Душевный санаторий

— Придётся обождать пять минут, — сказала Косте румяная повариха, — Иди, покури. Я тебя позову.

Костя вышел из здания кухни, посмотрел на затянутое серыми тучами небо и глубоко вдохнул пахнущий хвоей воздух, что было особенно приятно после миллиона смешавшихся запахов из огромных алюминиевых кастрюль. Он достал из кармана куртки сигареты и закурил. Увидев завистливые взгляды стоявших рядом двух парней в серых халатах, Костя хотел было их угостить, но вспомнил, что ему, как жильцу четырнадцатого отделения, с пациентами из других корпусов заговаривать запрещено. Помогать с доставкой еды по корпусам разрешали только самым адекватным, идущим на поправку, но всё же. Да и сигареты им выдавали. Правда, всего две штуки в день.

Костя помогал работницам своей столовой добровольно, ему это посоветовал Юра. Юра страдал и наслаждался биполярным расстройством, и, во время депрессивных фаз, всегда приезжал на пару недель отдохнуть сюда, в Белоисточинскую психиатрическую больницу, которую ласково называл «душевным санаторием». Так что, опыт в борьбе с депрессией, с которой сюда и прибыл Костя, у Юры был.

— Важно чувствовать себя полезным, — объяснял он Косте, — Полезным и занятым делом. Всегда нужно чем-то заниматься, иначе обратно укатишься в болото. Обычно, я сам им помогаю развозить, но в этот раз возлагаю эту почётную миссию на тебя. Это кажется мелочью, но теперь ты будешь знать, что, как минимум трижды в день, ты кому-то очень нужен.

И это действительно работало. Костя понимал, что просыпаться нужно хотя бы за тем, чтобы привезти завтрак своим товарищам по несчастьям.

На обед был перловый суп и макароны с котлетами. Перловку Костя переваривал с трудом, а вот волшебства больничных макарон он не понимал. Они явно были самыми дешевыми. Вероятнее всего, с подсолнечным маслом, чтобы не слипались. Но при этом они были самыми вкусными, что он ел.

— Опять страдаешь? — спросил Костю сидевший с ним за столом Паша и протянул мельницу с перцем, — Попробуй. Может так суп проще пойдёт.

Костя улыбнулся. Паша был его сопалатником, и смотреть как он поправляется было приятно. Он лёг сюда из-за проблем с феназепамом, а точнее — из-за проблем с его отсутствием. Паша покупал его без рецепта — знакомая работала в аптеке. Поначалу принимал в качестве снотворного и снимал им тревогу, но потом подсел. Через какое-то время знакомая из аптеки ушла, а те бесы, с которыми Паша боролся, вернулись и привели своих друзей: он не мог спать, тревоги и страх пожирали его, он постоянно чувствовал себя невероятно уставшим, тряслись руки, всё он делал заторможенно. Когда Паша понял, что не может ни на чём сконцентрировать внимание, а память подводит его всё больше и больше, позвонил маме и попросил куда-то его положить. В день заселения Паша разбирал свою небольшую сумку с вещами несколько часов. Пытался рассказать о себе, но часто повторялся, забывал, о чём говорил. Потеряв мысль в очередной раз, он медленно махнул рукой и сказал:

— Давай потом, когда-нибудь же полегчает.

И Паше полегчало. Через несколько дней он начал спать. Через неделю даже заснул во время процедур, хотя и лежал максимально неудобно — вены на руках у него почти не просматривались, поэтому капельницу ему ставили в ногу.

Он начал разговаривать. Рассказал, что любит китайский чай, особенно молочный улун; что обожает группу Def Leppard и джаз; что его жена сейчас лежит в другой психиатрической больнице из-за попытки покончить с собой; что он уже пять лет не принимал героин; что хочет принять участие в экспериментальной программе лечения гепатита.

— Подвезти тебя завтра в город? — спросил Паша.

Костя протёр платком лоб. Из-за побочных эффектов антидепрессантов он ужасно потел, особенно, почему-то, во время еды.

— Спасибо, откажусь. Ужасно некомфортно чувствую себя вдвоём с другим парнем в машине, где негритяночки томно стонут «sex and jazz». Не для тебя, Паха, моя розочка цвела.

Паша засмеялся.

— Не боись, в этот раз включим что-нибудь не такое романтическое.

— Извиняй, Паш, — Костя пожал плечами, — Я уже с Большим Олегом договорился.

Олегов в группе было двое, поэтому их пришлось заклеймить кличками — Олег Большой и Олег Малый. И, не смотря на одинаковое имя, они были различны во всём: Большой Олег говорил и смеялся так громко, что в оконных рамах звенели стёкла. Он много шутил и находил о чём поговорить с каждым. Олег Малый же был скромен и тих, говорил редко. И то, в основном, на сеансах групповой терапии, если уж совсем не получалось отвертеться. Олег Большой был высоким и полноватым, Малый — худым и низким. Глаза Большого искрились жизнерадостностью, а взгляд Малого выглядел потухшим.

Объединяли мужчин их проблемы — разные по симптомам, но имеющие одну причину. Малый Олег пытался избавиться от панических атак и беспричинных слёз, которые никак не шли сорокалетнему мужчине. Он обратился в больницу после того, как сам не понимая отчего, заплакал прямо за станком на работе. На удивление, мужики над ним не смеялись — попытались успокоить, попросили начальника цеха отпустить Олега домой отдохнуть. Дома он расплакался снова и, прижавшись лицом к плечу обнявшей его жены, повторял: «Прости, я просто устал... Я сейчас перестану, просто я что-то очень сильно устал...»

Для Большого Олега же психиатрическая больница была последней надеждой в борьбе с экземой. Он обошёл всех специалистов в городе и области, платных и бесплатных, и все они не могли найти причину заболевания. По итогу, очередное светило, разведя руками, сказало: «Я не знаю. Просто не знаю. У меня одно предположение — психосоматика. Попробуйте отдохнуть, что ли». Так Большой Олег и оказался в душевном санатории. Когда он приехал, сыпь покрывала почти всё его тело — руки, грудь, живот, спину. Через месяц болезнь начала отступать. Во всяком случае, внешне.

— Это, Костян, я тебе скажу почему, — говорил он, когда они втроём курили в беседке, — Это всё трижды сраная задолбанность.

Не согласиться было трудно. Большой Олег уже на протяжении многих лет батрачил на двух работах без выходных и почти сутками. Представив себя на его месте, Костя понял, что больше месяца бы так не протянул. Да и месяц-то вряд ли.

— Я тут первые дни, едрить, вообще не понимал как это так: тебя будят чуть ли не материнским шепотом, кашкой кормят, никуда бежать не надо. Книжки читай, едрить, гуляй, на белочек смотри. Это же обосраться.

— Даже уезжать не хочется, — улыбнулся Костя.

— Вообще, — согласился Олег.

— Может тебе одну работу оставить?

Олег невесело усмехнулся.

— А кто младшенькой квартиру возьмёт? Отдохнул и, пока, хватит. Главное, хера ли, причину выяснили, и зашибись.

— А ты, Олеж, — обратился Костя к Малому, — Отдохнуть чуток не думал?

— Ипотеку выплачу, так отдохну, — ответил Малый и затянулся сигаретой.

С минуту помолчали.

— Сосиски будешь с нами сегодня жарить вечером? — спросил Костя приунывшего Большого.

— А как же. Будто вы там без меня костёр развести сможете.

Блики закатывающегося солнца розовыми огоньками играли на волнах Белоисточинского водохранилища. Весело трещал костёр, вздымая в воздух снопы искр. Пламенеющие сосновые шишки выглядели как какие-то волшебные переливающиеся разными оттенками красного цветы.

— Ну что, ребятули, — обратился ко всем Денис, — винца никто не хочет?

— Винцо, да с антидепрессантами?.. — нахмурился Костя.

— От стаканчика не помрём. Ну что, кому?

— Динь, ты же в завязке, какое вино? — спросил Паша.

— Я не удовольствия ради, а эксперимента для. Месяц не пил, и уже пару недель не тянет. Глядишь, так от стаканчика в неделю ничего и не случится.

Дениса сюда привезла жена. Он пил. Пил давно и сильно, но последние полгода просто безбожно.

— Когда вы в последний раз употребляли алкоголь? — спросила Дениса психолог во время первого разговора при заселении.

— Минуты три назад. За дверью, — ответил Денис.

Его прокапали. Он единственный не уезжал весь месяц домой на выходные, чтобы не сорваться. Когда-то заядлый рыбак, он много рассказывал о разных интересных случаях на рыбалке; о необычных уловах; о весёлых неудачах. Но все рассказы были минимум пятилетней давности — ни одной вылазки на реку за последние годы он вспомнить не мог.

— Плеснёшь мне? — спросила Катя и протянула Денису белый пластиковый стаканчик. Она сидела на стуле, вытянув ноги почти к самому костру, так близко, что языки пламени лизали подошвы её сапожек.

Денис налил ей вина, она сделала глоток и вдохнула:

— Как же хорошо...

— Кать, у тебя подошва плавится, — заметила сидящая рядом с ней Лена.

Катя сперва отдёрнула от костра ноги, а потом засмеялась и вернула их почти в прежнее положение.

— И чёрт с ней! Хоть весь мир сгори, ничего страшного.

Катя пыталась покончить с собой. Её молодой человек в очередной раз ушёл, вновь оставив Катю одну с двумя маленькими детьми. Она проплакала несколько дней. Потом отвела детей к бабушке, объяснив, что ей нужно уехать на несколько дней. Сама же вернулась домой, опрокинула в себя несколько горстей таблеток, запив их водкой, и легла умирать. Она работала медсестрой, поэтому понимала, как всё произойдёт, и почти не боялась. К её несчастью, домой вернулась причина всех её страданий, которая и вызвала скорую. Ей сделали промывание желудка, несколько дней проследили за состоянием, а потом отправили в душевный санаторий. А завтра Катя поедет домой, к любимому мужчине и детям.

Было довольно тепло. Изредка можно было даже заметить комара, одного из первых в этом году. Все молчали и вслушивались в наступающую ночь.

— Удивительно, конечно, — прервал тишину Большой Олег своим громогласным голосом, — Я думал, когда сюда ехал, что тут одни психи пришибленные будут. А вы все такие нормальные ребята. И девчата, конечно! Девчата тоже ничего!

Все засмеялись. Они действительно подружились за это время. Разных возрастов, профессий, интересов и судеб люди. Но объединяло их одно — все они, так или иначе, были несчастны. Но совсем скоро всё исправится.

— За нашу новую и счастливую жизнь! — подняла свой стаканчик Катя.

— За новую жизнь! — повторил Денис.

Все чокнулись стаканчиками — с вином, с соком, газировкой.

И снова замолчали. Они смотрели на звёзды, и каждый думал о своём, но, на самом деле, об одном и том же.

«Скоро всё изменится. Скоро всё станет хорошо».