ВАНЬША

Послевоенное лето 1945 года было жарким. На улицах сибирской деревеньки Щукино ни души. Всё взрослое население на покосе. Об эту пору и говорят: один день год кормит. Колхозники, в основном женщины, взяли с собой в помощники и детей постарше. Малыши завидовали старшим ребятам: на покосе они мчатся верхом на конях, возят волокуши. Волокуша — это три — четыре тонких берёзки или талины, связанные в комлях вместе и припряжённые к коню. Подросток садится на коня верхом, и уж тут успевай — крутись. Сначала медленно вдоль валка сухого сена, пока женщины набросают его на волокушу, а потом понужай коня и гони к мётчикам. Здесь крепкие парни вымётывают из подвезённых копен высоченные скирды — стога.

Работа эта не лёгкая. Жарит солнце, нещадно впиваются в тело жгучие слепни — кровососы. Ругают бабы, если наехал волокушей на валок, или остановился слишком далеко. Сёдел не полагалось. На колхозной конюшне их было мало и выдавали только пастухам. Вместо седла на спину коню набрасывали какую-нибудь старую телогрейку, которая постоянно сползает, и задницу пацаны набивают о конский хребёт так, что вечером не то, что сидеть, едва могут ходить. Иногда заглядывает в контору к председателю Ермакову директор начальной школы Варвара Николаевна Иванникова. Поговорив о нуждах школы, никогда не забывала ему попенять:

— Дети, Василий Петрович, перегружены работой. Им некогда учиться!

— А что поделаешь, уважаемая Варвара Николаевна. Человека формирует среда. Их воспитывает и сама жизнь. Для них учителя не только в школе, но и мужики, вкалывающие в колхозе. Их матери, которые заботятся о тех же мужиках, у кого они ещё есть, и о них, сопливых ребятишках. Возможно, они-то и учат их самому главному — труду и заботе о ближних своих. Иванникова только пожимала плечами и с досадой уходила.

 

На улице показалась ватага ребятни. Предоставленные самим себе, они собрались играть в лапту на поляне за деревней. Волоха Бастрюков, самый крупный в ватаге, нёс биту — палку с метр длиной. У Митрохи Матюшина мячик. Из-за дома Данилы Кузьмичёва в конце улицы вышел небольшого роста вихрастый мальчик лет шести.

— Гляньте-ка, это же Ваньша, Ваня—маленький, — узнал пацана Егорка Грунин. — Чёй-то он там несёт? Забыв об игре, все с любопытством подошли к мальцу.

Друг друга ребятня называла «по-взрослому» — Ваньша, Кольша, Волоха; а фамилиями и вовсе не утруждали свои головы. Если надо было уточнить, уточняли по именам матерей: Ольгин, Ульянин, Грунин... Отцы навсегда стались где-то там, на Западе, завоевав для них свободу.

Ваньша нёс в одной руке ведёрко с клубникой, в другой держал стакан алой земляники.

— Во, смотрите сколько! — Сверкая глазёнками, он приподнял ведёрко с ароматно пахнущими пунцовыми ягодами в зелёных венчиках. — Мамка похвалит! Лицо малыша сияло радостью.

— Где это ты столько нарвал? — спросил Кирька Кислый.

Это прозвище прилепилось к нему из-а вечно недовольного всем на свете выражения лица, и приросло накрепко.

— Да в канаве, за Кузьмичёвым огородом. Там в траве полно этой земляники. А клубника дальше, в березнике за поскотиной.

— Дай попробовать, может она ещё зелёная, — будто усомнился Кирьян.

— Сам ты зелёный, — с возмущением ответил Ваньша. — Бери, попробуй. Одну!

Кирька выбрал самую крупную красную ягоду с бордовым боком, оторвал зелёные лепестки и с наслаждением отправил в рот.

— Всё, мужики, я домой. Скоро мамка с покоса приедет, — закончил разговор малыш и, шмыгнув носом, зашагал по улице, распугивая барахтающихся в горячей пыли кур.

— Во Ваньша даёт! — глядя ему вслед, восхитился Митроха.

— Подумаешь, мамка похвалит! — презрительно сплюнув в пыль, передразнил малыша Кирьян.

— Да уж тебя не похвалит, — глядя на его скорбную физиономию, расхохотался Волоха.

Кирьян сжал было кулачки, но с Волохой связываться бесполезно и Киря молча стерпел обиду. Все стали расходиться по домам. Играть в лапту расхотелось. У всех перед глазами стояли пунцовые ягоды и маленький Ваньша, который смог их столько набрать.

 

За годы войны деревня совсем одряхлела. Ваня с матерью жили в маленькой покосившейся избушке, построенной в давно забытое время, покрытой пластами дёрна, на котором каждое лето вырастала высокая трава. В избёнке одна комнатушка, в которой уместились и печка, и всё их нехитрое имущество. Сразу за домом — большой огород под картошку, да грядки, которые Ваня поливал и пропалывал, пока мамка была на колхозной работе.

В такой же безотцовщине рос и Митроха Матюшин. Но их не менее ветхое жильё было «побогаче». В доме была кухня и отдельная горница.

Была и мебель — шкафчик для посуды, стол, пара табуреток, а в горнице — этажерка, где лежали школьные книжки и тетрадки Митрофана. Вся эта мебель, как и в других домах, сделана единственным деревенским столяром Яковом Максимычем Кулешовым.

«Это мы ещё ничего живём», — думал Митрофан, глядя на землянки-норы, в которых как-то жили немцы, переселенцы из Поволжья.

В деревне есть свои плотники. Но строить не из чего. Колхозу нужен лес.

 

Прошло десять лет. В колхоз стали поступать первые тракторы — колёсные унверсалы, «унтики», как их прозвали в деревне. Более тяжёлые ХТЗ с крупными железными шипами на колёсах Харьковского завода. Все с рулевым колесом и без кабин. По одному на колхоз район выделял мощный тягач ЧТЗ Челябинского тракторного завода. Но основным трактором на полях был ДТ-54. Небольшой трактор средней мощности на гусеничном ходу.

Для уборки зерновых культур — пшеницы, ячменя, овса появились первые прицепные комбайны С-6, «Сталинец». Работа на этой ненадёжной, часто ломающейся технике была тяжёлой, и мальчишки послевоенных лет быстро становились опытными механизаторами.

Митроха, теперь восемнадцатилетний, среднего роста чернявый парень, в раздумье стоял на своём дворе перед кучей толстых берёзовых комлей. Дрова по осени притащил им, по распоряжению председателя колхоза, пожилой тракторист Милован на своём ДТ-54. «Эти с мамкой не распилишь. Нужен помощник. А где его взять? Кому они нужны, эти наши комли?» Всю зиму они с матерью понемногу пилили податливые берёзки, Митроха колол чурки, рубил ветки на дрова. Так и пережили зимние морозы. Но подручные дрова закончились и топить больше нечем.

И тут Митроха увидел идущего из сельповского магазина Ваньшу. Иван Нечаев так и не вышел ростом. В отличие от всех других Иванов в деревне — Ивана Терёхина, Ивана Бабурина, Ивана Попова, его называли не иначе, как Ваня-маленький. У Митрохи мелькнула мысль — «А что, если...». Митроха приосанился и окликнул товарища солидно, серьёзно:

— Иван!

Иван остановился.

— Приходи на помочь. Толсты пилить.

В Щукино, был в ходу чалдонский диалект, наряду с русско- саратовским и украинским говорами.

— Ладно. Со скотиной дома управлюсь, вечером приду.

Помощь, а по-щукински — «помочь», это тяжёлая авральная работа, которая не под силу одному хозяину, и он приглашает односельчан. Оплата не полагалась, так как платить попросту было нечем, но последующее застолье было обязательным.

В дом Митроха забежал в радостном возбуждении:

— Мамка, с дровами будем! Вечером Ваньша придёт на помочь толсты пилить.

— Это какой Ваньша?

— Ваня — маленький.

— А-а, поняла. Вот хорошо-то.

Мать, маленькая, круглолицая Фрося Нечаева, просияла лицом, подошла к старенькому комоду, порывшись в нём, достала припрятанную на всякий случай трёшку.

— На вот, сынок, сходи в сельпо, купи бутылочку. За помощь людям у нас не платят, а угощать положено. Я сейчас ленивцев настряпаю, сварю, как работу закончите.

Для ленивцев раскатывали в лепёшку тесто, стаканом нарезали кружочки, заворачивали с двух сторон и склеивали концы. Получалось что-то вроде пустых пирожков. Начинять было нечем, но сваренные в подсолнечном масле, они были вкусной едой. Летом в таких случаях лепили пельмени с луком-батуном, мясо на столах бывало редко, но и они тоже шли за хорошее угощение. Но сейчас не сезон для батуна.

Ваньша пришёл ближе к вечеру. Митроха уже поджидал его во дворе с прислонённой к грубо сколоченным из жердей козлам двуручной пилой. Работник пришёл в новеньком синем плаще с красивой клетчатой подкладкой. Помочь — это что-то вроде трудового праздника, поэтому и выглядеть нужно было не по — будничному. Иван гордился своей обновкой, которую они долго выбирали и приценивались с матерью в сельповском магазине.

— Начнём, Иван!

-Начнём, Митроха. Сами небось не распилятся.

Иван снял плащ, аккуратно свернул и положил на берёзовые ветки. Вдвоём взгромоздили тяжеленный комель на козлы.

— Милована бы заставить ворочать эти комли, — подосадовал Митроха.

— Да ему что, зацепил за трактор, да тащи.

Переведя дух, друзья взялись за ручки пилы.

— Ну поехали, Иван, хватит этому комлю без дела валяться.

Хорошо наточенная пила ходко пошла по мёрзлой древесине. Когда дошли до середины комля, Митроха остановил:

— Хватит пока, Иван. Перекур. Спина затекла.

Уселись на берёзы, свернули самокрутки с махоркой.

— А хорошо будем жить, Митроха, когда построим новые дома.

— Их все ждут. Я слышал, как Татьяна Лопарёва говорила мамке: Вот зайду в новый дом, всех вас приглашу на новоселье, бабы.

— Наши-то домишки наверно стоят ещё со времён первых поселенцев в Щукино, — ответил Иван.

Работники разом бросили окурки и взялись за пилу. Сумерки уже стали переходить в ночь, чувствительно усилился морозец. В небе засверкали первые звёзды. Берёзовые комли превратились в гору толстых чурок. Пильщики разогнули потные спины.

— С чурками я управлюсь сам, — с удовлетворением сказал Митроха, отставляя пилу.

— Колун-то есть? — спросил Иван.

— А как же. Архипыч в кузне сковал и колун, и клин для таких вот толстых дровищ.

На крыльцо вышла мать.

— Заканчивайте, ребята. Ночь уже. Да и ленивцы сварились, простывать начинают.

Иван поднял плащ, и работники пошли в дом.

В сельском клубе собрали общее собрание колхозников. Ожидая начала, мужики курили у крыльца махорку, а те, кто уже занял места на скамейках в клубе, лузгали семечки, выковыривая их прямо из шляпок подсолнухов, не заботясь о падающей на пол шелухе. Для уборщицы, старенькой Крилловны, эти собрания были сущим наказанием. «И чего они тащат эти семечки в клуб? Нащёлкивались бы дома, сколько влезет». — ворчала про себя Кирилловна, хотя понимала, что дома колхозникам не до семечек.

На сцену поставили стол, накрыли красной материей. Общее собрание должно выглядеть торжественно. Поставили графин с водой, хотя длинных речей говорить никто не собирался. За столом заняли места члены Правления колхоза.

— Товарищи колхозники, — поднялся из-за стола сухопарый подтянутый председатель Ермаков. Он стал говорить спокойно, без пафоса. — Перед нами сейчас встал вопрос не менее важный, чем предстоящая посевная. Колхозу нужен лес для ремонта и постройки колхозных скотных дворов. Да и жильё у всех у нас на ладан дышит. Надо строить хотя бы один — два новых дома в год. Лес можно привезти только из Гуселетовского лесничества. У нас, сами знаете, одни мелкие березники, да и те в основном повырубили на дрова в военные годы. Зимой в Гуселетово не проехать, нет дороги. Сейчас снег сходит, трактора пройдут, а дальше через Обь, по льду. Лёд в эту пору ещё крепкий, но местами внизу подмытый, с полыньями, и поэтому опасен. Своим приказом отправить трактористов я не могу, поэтому и вынес этот вопрос на общее собрание. Как собрание решит, так и будет.

Председатель занял своё место за столом.

В зале поднялась Дарья Степанова, невысокая светловолосая колхозница, у которой дома — «семеро по лавкам».

— Вот что я скажу, уважаемые члены Правления. Ни одного своего сына я в эту дорогу не пущу. У нас большая семья, но пусть мы будем жить в своей саманной литухе, чем ехать им через эту Обь.

Дарья опустилась на скамейку. За ней поднялась высокая черноволосая доярка Ульяна Шевчукова.

— Лёд на Оби в апреле опасен. Но лес очень нужен. Поэтому и соседние колхозы тоже вывозят его каждую весну. И каждую весну кто-то проваливается с трактором. В основном, конечно, удаётся спастись, но и погибают иногда молодые трактористы. По-моему, уж лучше потерпеть, пожить в наших захудалых домишках и дождаться, когда через Обь перекинут мост.

Мужики молчат. Да и всего-то тех мужиков — раз-два и обчёлся. И те, кто без руки, кто хромой. Мужики остались где-то там, на Западе, завоевав для них свободу.

— Я поеду, — встал со скамейки Ваня-маленький.

— И я, — поднялся Митрофан.

— Не пущу! — в голос закричала Ефросинья Нечаева, мать Ивана. — У Степановой семеро, и то не пускает. А ты у меня один. — Всхлипывая, Ефросинья присела.

— Да разве в том дело — сколько, — встала, прижимая руку к груди, пожилая бухгалтер колхоза Тамара Гречаева. — Хоть сколько бог дал, а всех жалко, как одного. По себе знаю.

У Гречаевой четверо — три девчонки и сын.

За столом поднялся молодой механик колхоза Артур Мозер.

— Я не знаю, поедет ли кто из наших ребят, но там ездят только стоя на подножке рядом с кабиной трактора. В случае опасности можно успеть выпрыгнуть из трактора и выбраться на лёд. Такие случаи уже были.

 

Утром, после разнарядки, в конторе у председателя задержались Иван с Митрофаном.

— Мы, Василий Петрович, вот с Иваном, просим разрешить нам поехать в Гуселетово. Мы привезём лес.

Председатель закурил «беломорину», откинулся на спинку стула и посмотрел на ребят.

Ваня-маленький так и не пошёл в рост. Рядом сидевший Митроха выглядел вымахавшим в габаритах взрослым парнем. За окном конторы блещет солнце, сверкают островки недотаявшего снега, на голых ветках рябины прыгают и чирикают воробьи. Природа радуется наступившей весне.

— Я вам могу сказать одно, ребята. Приказать поехать не могу, но и запретить тоже не могу. Обстоятельства так сложились. Общее собрание колхозников ничего конкретно не решило. Выходит — решать вам.

Друзья, довольные результатом разговора, улыбаясь, вышли из конторы.

 

Провожали трактористов на рассвете ясным апрельским утром у колхозной конторы: председатель, механик и матери трактористов.

— Опасная это поездка, — обратился к ребятам председатель. —Но вы понимаете, что в строительном лесе у нас крайняя нужда. И ездить в Гуселетово придётся. И не один раз. Иначе село просто развалится.

— Уж ты там береги себя, Ваня, — напутствует сына Фрося Нечаева, совсем не представляя от чего и как он должен себя беречь.

Анна Матюшина протягивает Митрофану старую полевую сумку, с которой еще его отец ездил в поле на работу.

— Тут я вам в дорогу кое-чего собрала — хлеб, молоко, лук, яичек сварила. Поешьте вовремя, голодом не держите себя.

К трактористам подошёл механик Артур Мозер.

— Поедете по льду, сразу вылезайте из кабин, не забывайте. До рычагов вы и с подножки дотянетесь, если надо будет поправить направление трактора. И обязательно держите дистанцию между тракторами!

Ребята сели в кабины, тракторы фыркнули и с урчанием тронулись. Два дт-54 быстро бежали по раскисшей дороге, разбрызгивая гусеницами весеннюю талую грязь.

Иван высунулся из кабины:

— Вечером в клуб придём к девчатам героями! — крикнул он Митрофану.

В полдень подъехали к Оби. Остановили тракторы и подошли к берегу. Перед ними расстилалось голое бесснежное поле вспухнувшего и посиневшего льда. Посередине реки торчал небольшой, поросший лесом островок. На противоположном берегу маячил густой лес — цель их поездки, территория Гуселетовского лесничества.

— Я поеду первым, — предложил Иван. — А ты держись позади на дистанции, помнишь небось, что говорил нам Мозер.

— И ты, Ваньша, помни, ехать не в кабине, а только на подножке.

— Помню, Митроха, помню. Да и лесничество с подножки виднее, легче будет держать направление.

Трактор Ивана пошёл по льду. Митроха подождал, пока трактор удалится и тоже включил первую передачу на своём ДТ. Оба вели тракторы, стоя на подножках рядом с кабинами, внимательно вглядываясь в ненадёжный лёд впереди.

Внезапно Митрофан услышал громкий треск быстро ломающегося льда и увидел, как трактор Ивана быстро уходит под лёд. Через минуту трактор исчез в ледяной воде. Митроха оторопел.

— Ива-ан! — закричал он так, словно своим криком мог всё изменить.

Трактор многотонной железной глыбой быстро уходил вниз, образуя бурлящую воронку, втягивая в неё Ивана, и ткнулся в дно. Верчение воды прекратилось.

Митрофан увидел голову над водой, а затем всего барахтающегося в промоине Ивана. Вся его одежда, включая ватную телогрейку и тяжёлые кирзовые сапоги, пронялась водой, парализовала холодом тело и тянула вниз, в глубину. Иван размахивал руками, выплёвывал ледяную воду. До Митрофана донёсся его крик:

— Ми-троха! По-мо-гай!

— Митрофан остановил трактор, выскочил из кабины, на ходу вытаскивая брючной ремень, и пополз по льду. Остановился на краю промоины и бросил конец ремня Ивану. Иван, одной рукой борясь с засасывающей глубиной, другой ловил ремень. Ремень скользил в руке, Иван не мог его поймать уже почти негнущимися пальцами. Митроха бросал ремень ещё и ещё, но дальше всё шло ещё хуже. Вскоре голова Ивана скрылась под водой, и Митроха видел только скребущие по льду пальцы...

 

Ивана достали водолазы. Тело зацепилось за трактор, и его не унесло теченем. После похорон и поминок люди разошлись, в избушке с Фросей Нечаевой остались Ульяна Шевчук и Татьяна Лопарёва. Женщины убрали со стола, перемыли посуду. На стол постелили чистую клеёнку, поставили бутылку водки и нехитрую закуску.

— Поужинали, а он и говорит мне так вежливо, по-городскому: «Тётя Таня, разрешите с Герой лечь спать». Вот ведь чего выдумал, хлюст городской.

— Нет, говорю. Никогда такого не было, чтобы девушка до свадьбы легла с парнем в постель. Ох, бабоньки, и что уж это была за ночь. Избёнка-то у меня, сами знаете, комнатёнка одна, а через стенку пригон с курами, коровой да овечками. Постелила им кое-как: Геру на кровать, ему на лавке у стены, а себе уж на полу между ними. Задула лампу. Лежим, ворочаемся. Чую, молодые друг к другу хотят. Взхдыхают, кровать да лавка поскрипывают.

Татьяна Лопарёва, маленькая сухонькая бабёнка, изо всех сил старалась придать больше «переживательности» своему рассказу, чтобы отвлечь Фросю от чёрных мыслей. Но слышала ли она её? Фрося сидела с отрешённым лицом и теребила в пальцах платочек.

— Давайте, бабоньки, помянем ещё раз Ванюшу, — предложила Ульяна, наливая водку в гранёные стопки.

— Вы выпейте, девоньки, а я выйду на минутку, поднялась Фрося из-за стола. Из глаз у неё побежали слёзы.

— Выйди, — поддержала Татьяна, — дохни свежим воздухом, всё легче будет.

Фрося неуверенными шагами направилась к двери, вышла в сени, отсюда на давно обветшавшее крыльцо. На дворе стемнело. Чувствовался запоздалый весенний заморозок. Напротив крыльца, за соседним забором, темнел своей огромностью раскидистый старый тополь. И здесь, в сгустившихся сумерках, Фрося услышала плач. Очень горький, приглушённый, с надрывом. В невольной оторопи она присела на ступеньку.

— Это ты, Ваня? — спросила она сумеречную темноту.

Иван приблизился к матери, стал гладить её волосы, обнимать за плечи. Но его руки почему-то проходили сквозь неё. «Это потому что я умер.» Бесконечно жалея мать, вперемешку с рыданиями, Иван стал говорить, хотя и понимал, что мамка его не слышит. «Как же ты теперь будешь одна? И никто не построит тебе новый дом...»

— Это ничего, это не главное.

«А что же главное, мамка?»

— Главное, что я люблю тебя, сынок, своего Ваню маленького.

За спиной у неё стояла Ульяна.

— Пойдём в дом, Фрося, зябко уже.

— Иди, Уля. Я ещё посижу. Я, кажется, слышу его...

«Кажется» — невольно повторила про себя Ульяна.

— Пойдём, пойдём в дом, Фрося. Хватит уж тут сидеть.

Фрося нехотя, словно в трансе, поднялась. По лицу у неё снова бежали слёзы. Обе вошли в дом.

— Татьяна, постели постель, уложить её надо.

Фросю уложили на кровать и присели к столу.

— Кажется ей, — вполголоса стала говорить Ульяна. — На крыльце сама с собой разговаривала.

— Заговариваться стала, — вздохнула Татьяна. Как бы умом не тронулась от горя-то.

— Давай-ка побудем сегодня ночь с ней, — предложила подруге Ульяна.

Из-за облаков выплыла луна и высветила в окне старый тополь, который много повидал на своём веку и людского горя, и людской радости.