят, затаив дыхание, переживают за своих. Валя рада: воспитательный момент! И для обучения полезно: такое повторение пройденного лучше всякого другого – слушают, как завороженные. Но есть у Большого Испытания и большой минус: это, конечно, стресс. А ведь дети: психика еще неустойчивая.

Настя Пудонина, красивая девочка, тонкая и гибкая, как ветка ивы, с пшеничными волосами, в тщательно отутюженном школьном платье, белоснежном с оборочками фартуке, «отдувалась» уверенно. Она висела между «четверкой» и «пятеркой» и «четверки» не боялась: у нее почти по всем предметам «четверки», и родители добрые, ругать не будут, и сама Настя не честолюбива. Валя, строгая, в белой кружевной блузке и темной юбке, черные косы на голове короной, в очках, слушала с удовольствием. Настя села. Класс обрадованно зашумел. Валя, улыбаясь, выставила «пятерку».

К доске вышла Ася Соколова. Тоже в школьном платье, но старом и не по росту коротком; фартука на ней нет вовсе. Она тоже хороша собой: высокая, статная, румяная – русская красавица. Но застенчива. И ученица она несильная, и висит между «тройкой» и «четверкой».

И самое страшное: родители ее не только ругают, но и бьют – за оценки. Отец, мужик сильно пьющий, ей сказал: не будешь ударницей, опозоришь мою фамилию – летом никуда не поедешь, если такая дура, занимайся огородом – как раз по рылу крыльцо! А если все получится как надо, отец обещал зарезать бычка, продать, отправить Асю к тетке, в Крым. И целый год Ася мечтала об этой поездке: она деревенская девочка, никогда нигде, кроме областного центра, не была. И вот – все зависело от русского языка.

Ася начала отвечать о словообразовании прилагательных и глаголов. Она страшно волновалась, то бледнела, то заливалась пунцовой краской, заикалась. В классе - гробовая тишина. Даже хулиган и второгодник Леха Тришкин выпучил глаза и открыл рот от внимания.

Ася сбилась. Валентина Семеновна попросила ее разобрать примеры, записанные на доске: она приготовила их заранее, до уроков. Ася, совсем растерявшись, выделила в слове «уголовный» приставку –у- и корень –голов-, а в слове «передвинуть» корень  -перед-.

В классе кто-то охнул. Учительница внимательно смотрела на нее. Девочка осеклась, замолчала, опустив глаза; положила мел и указку и, сжавшись, села на место, стараясь сдержать слезы. В классе повисло тяжелое мрачное молчание. Все понимали: этот ответ даже не на «тройку» - на «двойку». В Крым не пустят, это еще полбеды, а к тому же отец так харю начистит – неделю на улицу не выйдешь! Накостыляет по полной программе – это как пить дать!

Учительница тоже молчала. Лицо ее было сосредоточенным, серьезным. Она спокойно внимательно оглядывала класс, многие под ее взглядом опускали глаза. Дети знали: Валентина Семеновна – очень строгая учительница, самая строгая в школе. Таких ответов она не прощает!

Валя взяла журнал, ручку; держа ее на весу и глядя на класс, сказала:

• Ну что, вы сами все слышали. Вы знаете, как училась Ася в этом году. Она, конечно, очень старалась… Что же мы ей сейчас поставим? Оценка должна быть справедливой! Ася сейчас ответила ниже своих возможностей, мы все это видели. Но мы ведь ставим ей то, что она заслужила за целый учебный год. Что же нам делать, как вы думаете?

Она видела устремленные на себя расширенные удивленные глаза детей, все головы поднялись от парт; Леха Тришкин еще больше раскрыл рот. Настя Пудонина робко подняла руку, тихо сказала:

• А давайте… «четверку»!
• Правильно, Настя, молодец! Ведь почему сейчас Ася так неудачно отвечала? Она очень волновалась! А разве справедливо ставить человеку плохую оценку за то, что он волновался?
• Не-е, эт неправильно! – авторитетно, басом, заявил Леха Тришкин, оглядываясь за поддержкой на класс, и все зашумели:
• Конечно! Неправильно!
• Вот и я думаю, что неправильно. И поэтому будет справедливо поставить Асе «четверку»: она ее заслужила своей работой в течение всего года!

Она выставила отметку и только тогда подняла глаза на Асю, на которую все это время старалась не смотреть. На секунду ей показалось, что она ослепла: ее ослепил, залил какой-то нездешний свет – он шел из глаз девочки. Это была не радость, не благодарность, не удивление – что-то, чему нет названия в земном языке.

Валя смотрела на это лицо, в эти глаза, не в силах оторваться. «Так вот ты какая! – думала она. – Вот какой ты можешь быть!»

Это продолжалось секунду, может быть, несколько секунд. Зазвенел звонок. Ася вскочила, выбежала из класса. Леха Тришкин первый вылетел из-за парты, завопил:

• Ур-ра! Робя! Даешь Крым, ё-ка-ла-мэ-нэ!!

И все тоже повскакали, зашумели, бросились к учительнице. Кто-то схватил журнал, разглядывал асину чудесную «четверку».

Валя улыбалась, отвечала на вопросы, смеялась и думала: «Может быть, это и есть награда? За бессонные ночи, одиночество, заброшенность, нищету… Достаточно ли мне этой награды?»

                                          .     .     .

Вскоре после возвращения в Петроза