Пацифист
Моя жена, образцовая многодетная мать, видит этот сон часто. Она убеждена, что это сцена из ее жизни. Свой рассказ она обычно начинает словами: ”Последний раз я умерла так: вижу перед собой коридор...”
По серому бетонному мимо серых бетонных стен под серым бетонным потолком шагаю, вслушиваясь в свои шаги - шаги живого, оставшегося в живых человека. Солнечный свет проникает сквозь щели- окна под самым потолком я чувствую запах сырости, невысохшего собственного пота, чей-то крови и я понимаю, что в моем мозгу есть только одно ощущение,- или мысль:”Я больше не хочу убивать! Не хочу убивать! Не хочу убивать!” По-немецки это звучит короче и вторит в такт шагам. Потом я слышу эхо моих шагов. Не было и появилось... Нет, это не эхо. Эти шаги чаще и человек, идущий где-то поблизости, легче меня и, наверное, ниже. И сапоги ему велики, поэтому слегка шаркает ногами. Останавливаюсь, не дойдя шага до угла. Через несколько мгновений из-за него высовывается дуло автомата. Я хватаю его рукой и, - мне не трудно, совсем не трудно его удерживать, - не даю выстрелить в меня действительно невысокому, тщедушному человеку в серой шинели. Эта шинель ему длинна, и рукава длинны и весь бы он был смешным, если бы не ненависть в его глазах не ко мне, а к врагу и бешеное желание направить дуло в меня и нажать на спусковой крючок. Но я не хочу, не хочу, не хочу больше убивать и, поэтому просто держу автомат дулом вверх, надеясь что он обессилеет, но он дергает, выдирает его у меня из рук и, не сумев, нажимает пальцем на этот чертов крючок и пули бьются в потолок, выбивая в нем выщерблины и одна пуля рикошетом отлетает в лицо этому маленькому чужому человеку и он отпускает автомат и падает медленно, удивленно и нелепо. Я не хочу больше убивать, но он умер. И я иду наверх. Там наверху светит солнце и я выхожу из подвала и поднимаю руки вверх и щурюсь от света. Но никому нет дела до меня. Может оттого, что на моей шинели спороты погоны, может по какой-то другой причине, но какой-то здоровый парень показывает мне на доски у выхода из подвала и говорит что-то, махнув рукой вперед. И я беру эти доски, взваливаю на плечо сколько могу и несу, пока не вижу какой-то сарай или ангар, который спешно кроют досками, потом красят темно-зеленой краской и укрывают сверху листами гремящего негнущегося железа. Я сваливаю доски у стены - вернее у того места, где должна быть стена, а пока стояли опорные столбы, а вокруг них зеленеет трава, а на ней валяются стружки, свежие опилки и пахнет этой весной , когда зелень зеленая, а синева неба такая синяя, что синей и не может быть и чувствую радость просто от того, что я живу и больше никого не убиваю и вдруг вижу человека, который заносит над моей головой лопату и глаза мои заливает красный цвет, такой, что красней и не бывает и все проваливается, и я уже понимаю, что не буду больше никого убивать, потому что убили меня.
09.99.