Труп молодого мужчины (на конкурс)

ТРУП МОЛОДОГО МУЖЧИНЫ

 

I.

Был поздний зимний вечер. Геннадий Львович, по-домашнему Геночка, безнадёжно опоздал к ужину. Трỳся и злясь, спешил он домой, в свою уютную двухкомнатную квартиру, в которой вот уже без малого девять лет проживал со своей красавицей женой, Лерой – Валерией. Да, она у него красавица, но … холодная и неприступная! Неприступная не для него, конечно. Однако больше всего на свете Геннадий Львович боялся её молчаливого презрительного осуждения.  А именно это осуждение ему и предстояло испытать.

Вечер выдался вьюжным, метельным. Две противоборствующие силы не на шутку сцепились в поединке. Глухая давящая темнота и белый снег, падающий из мутного бездонного неба, пытались поглотить, усыпить округу. А люди, призрачный свет от фонарей и фар машин, медленно ползущих из-за бездорожья, порывистый ветер – все они разрывали засыпающее пространство, будоражили его беспокойным своим движением.

Геннадий Львович бежал, насколько это было возможно при беспрестанном преодолении снеговых заносов. Летящий снег порывами стегал его в лицо, словно некто очень сильный и нахально-игривый вдруг швырял его в глаза секущими горстями. Ветер вздувал полы тяжёлого зимнего пальто; ледяным дыханием, таким, что замирала трезвеющая душа, пробирался за ворот, в рукава и снизу под полы пальто, вдруг ставшего каким-то просторно тонюсеньким; норовил сорвать шапку, а иногда едва не валил с ног.

Несомненно, всё это зимнее роскошество в какой-то степени протрезвляло, но никак не способствовало ни повышению настроения, ни улучшению самочувствия, и, главное, не снимало основных болезненных симптомов, сопутствующих повышенному потреблению спиртных напитков.

Спеша быстрее попасть домой, дабы недовольство жены не возросло до невероятных размеров, Геннадий Львович рискнул пробиться напрямик по заснеженной тропинке внизу крутого склона просторной площади перед зданием филармонии. С одной стороны крутой склон, с другой тропинка окаймлена густым кустарником с редкими разрывами, в которые проглядывался небольшой пустырь, образовавшийся на месте сгоревшего старинного двухэтажного особнячка с деревянным вторым этажом, ставший в настоящее время самой обыкновенной свалкой.

Какие-то отчаянные головы уже прошли этим путем. Полузанесённые провалы многочисленных шагов на вздыбленных участках тропы явственно говорили о трудном, но успешном преодолении вязко хрустящего препятствия. В самом тёмном, самом глухом месте тропы, где-то посередине её, сквозь хруст своих шагов, придушенные вскрики ветра и щёлканье замёрзших веток друг об друга при наиболее яростных порывах ветра Геннадий Львович уловил какой-то странный, донельзя напугавший его звук. Звук, которому не полагалось раздаваться в данном месте и в данное время, как, впрочем, и в любое другое. В первый момент Геннадий Львович не понял, что же это такое. Он только резко приостановился и замер, вслушиваясь. И вдруг чётко услышал:

- Бомж проклятый... Мародёр... Сволочь немытая... Говно...

И кое-что ещё в том же духе, но гораздо крепче.

Где-то рядом за кустами ожесточённо, неистовым полушёпотом причитал с плачущими, как показалось Геннадию Львовичу, интонациями хриплый, сорванный на таком холоде, низкий мужской голос. Геннадий Львович дёрнулся вперёд - бежать отсюда! Остановился, замер, опять дёрнулся и опять замер, решаясь и не решаясь заглянуть. Он и так уже задержался на два часа как минимум!

Сквозь метельные шумы, больше бушующие где-то выше тропы, кроме шёпота, прекратившегося на какое-то время, донеслись до слуха оторопевшего мужчины другие странные звуки - будто кто-то с кем-то вдруг начал бороться. Потом другие, не менее странные звуки - будто здоровенная собака рвётся с привязи. Ого! И опять ожесточённая ругань.

У Геннадия Львовича похолодело в груди - с чего бы это мужику так причитать и, судя по звукам, дёргаться, как забытому голодному псу?!

Любопытство пересилило естественный страх к разного рода неординарным ситуациям. И Геннадий Львович, свернув с тропы, ступил в сугроб, кем-то уже основательно пропаханный до него. Рукой, одетой в старую кожаную перчатку, отодвинул ломкие ветки кустов и заглянул в метельную тьму пустыря. Сначала он ничего толком не разглядел, кроме того, что в глубине не заросшего никакими кустами пространства кто-то и впрямь дёргается, словно пёс на цепи.

Этот кто-то вдруг застыл непонятным силуэтом на снегу. Видно, услышал хруст снега под ногами и стук раздвигаемых веток или, как самый настоящий зверь, попавший в смертельно опасную ситуацию, учуял присутствие другого существа, чьи намерения ему пока ещё неизвестны.

После обоюдного недолгого молчания в сторожкой неподвижности оба разом шевельнулись. Геннадий Львович сделал шаг назад. Бежать, бежать отсюда к чёртовой матери! Тот, другой, приподнялся в темноте и неуверенно окликнул:

- Эй!

И после очень короткой паузы, во время которой человеку на пустыре стало понятно, что человек за кустами не угрожает ему, а скорее боится и вернее всего может сейчас дать дёру, он заговорил увереннее, с торопливыми интонациями:

- Эй, не убегай! Помоги, друг, а? Я тебе заплачу, только не убегай.

Он опять странно дёрнулся, призывая на помощь ещё и этими движениями. Человек за кустами внял призывам и решительно полез через кусты и сугроб.

Возле остатков старого покосившегося забора прямо на снегу, неловко вытянувшись ногами в сторону забора, полулежал, полусидел, упёршись руками в снег, молодой мужчина, бритоголовый, с лицом - левой его половиной -  измазанным, судя по всему, кровью. Для зимы мужчина был почти раздет - рубашка, брюки, носки. Всё! Другой одежды на нём не было. Даже в темноте было видно, как он дрожит, взирая на Геннадия Львовича просительно и в то же время как-то уж очень угрожающе, что Геннадию Львовичу очень и очень не понравилось. Он опять был готов убежать, но неведомая сила, может быть какой-нибудь зародыш авантюризма, удержала подвыпившего и мгновенно протрезвевшего до внутренней прозрачности Геночку на месте.

Он склонился над мужчиной, и острое чувство опасности пронзило его, заставив тоскливо оглянуться. За одну ногу, за её щиколотку, мужчина был прикован наручником к деревцу, росшему возле забора. На руке болтался обрывок веревки. “А может и поделом ему?” - запоздало подумал Геннадий Львович.

- Он бы и брюки стащил, мразь поганая, да не смог. Тебе, говорит, всё равно подыхать, просто так такими штуками не разбрасываются.

Оскалившись, мужчина указал на наручники и для убедительности дрыгнул ногой, чтобы они звякнули.

- Да? - неуверенно произнёс Геннадий Львович.

- Шарахни по дереву - приказал мужчина, - оно должно сломаться. У меня плохая позиция и что-то в голове не то. - Он поднял лицо к Геннадию Львовичу, - Этот гад такую здоровенную палку схватил... Один раз я увернулся, он по руке попал, - мужчина приподнял немного вверх левую руку, - а потом... так звезданул по черепку... я напрочь отрубился. Ненадолго. - Он тяжко вздохнул. - Очнулся, когда он ботинки снимал.

Мужчина странно всхлипнул и замолчал, видно, дыхание перехватило.

- Один я могу не успеть, - устало посетовал он и вдруг заорал, - Да не стой ты истуканом! Ну, мужик! Поспеши! У нас мало времени! - Он зло уставился на Геннадия Львовича.

- У нас? - слабым голосом переспросил Геннадий Львович и, сорвавшись с места, ударился со всей силой плечом о деревце, которое тут же и хрумкнуло пополам. Он уцепился руками за забор, удерживая себя от падения.

Деревце переломилось где-то на полметра выше кольца наручника. Ни секунды не раздумывая, Геннадий Львович ухватился за наручники и рванул их, срывая кольцо со ствола.

Как кошка, вдруг получившая свободу, бритоголовый не то, чтобы поднялся на ноги, а прямо-таки взвился вверх и вцепился в руку своего спасителя, едва не рухнувшего от испуга и стремительности действий освобождённого им мужчины. Бритоголовый нетерпеливо и резко подтолкнул напряжённо застывшего Геннадия Львовича плечом. Тот незамедлительно, чисто инстинктивно (где ему о чём-то ещё думать, анализировать!) попытался оторвать бритоголового от себя, пугливо отшатнувшись от оскаленной дикой улыбкой злой и жестокой физиономии, так неожиданно оказавшейся всего в каких-то пяти сантиметрах от лица потрясённого Геннадия Львовича.

Бедный Геннадий Львович с такой скоростью и с таким усилием рванулся прочь отсюда, волоча на своей руке вцепившегося в него полураздетого мужчину, будто бросился в атаку на рыхлый сугроб, ломкий острый куст, на хлёсткий, пропитанный летящим снегом, ветер.

 

II.

 

Эти две машины, не вот тебе новенькие с иголочки, но явно очень дорогие и ухоженные, объезжая филармонию слева, шли медленно, ещё медленнее, чем все остальные машины. Такую скорость они держали не только по плохой дороге, но и по расчищенному её участку, откуда ветер с ретивостью добросовестного дворника смёл и снег, и мусор, коего всегда хватает там, где только ступает нога человека. Двигались, словно крадучись, словно что-то высматривая. Возле спуска на ту самую тропинку они тихо остановились. Фары мягко потускнели, и из каждой машины вышли по два человека, добротно одетых, двигающихся с барственной медлительностью, присущей людям богатым и сильным. Многозначительно переглянувшись, не торопясь, мужчины спустились вниз на тропу.

А через пару-тройку минут все четверо, растеряв по пути всю барственность, выскочили наверх, словно кто-то их выплюнул оттуда. Они сгрудились возле второй машины, из которой, приоткрыв дверку, высунулся ещё один мужчина, и негромко загудели низкими встревоженными голосами. Короткий мимолётный взгляд по сторонам - и их болезненно-обострённое внимание переключилось с тропы на филармонию. Они разом развернулись все вместе к ярко освещённому нарядному входу в здание.

Там, на ступенях, в сверкающем снежном вихре толпились люди - праздничная толпа меломанов. Ниже, на большой ровной площадке перед зданием застыли легковые машины, окружив кольцом занесённый снегом фонтан. Особняком стояли две машины: милицейский Уазик и громоздкий унылый фургон спецмедслужбы. Возле этих двух машин тоже толпились люди.

Четверо мужчин неторопливым, сдержанным шагом двинулись к фургону, но не успели дойти, как взрычав, фургон сдвинулся с места. Насторожившись, они поддали шагу. Подобно хищным теням, мужчины вклинились в толпу зевак, где очень быстро узнали, что возле филармонии на проезжей части обнаружили труп молодого мужчины.

- Труп? - изумились все четверо. Они обескуражено переглянулись. Один из них под влиянием такой новости приложил руку к груди, обомлевшим взглядом окинув округу.

- Ну да, труп. - утвердительно закивали головами две женщины, возле которых они остановились.

По их словам, ну, прямо вот-вот совсем недавно здесь сбили молодого человека. Кто-то, говорят, даже видел, как это было, и позвонил в скорую и милицию. Судя по одежде, докладывали словоохотливые женщины, был этот человек приличный, не какой-нибудь бродяжка, горемыка бездомный или забулдыга-пьяница. Дорога на этом участке хорошая, машина шла на скорости, не ползла. Парень выскочил на шоссе неожиданно - вечно мы куда-нибудь спешим! Туда-то, на тот свет не хотим, ан вот!  Всё произошло мгновенно, после такого удара не выживешь, его ещё, говорят, бросило под колеса встречной машины.

- Хм. - недоверчиво произнёс один из четырёх и зловеще прошептал, цедя слова, - Легко отделался.

- Странно. - тоже шёпотом отозвался темноглазый красавец с тонким нервным лицом, тревожно оглядываясь по сторонам.

- Этого не может быть. - резюмировал третий, плечистый мужчина с орлиным носом, и грозно оглядел своих людей. Заметив их растерянность, он повелительно цыкнул на них, - Н-н-ну! С чего это вы вдруг решили, что это он?

Но менее чем через пару минут обе легковые машины уже ехали. Они быстро нагнали фургон, и покатили вслед за ним. Вместе доехали до морга при четвёртой городской больнице. Мужчины проследили, как в снеговом вихре, высвеченном неярким фонарём, висящим над входной дверью, пронесли внутрь здания на носилках труп, прикрытый какой-то тканью, вроде истончившегося от старости шерстяного оделяла. Тонколицый нервный красавец специально вышел из машины и всё той же хищной тенью скользнул за медбратьями ближе к входу, чтобы лучше всё рассмотреть. Ботинки, рукав куртки, перчатка - это всё, что предстало его взору, помимо покрывала.

- Это он. - коротко бросил красавец, садясь в машину.

- Почему так решил? Уверен? - отрывисто и нетерпеливо спросил приятный, но недовольный начальственный голос.

- Да. Уверен. - явно бодрясь, ответил нервный красавец. - Определил по подковам на ботинках. Таких больше ни у кого нет. Только у наших ребят.

- К чёртовой матери! - прошипел начальственный голос. -  Ботинки, подковки…. Этого не может быть! Ты чего-то недоглядел. Иди и убедись! Я не допущу, чтобы ему так легко всё сошло с рук! Этот гадёныш должен умереть медленной смертью, а не такой! Подарок судьбы, а не смерть!

- Но, шеф...

- Никаких “но”! - тот, кого назвали шефом, притянул за меховой воротник втиснувшегося в машину красавца лицом к своему лицу. - Банан, ты чего-то недоглядел. Повторяю, этого не может быть. Чтобы Саша Нежный, сорвавшись с поводка, попал под машину?! Даже пьяный в стельку он этого не сделает!

Шеф оттолкнул красавца, злобно нахмурившегося при обращении к нему кличкой “Банан”, отвернулся, с отвращением всматриваясь во тьму за окном машины, и уже другим, потерявшим экспрессию, голосом приказал:

- Вернись, зайди в помещение и загляни под это дурацкое одеяло.

- Но ведь лицо, бабки сказали ...

- Кроме лица есть и другие части тела. Иди. Рассмотри всё как следует. Удостоверься, чёрт тебя дери!

Томительно тянулись минуты, мела позёмка, подвывал ветер, усиливая тревогу и нагоняя тоску.

Вернулся красавец Банан. Нервно передернувшись, он доложил:

- Не знаю. Не понял. Покалечено не только лицо. Пусть ещё кто-нибудь сходит. Но всё сходится на том, что это он.

- Так... - голосом, не предвещающим ничего хорошего, проговорил шеф. - Его раздели? - нетерпеливо рявкнул он. - Ты видел его раздетым?

Нервы уязвимы не только у простых людей, но и вот у таких, гоняющихся за трупами, считающих их долю - тех, что стали трупами - завидной. Ты уже там, где никто тебя не достанет, ничем не навредит.

- Н-нет. - запнулся красавец. - Не видел. Его не раздевали. Там никого нет.

- Кретин! Никого нет, и ты не воспользовался таким случаем?! Возвращайся, раздень и посмотри. Или, если боишься, поторопи их там. Скажи, что ты предположительно родственник, надо удостовериться! Заплати!

Красавец побледнел. Пробурчал себе под нос: “Сам бы и пошёл, блевотина...” - слова, никем не услышанные, и поплёлся обратно.

- Эй! Банан! Руки-то ты его помнишь? - крикнул вслед водитель первой машины.

Банан медленно, словно нехотя, остановился, оглянулся.

- А! - безнадёжно махнул он рукой. Лицо исказилось брезгливой улыбкой - нет, никаких подробностей он не помнит: руки как руки - пять пальцев, ладонь, ничего особенного.

Вслед ему полетело цветистое выражение с пожеланием вспомнить и найти что-нибудь особенное, и, если не найти, то всё же любым способом обрести уверенность в конкретной идентификации трупа.

В коридоре морга движения Банана стали медлительными и осторожными. Он заглянул в покойницкую. Захватив в грудь как можно больше воздуха, как перед прыжком в воду, вошёл в просторную холодную комнату. Одеяло все ещё прикрывало труп. Он сбросил его с трупа. Из ворота куртки торчал сбившийся, испачканный кровью шарф. Дорогой английский шарф. На то, что было головой, он старался не смотреть. Банан протянул руку, расстегнул одну кнопку, другую, потянул молнию. Под распахнутой курткой увидел знакомый джемпер. Переступив с ноги на ногу, осторожно взялся за пальцы перчатки, потянул, но... перчатка не снималась. К горлу упорно подступала тошнота. Он постоял какое-то время в напряжённом раздумье, с отвращением искоса рассматривая труп.

- А! И так всё ясно! - он махнул рукой и решительно повернул к выходу.

***

Две легковые машины, взвизгнув тормозами, развернулись и, выехав за ворота, полетели по улицам города.

- И какому самонадеянному идиоту принадлежит идея вот так, с бухты-барахты, захватить и оставить этого дьявола на пустыре одного без присмотра?!

- Но ведь ты же сам хотел с ним разобраться! Ты сто раз повторял - ничего такого не предпринимать, только свести, пока он не понял, что мы уже знаем о пропаже всех денег! Мы и хотели свести!

- Чёрт вас... (тут пошли непечатные выражения)! Свести! Конечно, свести! Подстеречь, подловить и тонко, понимаете, тонко, свести! А вы что сделали?! (Опять пошли непечатные выражения) Вы его, так сказать, захватили. - с издёвкой в голосе говорил шеф. - И что из этого вышло?!

- Да он ведь уже рвал когти! У нас не было времени, он же...

- Когти рвал? На нём вот так и было написано: рву когти? Да? Да, спрашиваю?! А уж если захватили, так держите крепко! Зубами вцепитесь!

- Ёлки-палки! - вскипел широкоплечий мужчина с орлиным носом, сидевший рядом с водителем. - Да он же к дереву был прикован.  Руки связали, знаешь как?! Рот заткнули!

- А не взять мы его не могли, - горячо заговорил Банан, - Всё случилось неожиданно. Он стоял у киоска, в переулке у филармонии, что-то покупал, ублюдок. Увидел нас и так... так сладенько гад улыбнулся, что... В общем, когда он попёр к машине, мы уже были наготове ... Так удачно его цапанули! Ха! Он же от нас не ждал такого. Думал, времечко не приспело. Сволочь, был уверен, что мы его не тронем, ничего ему не сделаем. Не посмеем! Шагу не шагнём!

- И вы... вы! Посмели! Шагнули! Умники! Какого чёрта поволокли на какой-то пустырь?!

- Там менты ошивались, не пихать же его при них в машину! Он бы рогом упёрся. А рядом такой шикарный пустырь, думали, пусть охладится, аккуратно так отвели, ввалили немножко! Прошло-то всего полчаса!

- На полчаса одного оставили на улице!

- Там же никто не ходит, а мы его...

- Что вы - его!

Спор, больше похожий на ругань, разрастался, пока один из мужчин, плечистый, резко не оборвал словесную баталию.

- Мужики, хватит! Развонялись, сил нет. Вопите, как бабы!

- А ты что предлагаешь?!

- Во всяком случае, не орать! Криком делу не поможешь. Мы хотели как лучше.

- А вышло как всегда!

- Да погоди ты! Если бы мы его сегодня не прихватили, он бы просто исчез, целый и невредимый и с кучей денег...

- Та-ак! А сейчас он что, не просто так исчез? Где куча денег?

После недолгого молчания, в течение которого у них сменилось настроение, первым заговорил широкоплечий.

- Чёрт! Если бы он был жив! Если бы этот труп не был его трупом!

- Что стоят все твои “если”. Хрен тебя... Мы потеряли! Мы столько потеряли! - с мукой в голосе отозвался шеф. - Ещё раз спрашиваю, этот труп - его труп? - с детской надеждой на отрицательный ответ, голосом, обманчиво просительным, переспросил он. - Банан?

- Да. - Хмуро, но твёрдо ответил Банан, мысленно, не стесняясь в выражениях, добавив: “Не веришь, падло, иди и сам копайся в останках!”

- Может, кто-нибудь помог ему сорваться? - тихо и неуверенно, так, ни для кого, проговорил водитель.

- Землю ройте, что хотите делайте, а найдите! Не сдох он, чует моё сердце! Не сдох. Не он это!

Подавшись вперёд, он процедил сквозь зубы:

- Ищите, черти. Хоть сожрите друг друга, иначе нам пропадать. Поняли?

- Что искать? Он же...

- Деньги! Хрены тупые! Деньги!

- Где?!

- А мне чихать, где, это теперь ваша задача, раскусить Сашины делишки...

- Да как же...

- Конечно! - брызгая слюной, зло, с издевательским сарказмом, воскликнул шеф. - Где вам до нашего Сашеньки. Это он сообразил, как увести все деньги, кроме ваших карманных. Вот оно, высшее образование, недоумки! Мамки, небось, всех вас заставляли учиться. Да где там, вы и без учёбы умные!

Отдышавшись, продолжил:

- И ещё вот что. Это важно... Не отворачиваться! - рявкнул он на Банана, посмевшего в такую минуту бросить взгляд в сторону от дающего наставления начальства, - Зарубите себе на носу. Никто, никто кроме нас, не должен знать о случившемся. Кому мы нужны без денег. Скажу ещё точнее: кому мы страшны без денег! Это одно. Второе. Узнают, как пить дать узнают, начнут без нас искать этого умника и деньги. И могут ведь обойти. Могут! На кону такой куш!

- Но ведь у нас...

- У нас есть дело, есть недвижимость!..

- Улетит ваша недвижимость к чертям собачьим! Перехватят, как учуют слабину! А уж торговый центр на Садовой…. Чёрт…. Всё! Считай, уплыл! Нам его не ухватить, если в течение двух недель не добудем деньги!

Шеф ругался, язвил; его братия хмуро, еле сдерживаясь, внимала бросаемым в их адрес эпитетам. Если бы не суровая действительность, заключающаяся в потере практически всего их бюджета, за такие слова они давно бы заставили навек замолчать хулителя, но куда уж тут им деваться! Может быть, они вместе с шефом заслужили ещё и не таких слов!

 

III.

 

Звонок в дверь, резкий и продолжительный, заставил Леру вздрогнуть и досадливо сморщиться. Она отложила авторучку в сторону, отодвинула от края стопку тетрадей и встала из-за письменного стола.

Геннадий вызывал в ней всё большее и большее раздражение. Вот и сегодня, прогулял где-то весь вечер, а теперь так нагло трезвонит! Наверняка без меры напился! А денег дома – еле-еле дожить по получки!

- Мерзкий алкоголик. - прошептала она, глубоко втянула в себя воздух и решительно направилась к входной двери.

Поворот замка, и дверь от мощного толчка извне словно сама собой ринулась на Леру. Лера едва успела увернуться, поспешно отступая назад, вглубь прихожей. За порогом, в темноте площадки, виновато улыбаясь и шмыгая сизым носом, высвеченным светом из прихожей, стоял Геночка и не двигался.

- Быстрее входи! Сейчас не лето! - раздражённо сказала Лера. Но так как Геночка мялся и не делал никаких попыток двигаться, голосом, превратившимся в лёд, она приказала:

- Входи, а то закрою!

Геннадий Львович переступил с ноги на ногу, вздохнул, за его плечом кто-то шевельнулся, и по полу площадки что-то металлически звякнуло. Лера перевела взгляд и задохнулась от возмущения. В полутьме площадки рядом с её Геночкой, чуть сзади него, держась за его руку, стоял устрашающего вида собутыльник. Под её взглядом он выдвинулся из-за плеча Геннадия Львовича. Опять что-то звякнуло. Ошеломлённо моргнув глазами, Лера прошептала, обращаясь к мужу:

- С ума сошёл.

Собутыльник, в отличие от её мужа, был раздет. Как её раздражали опустившиеся мужики! Пропить, проворонить одежду – это в такую-то погоду?! Слава Богу, её Геночка ещё не пал так низко! А этот раздетый тип ещё и побит – на посиневшем лице кровавились пренеприятные разводы. В довершение ужасного портрета – плюс к отвратительной окровавленной физиономии бритая почти под ноль массивная голова!

- Но... - после паузы прошептала осипшим голосом Лера, оцепенело взирая на костистый череп, покрытый максимум полутора-миллиметровой щетиной.

Не дождавшись от неё вразумительных слов, эти двое ввалились в ярко освещённую, сияющую чистотой маленькую прихожую. Но ноге у бритоголового, звякая при каждом шаге, болтались, волочась по полу, наручники.

- Лерочка, милая, дело жизни и смерти! - захлопнув за собой дверь, трагическим голосом зашептал Геннадий Львович, опасливо поводя головой назад, на закрытую дверь.

- Вон! - еле слышно, с трудом выговорила Лера, указав ослабевшей рукой на дверь. - Отведи этого... этого... в его дом! Немедленно отведи. Возьми для него какую-нибудь одежду и - вон!

- Лера! - умоляюще произнёс Геннадий Львович, - Это невозможно. И не кричи, пожалуйста, так громко!

- Я кричу? Из-за тебя у меня пропал голос! Как завтра я буду вести уроки? И ты ещё притаскиваешь в дом чёрт знает кого. Посмотри на это страшилище! Я что, должна радоваться таким вот твоим приятелям?!

- Лера, помолчи и выслушай меня, ради бога! - хриплым шёпотом воскликнул её незадачливый муж.

 Бритоголовый отцепился от руки Геннадия Львовича и, опёршись спиной о стену прихожей, молча озирался в квартире. Он сунулся лицом в комнату, служащую то гостиной, то залом, где его взор приковал к себе диван, большой и маняще удобный. Диван, накрытый ковром, выглядел совершенно новым, потому что, несмотря на приличный возраст, никакие дети не прыгали с его спинки на мягкое сиденье, не устраивали на нём баталий, визжащих свалок, да и никакие существа породы кошачьих не точили свои страшные когти о его мягкие бока.

Красивая, холодная Лера рассвирепела. Как он смеет приводить в дом такого грязного, подозрительного и наглого типа; что означает эта железяка на его ноге? Он, Геночка, скоро допьётся до чёртиков! Геннадий Львович пытался отговориться, объяснить, но безуспешно.

- А если бы я приволокла в дом такого... такого... - она никак не могла найти подходящего определения.

 - Заткни её! - вдруг негромко, но властно, рявкнул бритоголовый, уставившись на Леру злыми глазами.

Хозяева квартиры разом замолчали. Геннадий Львович быстрее пришёл в себя - свой шок он пережил на пустыре - и, воспользовавшись молчанием потрясённой и оскорблённой до глубины души супруги, пустился, было, в объяснения, но Лера не стала его слушать.

- Это, это что же такое? - прошептала она.

- Лерочка! - Геннадий Львович заюлил под её взглядом.

- Всё! К чёрту! Где тут у вас можно хотя бы присесть?

Бритоголового передёрнуло крупной дрожью, и он аккуратно сполз по стене вниз и уселся на полу, в очередной раз звякнув наручниками. Геннадий Львович сначала сунулся к нему, потом, заискивающе - к жене. Лера молча развернулась и покинула прихожую, хлопнув дверью, ведущей в маленькую комнату, служащую кабинетом и спальней.

Геннадий Львович обиделся и принялся, как мог, оказывать помощь бритоголовому. Он принёс инструменты. Вдвоём с бритоголовым они освободили его ногу от наручников, содрав на побагровевшей от холода и тесных наручников щиколотке кожу. После чего бритоголовый, не спрашивая разрешения, перебрался на поманивший его с самого первого взгляда диван, а Геннадий Львович ринулся в кухню на поиски аптечки.

Грохот, а вслед за этим звон разбиваемой посуды вырвал Леру из кабинета. Жизнь рушилась -  вот что означал этот звон!

В кухне она застала плачевную картину, полностью соответствующую тому впечатлению, что создал в её воображении этот грохот и звон. Сидя на корточках, Гена собирал с пола дрожащими руками осколки красного стекла. Тут же валялись две жестяные коробки и, врассыпную со стеклом, их содержимое.

- Ну-с, а ваза-то зачем тебе понадобилась?

- Я искал марганцовку. - мрачным голосом произнёс Геннадий Львович, стараясь всеми силами скрыть неуправляемый испуг.

- И где же ты её искал?

- В юбилейной коробке из-под чая.

- Хорошо. А зачем? - сухо осведомилась Лера.

- Промыть рану на лице! - огрызнулся Геннадий Львович, чувствуя одновременно за собой вину за погром и свою правоту. Резная ваза из чешского стекла была всеобщей любимицей, но и помочь попавшему в беду живому существу, рану промыть, обеззаразить - священный долг нормального человека.

Всегда сдержанную Леру опять прорвало. Справедливости ради надо отметить, что она не брала верх громким голосом. Само построение негодующих, изобличительных фраз убивало любое возражение, любые аргументы против. Смысл её речи сводился к одному - к заразе зараза не пристает, а уж если взялся, быстрее промывай этому мерзкому грязному мужику его не менее мерзкую рану и выдворяй его из дома.

Как ей стало плохо! Чужой, подозрительный человек в доме, одно присутствие которого лишает дом уюта и защищённости, а сколько от него грязи?! И где только Генка подцепил этого окольцованного по ноге монстра?! Он же кровью перепачкает их последние приличные вещи, а ещё хуже, вдруг с ним случится что-нибудь ... непредвиденное?

Она предложила мужу, как промоет рану, надеть на этого типа старую зимнюю куртку. Куртка ему вполне подойдёт, а Геночке уже ни к чему.

- На животе не сойдется! - язвительно уточнила Лера. - Залепляй ему рану и - вон!

- Нет! - в отчаянии прошептал Геннадий Львович, пугливо оглянувшись в сторону занавешенного окна. - Это невозможно.

- Почему? - возмутилась Лера.

- Нас убьют.

- Что?!

- Убьют. Вот что! Лерка, это не шутка, говорю тебе! - зашептал Геннадий Львович, приблизив свое лицо к лицу жены. Она сморщилась, уловив запах едкого перегара, и отвернула лицо в сторону.

Едва не уткнувшись ей губами в ухо, он сбивчиво, но толково обрисовал ситуацию.

- Так это бандит. - ровным голосом, словно соглашаясь с чем-то, может быть со своими неясными ощущениями от увиденного, прошептала Лера.

- Ну, нет. Ну что ты! Нет же!

- Генка, ты дурак! - рассердилась Лера. - Почему нет? Ты только пошевели хоть чуть-чуть мозгами, горе ты моё, господи!

- Лерочка, он не бандит, он наверняка из этих, их новых русских. Из воротил, ну, не из самых таких..., но всё-таки! Может, они не поделили что-нибудь... Да, он из крутых. - убеждённо произнёс Геннадий Львович. Он нервно пожал плечами и всё так же шёпотом повторил. - Он крутой. Я думаю, что так.

- Милый мой! Крутой, бандит, новый русский - это одно и то же. Недотёпа, зачем ты его притащил сюда? Делай что хочешь, но у нас дома он не должен оставаться.

- Лерочка, ну не надо так давить на меня. Ничего уже не переделаешь. Хочешь, тресни меня, а? Но мы влипли, тем более, если ты считаешь, что это бандит...

- Новый русский не лучше. - вставила Лера.

- И теперь нам надо думать, как вывернуться, чтобы никто ничего не узнал. Да и не могу я не помочь попавшему в беду человеку! К тому же он сказал, что заплатит!

- Так вот ты на что клюнул!

- Ни на что я не клевал. Он вцепился в меня как клещ!

- Учти, Генка, не нужны мне его деньги! Мне нужна моя и без того не очень сладкая жизнь!

- Бесплатно с ним будешь возиться?

- Я вообще не буду с ним возиться - ни платно, ни бесплатно!

Она оттолкнула мужа и развернулась, чтобы уйти. Геннадий Львович схватил её за руку.

- Но, Лера! - с неприятными плаксивыми интонациями затянул Геннадий Львович. - Ты же добрый, жалостливый человек. Тебя все собаки в округе знают и любят. И даже кошки!

- О! Спасибо! И даже кошки! Но заметь - на улице, а не дома. Уличные звери, понятно? Но этот твой тип не собака и не кошка. Это безжалостный, беспринципный хищник! Наверняка из тех, кто с удовольствием давит машиной и кошек и собак!

- Ну, у тебя и фантазия! Т