Как я встретил беса (быличка)

Был это, кажись, восемьдесят девятый год. В ту пору был я, как и положено, совсем молодым хлопцем, жадным до получения сырого прямого опыта. И самый простой способ его заполучить — это или автостопом, или на собаках (электричках), или уж билет купить и поехать, чтобы где на дальней станции сойти, и чтобы – да, трава по пояс стояла.

Шастал я в то лето по Курской области, ночевал в стогах, бывало, что и к табору прибивался на несколько ночей или в сарае, на веранде — кто пускал переночевать. Не знаю как сейчас, но деревни в то время, несмотря на все ужасы коллективизации и колхозов, всё ещё сохранили связь с деревнями тогда, когда мать сыра землица являлась той хтонической силой, что посредством ритуалов и смысл давала крестьянину, и погружала его восприятие в пространство магического реализма. Где бабка-колдунья превращалась и в порося, и в кошку, а домовой или чёрт существовали не только в пространстве сказок: жил с ними крестьянин бок о бок.

Не помню уже как называлась деревня – примыкала она аккурат к лесу, да к такому, что мужики охотиться в него даже не ходили. Уж больно страшен он был. Вошёл я в деревню ту, когда солнце, собираясь грохнуться, ещё только зависло над землицей, и такое оно было раскаленное, что светилось аж каким-то фиолетовым накалом. Постучал я в избу молока спросить. Вышла бабка — косая, на веранду пригласила, литровую банку дала. Ох, что за молоко тогда было! До него-то сразу не добраться, слой сливок лежал, хоть пальцем протыкай.

— Откудажа, чей буш? — голос тоже, как и глаз — косой, окончания куда-то уплывали в сторону.

— Да я, мать, калик летний, жизнь вот познаю, по земле хожу.

— С бесами-та поди знаешься? — бабка перекрестилась размашисто так. И поплевала на левое плечо.

— Пошто интересуешься? Я что, похож на анчихриста какого?

— Да сюда просто так-то не ходють, сторонкуются, а мы попривыкли. Ай лукавишь?

— Чего мать лукавить? Я с Новоалександровки шёл, по Тускарю (река), цыган встретил, с ними гужевался, на конях катался, вот и до вас дошёл. Карты нет у меня, куда птица прокурлычит, туда и ход имею.

— Ишь, — бабка снова перекрестилась.

— А поночевать тут люди добрые найдутся?

— От чего ж не найтися. Тута редко кто пришлый, сторонкуются. Ты вот эта что, подсобишь ведра с колодца принесть?

Пошли мы с бабкой Марфёной до колодца. По дороге она и рассказала, что барин, который до революции тут жил, колдуном был. Да не простым, а заморским. С тех пор и облюбовала нечисть лес тот. Ни по ягодки, ни по грибы. И с хоругвиями окрест пришлые попы ходили, да всё без толку. Ходил кто, хоть по ягоды-грибы, хоть и с ружжом – или седые безумые возвращались, или совсем сгибали тама.

— А почто известно, что заморский-то был?

— Ну, а как же, у нас-то, знамо дело, кто якшаться с нечистью охошь, тот через кота чёрного, аль корешки болотные и заговоры, иль перекидывается, или чего лучше и не знать делает. А тут, я-то малой ишо была, ну и в балахонах таких собирались, на поле пред лесом огни палили, звёзды огневые, аккурат церква тута спалилася, как барин из заморска свово вернулся да и начал нечистовать. Вот отсюда есль наспрямки, вот так идтить, а потом дорога направо сразу пойде, ты туда и выйдешь, на усадьбу та.

Принёс я Марфёне воды, она хлеба с маслом дала, порося показала, овцу, а корову, говорит, щас пригнать с выпаса должны. И рассказала, куда можно пойти да на ночлег напроситься. Пошёл. Молотил в калитку, потом в ворота. Собака аж зашлась лаем. Никого. Дай-ка, думаю я сам в лес схожу, покамест не стемнело. Лес, правда, тяжёлый такой. Сразу тебя поглощает, и, что необычно, — мох везде. Ступаешь, как по вате – мягко так, неслышно, только вдалеке дятел орудует, да не один. И ритм такой чудной, с эхом, и прям идти на него так охота. Думаю, маленько пройду, огляжусь. И — чудеса, минут через пять — озеро лесное. Вода — молоко парное. Не колышется совсем по краям, деревья отражает, и в середине, там где кроны с небом сходятся, так качает их — ключи, стало быть, подводные. Разделся — дерево лежало и прямо в воду уходило. Я по нему прошёл и нырнул солдатиком. Да и с трудом вынырнул обратно. Сверху-то вода теплая, а ниже — родники студёные кружат свою канитель. Как ноги не свело? Но попривык, расслабился, и вроде не такие уж и холодные. Контраст интересный. И вот чую, что смотрит кто. Прямо вот такое чувство острое, аж мурашки забегали. Может русалка, думаю, хватит сейчас за ногу. Обласкает и на дно прямиком спровадит. А в лесу-то, да ещё таком, темнеет быстро. Оделся я, не обсохнув, и в деревню. Хорошо, что кто-то костёр палил, прямо на дымок пошёл. Вышел чистый, энергия такая пошла — бодрая, весёлая. До хаты постоялой дошёл, стучу-стучу, опять никого. И как-то пусто везде. Только дымом тянет. Сориентировался, и пошёл, куда мне Марфёна указала, к усадьбе.

Лес справа остался, сад сливовый заброшенный, и усадьба стоит. Деревянная часть горелая, а каменная — крепкая, хоть и перекошенная. Думаю, здесь и заночую. Раз из леса живым вернулся, то и усадьба мне бесовская не указ уже. Обошёл я её, кирпич странным мне показался, уж больно он красный, эдакий оттенок бывает порой у заката – терпкий, живой. Через оконный проём запрыгнул вовнутрь, а темнота из всех углов уже карабкается. Солнца-то — уже рожок небольшой перевёрнутый торчит. Прямо Нуит мне напомнил. Пожираемый хтонью. В общем, вглубь я прошёл – комната, не иначе как зала, и печь посерёдке. Доску притянул к ней, одеяло из сумки достал, расстелил. Папиросу выкурил. В голове эдак зашумело, зашумело, я и не заметил, как заснул. Просыпаюсь, а луч прямо в глаза бьёт. Зеркало, осколок, солнце отражает и зайца мне пускает. Аж ослеп чуток. Встал, одеяло отряхнул и пошёл дом обследовать. Думаю, вдруг кабинет мага найду, а там осталось что из библиотеки. И прямо как по заказу – комната, кое-где еще чёрное дерево осталось по стенам, мебель истлевшая. Присел на корточки, разбираю в углу мусор, и снова, вот чудеса — страницы: старые, от руки писанные.

«Теперь же, если кто собрался вызвать неистового духа в круг, должен рассматривать и знать природу свою, и какие планеты ныне в согласии, и какие влияния в сию кромку луны они чинят. Когда разумеешь сие, выбери место, что подходит и в согласии будет с сим действом вызова».

Зачитался я описанием ритуала из оперативной магии, по вызову духа, как вдруг кто-то прыгает на меня и начинает… как бы это описать. Ну, как будто рук двадцать, с такими острыми колючими ногтями, вас везде щекочут. И одновременно то ли визжат, то ли хрипят.

И тут я проснулся. От страха, признаться, тело судорогой всё свело. Что открытые глаза, что закрытые — один хрен. Задышал глубоко, и знал я некоторые упражнения и молитвы, чтобы, значит, попустило. Тело расслабилось, но мурашки ядрёные — волнами, и внизу живота так вибрирует, руку приложишь — а там как бьётся изнутри кто. Глаза вроде несколько адаптировались. Встал я осторожно, припомнил, где выход, и пошёл. А на дворе — мать честная, всё серебряным молоком залито. Лунища с ведро целое, вот-вот выплеснется. А воздух какой… травы, лес, луна, земля — всё смешалось и кружится хороводами. Присел я и вдруг гляжу: слева — как раньше не заметил! — церква та самая, про которую Марфёна говорила. Без колокольни, стало быть. И тут меня в сон потянуло. Глаза закрыл, хорошо так, серебро и молоко лунное да воздух совсем сон мой недавний затмили. Но, думаю, спать лучше не надо. Глаза открываю. И… прямо где колокольня должна быть, сидит самый настоящий чёрто-бес. Злой дух. Шерсть эдакая ржавая, рога шевелящиеся, кручёные, а лицо получеловеческое, полузвериное, меняется постоянно, и глаза… И такой от него — нет, не страх исходит, а всепоглощающий холод. Замораживающий внутри всё, и если поддашься ему – всё трещинами пойдёт, и осыпешься как зеркало.

Низ живота у меня пуще прежнего вдруг завибрировал. Оттуда такие волны тепла сначала, а потом и жары пошли, и вмиг растопили они мороку. В общем, так и просидели мы остаток ночи. Не сводя друг с друга глаз. И петухов первых он не испугался. Только вот по мере прибывания света стал он тлеть – как темнота исчезать в углах, когда свечу зажигаешь и подносишь. А тут солнце целое! Вошёл я в дом, забрал одеяло, сумку и решил сходить до озера. Разделся, и… всё тело у меня было в синяках и царапинах… Не стал я купаться, а прямиком пошёл к цыганам, надеясь, что они ещё стояли там табором. Но это уже совсем другая история.