THE ROAD TO HELL
Я не сплю третий день. Бессонница не изматывает меня. Я не чувствую себя усталым. Я просто начинаю терять чувствительность. Час за часом, километр за километром, я наматываю по ночному Питеру круги. То ли бегу, то ли догоняю. В те редкие мгновения, когда мне кажется, что меня начинает клонить в сон, я останавливаю машину, быстро, чтобы не вспугнуть, опускаю сидение и замираю. Я замираю в надежде, что сознание отключится, и я поймаю хотя бы несколько минут если не сна, то хотя бы забытья.
Я открываю глаза. В окно бесцеремонно стучит сотрудник милиции:
— Документы!
— Добрый вечер.
— Добрый вечер, документы.
— Пожалуйста.
— Употребляли?
— Что именно?
— Алкоголь, наркотики.
— Даже если да, то, что тогда?
— В машину пройдите.
— Не хочу, лениво. Сержант, у меня все в порядке. Просто не спится.
— Понятно, держите...
Он уходит. Патрульная машина, как павиан перед случкой, распугивает своим ревом встречные машины и, залихватски развернувшись через две сплошных, исчезает где-то сырой пустоте изломанных улочек. Я смотрю на часы — я спал 15 минут. Облизываю губы. Завожу машину и медленно качу в сторону центра. Хочется быть одному, но не в одиночестве. У психологов есть такая формулировка — публичное одиночество.
Я гоню свой «сарай» посередине проезжей части, в ушах бьется Крис Ри — «Looking for the summer». «В поисках того самого лета». Того.... Машина замирает на светофоре.
Спать не хочется. Я делаю музыку громче. Настойчивые аккорды «The Road to Hell» вселяют в организм ощущение внутренней... не свободы, а какого-то освобождения и легкости. Я втаптываю педаль газа до упора в пол, и почти три тонны железа уверенно, сжавшись в тугую пружину, выбрасывают меня вперед с первым проблеском зеленого сигнала. Я проношусь по набережной вдоль Эрмитажа, чуть скрипнув протекторами по горбинке моста.
На самом деле, это длится уже неделю. Я боюсь ложиться в кровать. Как только наступает тишина, там, где-то в груди, появляется большая боль и чувство огромной беды. Сразу становится невозможно ни спать, ни дышать, ни просто существовать. Первые дни я старался загонять себя в усмерть, чтобы, придя в квартиру, просто вырубаться от бессилия. Но это не помогает. Как только наступает тишина, все возвращается.
Я наматываю по 300 километров за ночь, опустошая бак за баком. Я захожу в какие-то ночные кафе, заезжаю на заправки. Я боюсь оставаться один, только движение хоть как-то спасает меня. Мне удается выхватить пару часов сна.
Я стою под душем, как пьяный, упираясь одной рукой в стенку, другой — поливая себя из шланга. Мне нужно взбодриться. Я меняю температуру воды от ледяной до кипятка. Мне нужно разбудить свои ощущения. Я потихоньку убираю холодную воду, доводя горячую воду почти до кипятка. Какое-то время я терплю молча, потом я начинаю кричать. Я обливаю себя холодной водой. На какое-то время это дает мне возможность начать чувствовать происходящее.
Я пью кофе такой крепости, что у меня начинает ныть желудок. Секретарша смотрит на меня с сожалением и пытается предложить таблетки. Она думает, что я просто перепил.
Я перепил? Я переел? Я пережил... Я изжил себя. Я убил себя и свое умение чувствовать и переживать. Ну тогда... ну тогда почему же так тяжело дышать и жить?
Я сижу, как дешевом американском кино, на заправке где-то на одном из наших питерских шоссе. Я уже настолько одурел, что даже не до конца понимаю, как и откуда я доехал сюда. Внезапно я чувствую, как тяжесть наваливается на меня. Я подхожу к продавщице, или как их там называют на заправках: — «Девушка, по-дурацки звучит, очень худо мне. Вот 50 баксов, можно поспать у Вас в подсобке?». Она с искренним сожалением смотрит на меня. Оглядывает в окно мой джип. — «Конечно. Только я Вас разбужу около семи, до пересменки».
Я подкладываю под голову какую-то куртку и мгновенно исчезаю в шуме какого-то многоголосья. Внезапно — детский смех и шлепанье босых детских ног. Я открываю глаза. Хочется застонать и закричать в голос. Боль где-то там внутри меня. Я падаю на колени и начинаю молиться: «Господи, боженька мой, Христа Ради. Прости. Грешен. Каюсь. Отпусти. Нету сил. Не могу». Слезы льются. Они заливают мне лицо и стекают по шее. Я еще что-то продолжаю говорить, когда открывается дверь и на меня испугано смотрит продавщица. Я встаю, машинально взглянув на часы — 15 минут сна. Молча выхожу из подсобки. Захожу в туалет и долго мою лицо холодной водой.
— Можно попросить кофе?
Она включает кофе машину и прибавляет звук в приемнике. Джо Дассен. «Индийское лето». И на фоне его французского звучит русский текст:
«Представляешь то, как я был счастлив в то утро, так никогда не было.
Держась руками, босые мы шли по пляжу, похожему на этот.
Осень уже пришла, но было еще тепло и уютно.
Говорят, такого лета нет нигде, только здесь, на севере Америки.
Там его называют — «индийское лето».
Все было простым, милым.
На тебе было длинное платье, и ты словно спорхнула
С чьей-то трогательной акварели.
Память возвращает и возвращает меня в то утро,
И слова, которые я нашептывал тебе,
Я помню и через год, и через век, и через вечность.
Все будет только тогда и так, как хочешь этого ты.
Навсегда ты будешь любимой,
Даже после того, как наша любовь уснет.
На это утро будет похожа вся твоя жизнь.
Она будет в цветах и оттенках того, нашего индийского лета.
Сейчас уже столько пролетело с того дня
Но не для меня. Ничего не кончилось
Для меня. А для тебя? Где ты, что ты, с кем ты?
Волна накатывает, но не достигает берега.
Она, как и я, ослабев, возвращается обратно.
Я и волна, песок нас объединяет.
Забыть невозможно те вечера и прибой,
Радость, счастье, утренний бриз наш с тобой. Я помню и через год, и через век, и через вечность.
Все будет только тогда и так, как хочешь этого ты.
Навсегда ты будешь любимой,
Даже после того, как наша любовь уснет.
На это утро будет похожа вся твоя жизнь.
Она будет в цветах и оттенках того, нашего индийского лета.
Я упираюсь руками в столешницу. Мне хочется со всей силы удариться лбом. Я чувствую, как трясутся мои руки. Я с трудом допиваю кофе, и сажусь в машину. Девушка с заправки догоняет меня и возвращает мне мой полтинник «зелени». Я выруливаю на шоссе. Я открываю все окна. Я жму на педаль газа. Я включаю на полную громкость музыку.
«The Road to Hell».
Я сам себе выбрал это дорогу в ад.
Я не сплю уже восьмой день. Я привыкаю к этой боли, мы с ней сроднились, как горбун привыкает к своему убожеству. Наверняка, когда-то это закончится. Но пока, я с ужасом встречаю ночь, с таким же ужасом нечисть встречает утро...