ПИКОВАЯ ДАМА СУЗИТ ГЛАЗКИ... (продолжение)

(Продолжение)

 

Уже совсем рассвело, когда Виктор возвращался в общежитие. «Нахаловка» досматривала утренние сны. Засыпухи в слоеном тумане призрачными видениями выплывали на пути. Но склоны глубокого оврага, обсиженные ими, как мухами, в свете нарождающегося дня уже не внушали Виктору мистического страха. Тем более что в крохотных палисадниках заливались проснувшиеся раньше всех птицы, а сверху, со стороны парка им отвечали звонкие трели первых трамваев. Радость переполняла Виктора. Вечером его ждало новое свидание с Ксенией, и он уже сейчас жил сладостным его предвкушением.

Свиданий тех оказалось у них совсем немного. Недели не прошло, как Виктор остался ночевать у Ксении.

Жила она с бабушкой — подслеповатой, глуховатой старухой, согнутой годами. Виктор почему-то сразу пришелся ей не по душе. Наутро после первой их «брачной» ночи, когда он с наслаждением плескался на улице под рукомойником, бренча железным носиком, он вдруг услышал почти над самым ухом ржавый бабкин голос:

— Ходют тут, прохиндеи всякие, добро наше замают.

От неожиданности Виктор выпрямился, чуть не ударившись лбом о рукомойник. Согбенная старуха буравила его злым взглядом глубоко посаженных глаз.

— Чо пялишь-то зенки свои бесстыжие, — продолжала она скрипеть. — Чисто коршун, горлинку сцапавший…

— Баба, перестань! — одернула ее Ксения, выныривая из-под низенькой притолоки входной двери. — Чего ты к человеку прицепилась?

— Ничо!.. Явился, вишь, не запылился… — еще сильнее распалилась старуха и накинулась на внучку: — Ты тоже хороша, шалава! Ишшо не венчаны, не расписаны, а уже сразу в койку… с кем попало…

— Да не с кем попало…

Ксения нежно погладила голый торс Виктора и коснулась губами его шеи. А бабка, плюнув в сердцах, поковыляла к двери.

— Вот ужо я матери отпишу, как ты тут со всякими кувыркаисси… — слышалось ее возмущенное бормотание.

— Не обращай внимания, — успокоила Ксения. — Любит поскрипеть. Она и маму все время донимала: и то ей не так, и это… В конце концов достала — сбежала моя маманя от нее, на Дальний Восток.

— Что так далеко?

— А к бабушке. К матери своей и моей бабушке?

— А это чья мать-бабушка?

— Отцова, — пояснила Ксения и, как бы предупреждая следующий вопрос, сказала: — Погиб он. Авария на заводе, где он работал, случилась, вот его и…

— Извини, — смутился Виктор, не знал.

— Да ничего, давно это было. Мы хотели сразу же уехать, но мне надо было школу заканчивать. И бабку оставлять совсем уж одну после случившегося тоже как-то… В общем, так и жили, будто три сироты. У бабки чердак все сильней набекрень съезжал. Мамино терпение лопнуло, полтора года назад об эту пору она и уехала.

— А ты?

— А у меня институт, работа. Я хоть и заочно учусь, но ведь два раза в год на сессии оттуда сюда в такую даль не наездишься. И бабка опять же. Кроме меня, у нее никого больше не оставалось. Ладно, пошли завтракать… — легонько подтолкнула Ксения Виктора к двери.

Так и начали они жить вместе: никакими официальными узами не связанные, но фактически мужем и женой. Наверное, их любовный союз с юридической точки зрения являлся просто сожительством, но Ксении с Виктором было тогда совсем не до определения своего «статуса». Их захлестнул с головой вал страсти. Они с упоением отдавались друг другу, друг в друге растворяясь. И ничто, казалось, не могло омрачить их сладостного любовного помешательства. Разве что бабка…

Она-то как раз и стала той самой ложкой дегтя, которая портит бочку меда. Старуха то и дело возникала перед ними в самый неподходящий момент, что-то бормоча и пришептывая, буравя Виктора ненавидящим взглядом, от которого он невольно ежился и спешил скрыться с глаз долой. Но она снова и для него всегда почему-то неожиданно возникала в другом месте. Ее свистящее змеиное пришёптывание преследовало его даже на работе. Случалось, что и ночью она давала знать о себе. Уже почти достигнув любовного экстаза, Виктор в тишине ночной слышал вдруг за дверью их комнатушки непримиримый бабкин голос:

— И порются, и порются… Как кролики, ей бо! Скоро сетку на кровати порвут.

И Виктор, которому до вожделенного пика страсти оставалось всего несколько движений, при этих словах, как альпинист, потерявший точку опоры, обрушивался вниз. Ксения прыскала в кулак, возмущенно, хотя и не зло, кричала старухе, чтобы не подслушивала и гнала прочь. А Виктор как тот покалеченный альпинист долго еще не мог прийти в себя и начать новое восхождение.

Бабка, в конце концов, его достала. Виктор снял комнату, и они от бабки съехали. Виктор вздохнул свободно. Теперь, когда старая коряга уже не путалась в ногах, их совместное житье-бытье, верилось ему, станет совершенно безоблачным и солнечным, а любовный огонь никогда не угаснет.

Много позже Виктор Павлович в стихотворении одной поэтессы наткнулся на такие строки: «Нас греют только первые костры. Последние — сжигают нас дотла». И поразился тому, насколько это верно. И пожалел, что никто не сказал ему ничего подобного тогда, когда их с Ксенией костер еще только вспыхнул.

 

— …По молодости так часто случается, — продолжал мять пальцами пустой пластмассовый стаканчик Виктор Павлович. — Встретились, очертя голову бросились в объятия друг другу, а потом так же быстренько и безоглядно разбежались. Сначала ослепляет вспышка любовной молнии, в свете которой кажется, что вы теперь сплавлены воедино навсегда, а уже чуть погодя вослед сполоху — громовой раскат сомнения: а нужны ли вы друг другу вообще, готовы ли, что бы ни случилось, идти в одной связке… — Стаканчик выскользнул из его пальцев, покатился по столику. — Не сочти, Виктор, за старческое брюзжание в адрес молодых. Я это о себе говорю — о том из далекого прошлого балбесе, убежденном, что вся жизнь еще впереди и не надо спешить обременять себя разными там узами. Н-да…

Виктор Павлович замолк, снова ушел в себя…

 

Неужели и в самом деле это было только вспышкой, «солнечным ударом», помутившим их обоих? Но почему избирательная память не похоронила ту вспышку в своих глубинах как нечто случайное, не имеющее продолжения, а, наоборот, время от времени напоминает ему о тех днях, заставляя сжиматься сердце? Бог весть!

А тогда…

Жаркий костер их любви с искрами до неба полыхал недолго. На удивление быстро они насытились друг другом. Уже и постель все меньше сближала их. Даже наоборот, все чаще становилась причиной новых ссор.

Хотя чему тут удивляться, усмехнулся Виктор Павлович: сладкое без меры очень даже быстро оскомину набивает. С насыщением улетучивался любовный дурман, спадала розовая пелена. Взор очищался, становясь четче, контрастней, и то, что еще совсем недавно едва проступало где-то там, у горизонта, сейчас вдруг оказывалось перед самыми глазами во всем своем реально-конкретном бытовом черно-белом существе, и те мелочи-пустяки, которые оба они в любовном угаре просто не замечали, стали все назойливее и раздражающе напоминать о себе.

И обнаруживалось, что у каждого из них свои привычки, вкусы, свое понимание совместной жизни. И свой характер.

Они были разные. Ухоженный мальчик из интеллигентной семьи, где все вращалось вокруг него, а он привык принимать это как должное. И пролетарских корней девочка, рано лишившаяся отца и до срока ставшая самостоятельной.

Этой своей самостоятельностью Ксения ему и докучала больше всего. Она не выносила малейшего беспорядка. Каждый день мыла полы, посуда у нее блестела, все у нее было разложено по полочкам, знало свое место. Того же она и от него требовала.

Надо было подлаживаться друг к другу, учиться им, таким разным, жить вместе, отыскивая точки соприкосновения. Но это требовало немалого труда. Долгого, утомительного. А терпения не хватало. Да и особого желания, видимо, — тоже. Проще было все объяснить и утешиться спасительной мыслью, что, наверное, они просто не созданы друг для друга и с этим ничего не поделаешь.

Так и продолжали жить «задерихой» с «неспустихой». При этом Ксения становилась с каждым днем все раздражительней, срываясь часто по сущим пустякам. А когда он, пытаясь понять причину этого, набрался решимости и прямо спросил Ксению однажды, что с ней происходит, услышал в ответ, что она — беременна. Это было для него громом среди ясного неба…

 

— Наверное, вы правы, — услышал Виктор Павлович голос попутчика, снова выплывая на поверхность реальности из глубин памяти. — Мы тоже вот с Маринкой… Ну, живем мы с ней. Гражданская типа жена моя… Все, как вы говорите, и у нас было. Молния, потом гром… А дальше и вовсе не жизнь пошла, а нудный обложной дождик. Особенно когда забеременела. Все что-то ей не так. А уж если, не дай бог, где-то с друзьями посидишь, выпьешь, тогда и вовсе — тушите свет!

— Так она что у тебя — беременная?

— Маринка-то? Ну, да. Уже и срок порядочный.

— А ты, значит, к маме? От беременной зануды подальше, — с неожиданным вдруг сарказмом сказал Виктор Павлович.

Виктор смешался, опустил глаза.

— Так достала она меня…

— Из-за пьянки, что ли?

— Ну, что вы, — махнул рукой Виктор. — Приходил разок-другой выпивши. С корпоративов. А так я вообще-то не злоупотребляю.

— Понятно, — вздохнул Виктор Павлович и спросил: — А объясниться пытались? К консенсусу, так сказать придти?

— Да в последнее время только и делали, что отношения выясняли.

Виктор замолчал, задумался…

 

Выясняли… А тема в основном одна была: любишь — не любишь… Но поначалу, когда стали жить вместе (буквально через несколько дней после знакомства Виктор привел Марину к себе домой), такого вопроса не возникало. Только «любишь» — без вариантов! Сомнения пришли позже, когда стали привыкать друг к другу. Тут и выяснилось, что жизнь совместная у них вроде бы и одна, но смотрят они на нее и воспринимают каждый по-своему.

Виктору почему-то казалось, что любовь с ее пылкой, а то и вулканической страстью — это одно, а вся остальная жизнь с работой, коллегами, товарищами, бытовыми проблемами, наконец, — другое, нечто отдельное, как бы за скобками любовных отношений. С другой же стороны, и сами эти отношения, полагал Виктор, не должны касаться обыденности и бытовухи, должны концентрироваться внутри себя и сосредотачиваться на самих себе, быть «вещью в себе».

Марина же, вопреки этому доморощенному экзистенциализму Виктора, любовь не выделяла, не обособляла, не делала из нее «искусства для искусства», а воспринимала ее неотделимой частью жизни — той многоликой, многообразной, многокрасочной, реальной жизни, которой сама она жила здесь и сейчас и принимала такой, какая она есть. Наверное, не доставало ей романтизма. В отличие от Виктора, который любил время от времени воспарить над бренной землей в мечтательные выси, Марина от земли не отрывалась.

 

— Сделай то, сделай другое… — опять заговорил Виктор. — Иду с работы домой — звонит: купи по дороге хлеба, того, сего... Почему бы самой не купить? Не дай бог, после работы в паб заверну пивка попить — выволочка: думаешь только о себе, про меня наплевать… Ну, и так далее, в том же духе — каждый божий день. А как забеременела, так вообще «резьбу сорвало». Только и разговоров, что о будущем ребенке. Еще не родился, а уже целый склад детских вещей. Свет клином на нем сошелся. А я уже на десятом плане. Меня к себе вообще лишний раз подпускать перестала. О прежней любви одно воспоминание осталось…

— Н-да, обычное дело: любовная лодка разбилась о быт, — усмехнулся Виктор Павлович.

— Как вы сказали? — переспросил Виктор. — Разбилась о быт?

— Да это не я сказал — поэт Маяковский когда-то. Но так часто и бывает. Быт — река опасная. Поэтическо-романтической любовной лодке о ее пороги разбиться запросто. Поэтому плыть по ней, полагаясь на волю волн, чревато. Лодкой надо управлять. Хорошо управлять, искусно. Только далеко не каждый это может. Вот и бьются «любовные лодки», и тонут, так сказать, в пучинах быта…

 

Когда-то, подумалось Виктору Павловичу, он тоже со своей «лодкой» не сумел справиться. Впрочем, не сильно-то, наверное, и старался.

Сойдясь с Ксенией, он тогда не задумывался о дальнейших перспективах их связи. Тем более о том, что жаркий костер любви надо было превращать в ровно и надежно греющий семейный очаг. Только-только окунувшись в стихию самостоятельной жизни, он не помышлял ни о каком семейном очаге. И уж тем более не мог, да и не пытался, представить себя отцом ребенка. То есть теоретически признавал, что рано или поздно это, видимо, должно случиться. Но случится, надеялся, в неблизком пока будущем. А, стало быть, зачем заранее становится рабом семейных уз. Он не был готов ни к чему такому, не испытывал к тому потребности, и когда смутное далекое «завтра» вдруг начало стремительно превращаться в конкретное реальное «сегодня», испугался, запаниковал.

Как они будут жить со всеми этими пеленками-распашонками без собственной крыши над головой, нормального материального достатка, сами еще толком не встав на ноги? Ксении же вот еще институт надо закончить… Но Ксения к его увещеваниям, показалось ему, отнеслась как-то слишком легкомысленно. Дескать, ничего страшного, они оба молодые, есть силы и здоровье, преодолеют трудности… А когда он предложил избавиться от будущего ребенка и пожить пока для себя, пришла в ярость — кричала, что лучше убьет себя, что и ему тогда лучше не жить.

Он отступился. Но трещина разлада начала стремительно расти, с треском разрывая ткань их отношений. Домой вечерами уже не хотелось, и он стал «задерживаться» на работе, хотя не так еще давно едва досиживал до конца смены в предвкушении новой встречи со своей «прекрасной Ксенией», как он ее называл. В выходные томился от вынужденного пребывания в одном помещении с Ксенией. Он смотрел, как все заметнее растет и округляется ее живот, как она дурнеет лицом, и его охватывало уныние. Иногда они выходили погулять. Ксения брала его под руку, приваливаясь к его плечу. Он чувствовал, какая она становится тяжелой, и ему это было почему-то неприятно. Казалось, что прохожие кто с подозрением, а кто с насмешкой косятся на них, и он невольно убыстрял шаг, вызывая протест Ксении: «Куда ты мчишься, я не собираюсь за тобой бежать!» Ей не хотелось сидеть дома, и она тащила его то в кино, а то и в театр. Он молча подчинялся, хотя испытывал настоящие муки, оказываясь рядом с нею в свете яркого освещения при большом скоплении народа, и с нетерпением ждал, когда в зале погаснет свет.

Ксения — не слепая же! — конечно, видела, чувствовала, что он тяготится ею, оттого злилась еще сильнее, устраивала сцены, доходящие до истерик, и теперь уже сама требовала объяснений. А он и рад бы, но не знал, как это лучше сделать, какие слова найти. Да, откровенно говоря, и не понимал отчетливо, что происходит в последнее время с ним, с ними, во что превращается их любовь.

А ведь, не смотря ни на что, он продолжал любить Ксению. И все было бы замечательно, если бы не этот некстати возникший и чуть ли не на глазах увеличивающийся живот, если бы все вернулось на круги своя, когда они любили только друг друга и никого больше вокруг для них не существовало… Но теперь-то как раз уже и «существовало», и с этим приходилось считаться. Во всяком случае, Ксения требовала считаться. И не просто требовала, а делала это главным смыслом их теперешней жизни, чем еще сильнее выводила из душевного равновесия.

 

— Значит, говоришь, у Марины твоей свет клином на еще не родившемся ребенке сошелся?

— Ну да, — вздохнул Виктор. — А когда спрашивал — ну, и кто теперь кого любит — не любит? — обижалась. Говорила: как ты можешь сравнивать? Ты, говорит, теперь меня вдвойне должен любить. Нормально, да!

— Что ж, знакомо… И я думаю, что в этом своем ожидании будущего ребенка — все женщины одинаковы. Основной инстинкт движет ими в это время.

— Инстинкт?

— Да. Материнский инстинкт, инстинкт продолжения рода. Нам, мужикам, не всегда удается это вовремя распознать, проникнуться, — сказал Виктор Павлович и спросил: — А ты сам-то как к своей будущей роли отца относишься?

— Уже, получается, никак, — невесело усмехнулся Виктор. — Роль у меня отобрали.

— А до тех пор?

— В общем-то, нормально. Дело естественное. Конечно, неплохо было бы повременить пока, но раз уж случилось… Не я первый — не я последний.

«Вот так!.. С философским спокойствием воспринимает, как данность человеческой природы», — с удивлением и уважением подумал Виктор Павлович. И невольной обидой. На себя — того, прежнего, растерявшегося до гнетущего испуга в подобной же ситуации.

— Я понимаю, что дети многое в жизни меняют, — продолжал Виктор. — И я бы, наверное, тоже проникнулся, по другому стал относиться… Но не успел. Пиковая дама уже сузила глазки…

— Что? — не понял Виктор Павлович.

— Да это я так, стишок один вспомнил: «Пиковая дама сузит глазки — жизнь пойдет, как поезд, под откос…» В общем, не успел…

 

…Остаток ночи Виктор провел у Пашки в общаге. Ворочаясь на надувном матрасе, брошенном прямо на пол, он долго не мог уснуть, переживая, что его так беспардонно, на глазах приятеля не пустили в собственную квартиру. «Ладно, — думал он, засыпая, утром разберемся…».

— Ну, и как спалось в чужих стенах? — спросила его Марина с холодной издевкой по возвращении.

И эти слова, и тон, каким они были сказаны, Виктора прямо-таки взбесили. Он шел поговорить по душам. Собирался, конечно, донести до Марины обиду за вчерашний прием, но в итоге рассчитывал помириться. И тут прямо с порога, будто ледяной водой окатили. Или пощечину влепили. Покорно подставлять другую щеку ради примирения Виктор не собирался.

— А как тебе без меня — в моих стенах? — в тон Марине ответил он.

Марина вспыхнула, закусила губу. На ее глазах показались слезы. Слова Виктора попали в цель. Он знал, что это было уязвимым местом Марины.

Она давно не ладила со своими родителями. Особенно с отчимом, самодурствующего пошиба мужиком. Сама девушка с характером, она не хотела прогибаться под ним, уступать его властолюбию, как ее мать. Так что нашла у них коса на камень. Только искры летели!

Встреча с Виктором оказалась для Марины, помимо вспышки нежданно нагрянувшей любви, еще и настоящим спасением от деспотизма отчима. У Виктора, в его квартире, она была счастлива не только от любви, но и от той свободы, какую не испытывала едва ли не с детства, до тех пор, пока не разошлись отец с матерью. Марина успела привыкнуть к этим стенам и считать их чуть ли не родными, и о возвращении в родительские пенаты даже думать не хотела. О чем и Виктору признавалась.

И этот его прозрачный намек на то, кто в доме хозяин, больно ранил Марину.

— Хорошо, — сказала она, справившись с собой, — я не стану тебя долго обременять…

— Что, домой вернешься? — сказал Виктор, заранее зная, что уж этого точно не будет.

— Да какая тебе разница? — огрызнулась Марина. — Найду, где голову приклонить.

Виктор с сомнением посмотрел на ее живот. Марина перехватила его взгляд, сказал:

— Заодно и от этого тебя избавлю. Чтобы ничего тебе обо мне не напоминало. Будешь приводить сюда, кого заблагорассудится. Ты ведь давно этого хотел?

Лучше бы Марина этого не говорила. Чего-чего, а повода усомниться в своей верности Виктор не давал. Его заколотило от явной, а потому и еще более обидной несправедливости. Он заметался по комнате, доставая дорожную сумку, швыряя в нее свои вещи, туалетные принадлежности, документы… «Пропади ты пропадом!.. — пульсировало у него в висках. — Сам уйду, уеду… Будем считать, что ты меня из моего же собственного дома выгнала…»

Марина молча наблюдала за ним. Виктор, закончив сборы, направился к выходу. Уже переступая порог, бросил, полуобернувшись:

— Я сам уйду. А ты — живи! Надеюсь, без меня тебе будет лучше.

И услышал вослед уничижающее:

— Бежишь? Трус и предатель! И не любил ты меня никогда. Только картину гнал!..

Виктор дернулся, как от удара хлыстом. Надо было бы, наверное, остановиться, ответить, и самый, пожалуй, подходящий момент был для того, чтобы отыграть все назад, а потом и добиться мировой. Но он уже закусил удила, и путей к отступлению не видел…

 

— …Понимаю, — сказал Виктор Павлович. — Я вот тоже когда-то «не успел». Ни понять, ни удержать. Однажды с работы вернулся — а Ксении нет. Только записка на столе: больше так не могу, прощай, не ищи …

 

…А накануне они очередной раз поссорились. Ксения стала допытываться, как бы он хотел назвать будущего ребенка. На что Виктор хмуро ответил, что никак, да и вообще рано ему пока об этом думать. «Смотри, — с какой-то непонятной ему угрозой сказала Ксения, — как бы поздно потом не было». Виктор недоуменно посмотрел на нее и услышал: «Ты можешь остаться без нас обоих. Если расстанемся, то не увидишь больше ни меня, ни его, — положила она руку на живот. — Никогда.

Особого значения этим словам он не придал, а потому не бросился искать Ксению по горячим следам. Да и уверен был, что дальше бабкиной хибары в Каменских трущобах не уйдет. Пусть, подумал, пропсихуется, остынет, а там, надеялся, само собой все и рассосется. Но ошибся.

Он тщетно прождал возвращения Ксении несколько дней, а потом отправился к бабке. По дороге думал, как и что надо ему сказать, чтобы восстановить отношения. Вот и знакомый тупичок, засыпуха, полузасыпанная сугробами грязного снега. Он постучал в дверь. Услышал бабкино скрипучее «кто там?», откликнулся. Долго не открывали. Наконец впустили.

— Чего пришел? — неприязненно спросила бабка.

— Да я… Ксению можно?

— Как это — можно? — с подозрением поглядела на него старуха.

— Ну, она у вас?

— А чегой-то у меня? Ты ж ее, охальник, увел, а теперь спрашиваешь? Это я тебя буду спрашивать: где она, куда ты дел мою девочку?

Бабка стала грозно надвигаться на него.

— Поругались мы, — вынужден был признаться Виктор. — Она и ушла. Я думал — сюда.

— И молодец, что ушла! Неча ей с тобой делать, — похвалила внучку бабка, но Виктору категорически заявила: — Только у меня ее не было.

— А где она тогда — не знаете?

— А и знала бы — не сказала! — отрезала бабка, тесня его к выходу.

Он выбирался наверх к Центральному парку и растерянно соображал, где ж ему теперь Ксению искать. Вспомнил, говорила она что-то о матери, уехавшей на Дальний Восток к сестре. Но искать человека на такой огромной территории еще бессмысленней, чем иголку в стогу сена. А спросить Ксению, в какой именно город или поселок уехала ее мать, не удосужился. Да и ни к чему это ему было.

 

(Окончание следует)