Специалист по древней литературе
День обещал быть обычным, каких в 2098 году много: санитарная капсула, питательные таблетки, термокомбинезон на тело, респиратор на лицо — и вперёд, на поиски работы. Любой. Пищевые таблетки стоят копейки, но хотелось настоящей еды. Нет, я не голодал, но почему-то всегда чувствовал себя голодным.
Наметил пройтись по нескольким адресам, мимоходом подумав, что с профессией не угадал: кому сейчас нужны специалисты по древней литературе? Небо над Городом чёрное, синоптики предостерегают от кислотных дождей. На улицах не протолкнуться из-за транспорта, на тротуарах из-за людей. Голографическая реклама всплывает через каждые полтора-два метра, к ней привыкаешь с детства: перепутать пышущих здоровьем фантомных мужчин и женщин с настоящими людьми невозможно. Настоящие люди в противогазах и респираторах, в защитной одежде. Признаюсь, меня эти фантомы раздражают, особенно, когда предлагают что-то не по карману, но очень нужное. Или суют в лицо голограмму вещи, о которой мечтал. А мечтал я о многом!
Не ждал ничего хорошего от этого дня, но всего не предугадаешь, и звонок Олега несколько удивил.
— Адам, дуй ко мне! Быстро!
— С чего вдруг? — Проворчал я, жалея, что отмахнуться от его самодовольного лица так же, как от голограмм, не получится: чипы вживлялись при рождении и до самой смерти изображение каждого, кто желал поговорить, всплывало где-то внутри черепной коробки. Каждый человек всегда виден, слышен, ясен. Я бы проигнорировал звонок, но он сказал волшебное слово:
— Работа!
И всё, через полчаса я в офисе крупнейшей фирмы по производству игр, в кабинете Олега Мизинцева, ведущего программиста. Он с профессией угадал, о чём говорили и новые ботинки с киберпрыжком, виртуальный дисплей, плавающий за ним по кабинету, и небрежно брошенная на спинку стула тончайшая защитная маска с микрофильтрами воздуха — прозрачная! Когда он назвал сумму гонорара за консультацию, я тут же решил, что куплю себе такую же.
— Ты снимай свой намордник, у нас воздух кондиционированный, — Олег щёлкнул по клапану респиратора и я невольно дёрнул головой. Он пренебрежительно фыркнул:
— Тебе крупно повезло, что мы учились вместе. Заметь, если тестирование пройдёт отлично, то должность консультанта введут в штат, а это всё!
«Всё» включало в себя пожизненный контракт, неограниченный кредит, любые товары и услуги из миллионов наименований, медицину такого уровня, что продолжительность жизни увеличится в два раза, и гарантированную старость, до которой в наше время доживают немногие.
— Тут я почему тебя выбрал из толпы желающих? Во-первых, нужен специалист именно по древней литературе. И не абы какой, а повёрнутый на теме. Во-вторых, сама тема возникла именно благодаря тебе.
— ???
— Не делай круглые глаза, просто я как-то подумал о тебе и мне пришла идея. Не буду утомлять описанием, всё равно ничего не поймёшь. Если в двух словах, то я синтезировал искусственный интеллект, так же как ты, повёрнутый на книгах. Фишка в том, что интеллект считывает матрицу игрока и встраивает её в литературное произведение. Эффект присутствия полный, сам проверял.
— Если ты уже был там, то зачем я нужен?
Олег смутился:
— Понимаешь, этот... гм... виртуальный шутник подсунул мне стишок «Наша Таня громко плачет». И я семнадцать раз был мячиком. Семнадцать! О, дружище, ты не представляешь, что такое детские слёзы! Я готов был вывернуться наизнанку, чтобы прекратить это. Что-то не получилось, а понять, что именно, не могу. По замыслу потребитель становится участником любого литературного произведения и меняет его по своему желанию. Фактически универсальный продукт, не надо писать кучу сценариев, моделировать множество сюжетов — всё в одном флаконе.
Он подкинул на ладони голубой кристалл.
— Здесь всё. Сейчас вставлю его в устройство, наберу номер твоего чипа — и ты в книге. В любой. Можно по твоему желанию, можно в случайном порядке. — Он вставил в гнездо кристалл, поколдовал на дисплее. — Сам выберешь?
— Давай случайный порядок, — вяло отозвался я, всё ещё не веря в реальность происходящего.
— Устроился? — Я выглянул из-за спинки кресла и кивнул. — Приступаем. Итак, что мы тут выловили? Ого, старина Гомер, нетленная «Одиссея» в переводе Василия Жуковского.
— И что, мне все двадцать лет с Одиссеем плавать?
— На твоё усмотрение, и потом, сколько бы ты не провёл там, здесь пройдут минуты. Вопрос времени я просчитал гениально! Итак, три... два... один... Поплыли!
Пронзительно яркий и в тоже время мягкий свет подхватил и понёс, будто по тоннелю. Мир изменился. Сознание перенеслось в игровое поле.
Выпал из тоннеля в густой, напоенный ароматами, воздух, в двадцати метрах над землёй. Внизу трава, налита соком и свежа. Сглотнул слюну, почему-то очень хотелось есть. Одёрнул себя: какая еда? Я в истории про Одиссея, эдаким гордым орлом парю долинкой. Неподалёку ровные квадратики полей и ухоженный, словно игрушечный, домик. Дальше ровные ряды деревьев. Не очень похоже на Древнюю Грецию. Интересно, какой эпизод мне достался? Не хотелось бы сразу столкнуться с циклопом или листригонами.
Выбрал ложбинку, где, как мне показалось, трава выше и гуще. Хорошо бы упасть именно туда. Отвлёкся, пропустив сам момент приземления. Вздохнув, решил позволить себе минутку отдыха. Тепло, тихо, тянет вздремнуть, но какая-то деталь, которой сразу не придал значения, мешает расслабиться.
Приоткрыл глаза: надо мной колышется белая полусфера. «Это что, мой живот?!»... Ужаснулся. Это была последняя эмоция, испытанная мной. Последняя нормальная эмоция...
В желудке зажгло, будто туда влили ведро расплавленного свинца, рот наполнился слюной. Захотелось есть, так сильно, что из глаз брызнули слёзы.
Пошарил рукой, выдернул пучок травы, впился в него зубами и, захлёбываясь слюной, начал жевать. Дальше руки уже действовали сами по себе, выдирали траву и засовывали в рот. Я радовался. Радовался как ребёнок, жевал, не обращая внимания на комки земли, прилипшие к корням.
Скоро обнаружил, что лежу в кругу тёмной земли. Надо бы подвинуться, но сил нет даже для того, чтобы проползти несколько метров — на новую полянку.
Где-то, глубоко-глубоко во мне, кричало неизвестное существо. Оно требовало встать, предупреждало об опасности. Тут же забыл о нём.
Мне хотелось есть, но лень, всепоглощающая лень, не давала даже пошевелить пальцами. Заплакал. Мне нужна еда, но я не могу встать, не могу справиться с ленью. Она тоже приятна. Вот так лежать всегда и не шевелиться.
Голод оказался сильнее. Перевернулся, встал на четвереньки, пополз, утрамбовывая землю животом, но трава отодвигалась. Я заплакал.
Я...
Что такое «Я»?
Ответа не было. Что-то в животе нашёптывало: ты — голод, голод, голод... Другой голос, мягкий и вкрадчивый, перебивая рычание желудка, шептал: ты лень... лень...
И тут ноздри защекотал удивительный запах. Вспомнил! Хлеб, так пахнет хлеб!
С трудом поднял голову — несколько подбородков, колтыхаясь, потёрлись один о другой. Больно. Захотелось снова заплакать, но желудок взревел.
— Дай... — сказал скрипучим голосом, не отводя взгляда от куска хлеба, зажатого в ладонях сухонькой старушки.
Она такая чистенькая, опрятная. Белое платье, тёмный фартук. Рукава засучены до локтей, руки жилистые, натруженные. Лицо спокойное, седые, коротко подстриженные волосы вьются над высоким, морщинистым лбом.
— Дай...
— Возьми, — ответила женщина.
С трудом протащил тело ещё полметра, но вредная бабка стояла гораздо дальше, до неё ползти и ползти. Она всё так же протягивала хлеб и круглое, словно луна, лицо, было печальным. Кажется, она жалела меня.
— Возьми, — уже строже повторила старуха. Тонкие, седые брови сошлись в грозную линию, жалость в глазах пропала, из голоса исчезли мягкие нотки. — Возьми! — Приказала она.
Взвыл. Упёрся руками в землю и, пошатываясь, встал. Тело отказывалось повиноваться. Я готов был рухнуть на землю, но старуха манила меня хлебом, а трава, только что лежавшая зелёным ковром, исчезла.
Желудок рыкнул, заставив лень юркнуть куда-то вглубь и затаиться.
Сделал ещё шаг — хлеб в руках женщины манил, я чувствовал его пьянящий, тёплый аромат. Когда-то я уже ел это, я помнил все оттенки вкуса.
— Возьми, — будто заведённая, повторяла старушка.
Шаг, ещё один, ещё, но никак не удавалось приблизиться. Она будто отплывала от меня. Разозлившись, пошёл быстрее, почти побежал. Рванулся вперёд... и попал в самый настоящий загон, в таких держат скотину. Старушка осталась по ту сторону изгороди. Стояла и отщипывала от лепёшки маленькие кусочки, ела их, тщательно прожёвывая каждый. Смотрел, не в силах даже заплакать. Она обманула, и всё что мне оставалось, это наблюдать, как круглый хлеб превращается в руках старухи в тонкую, похожую на нарождающийся месяц, горбушку.
— Оглянись, — сказала старая женщина и, повернувшись, пошла к маленькому домику с плоской крышей.
Оглянулся — о счастье! — корыто, полное еды.
Радостно взревел желудок. Не стал сопротивляться — рухнул на живот, подполз и выудил из густой массы большой, мягкий овощ.
Корыто опустело. Перекатился на спину, чувствуя кожей жесткую солому. Раскинув руки, посмотрел вверх. Надо мной висела луна, так похожая на круглую лепёшку. Я сыт, я лежу на удобной подстилке, я счастлив, но луна...
Луна так похожа на круглый хлеб, что вдруг понял: даже самая маленькая крошечка этой лепёшки дала бы больше сытости, чем полное корыто скотской еды. Посмотрел на большую, жёлтую луну и заплакал. В соседнем загоне повизгивали свиньи, сочувствуя, подвывала невидимая с моего места собака.
Кто я?
Спал беспокойно. Снились воины, скрежет бронзовых мечей, печальный, заунывный плач пленников — и огромные паруса, наполненные ветром. Они несли корабль к далёкому дому...
Проснулся от голода. Съел бы жёсткую солому, что служила постилкой, но мне не дали. Большая птица слетела с ограды и больно клюнула в макушку, стоило только потянуться к еде.
— Проснулся, малыш? — Ласково сказала хозяйка, кивая в сторону домика. Там, под навесом, накрытый стол: булькающее в пряном соусе мясо, видимо, только снятое с огня; зажаренный целиком поросёнок — его корочка — нежная и хрустящая, манила пряным ароматом; хлеб, такой пышный и румяный; фрукты и овощи.
Встал на ноги, шатаясь, подошёл к изгороди. Слабыми руками вцепился в край прутьев и с опаской посмотрел на птицу. Птица встрепенулась, что-то брезгливо проскрежетав.
— Малыш хочет кушать? — Спросила тюремщица, будто сама не понимала. — Выходи.
Большое тело протестовало, когда протискивался в узкий проход, захотелось вернуться назад, в загон — там оставалось много жесткой соломы, но стоило только подумать об этом, как птица встрепенулась, взмахнула крыльями и, перебирая лапами по прутьям, стала быстро приближаться ко мне.
Испугавшись, пробкой вылетел из загона и, стараясь быстрее переставлять ноги, понёсся к столу. Мимоходом отметил, что яблони ломятся от сочных плодов, что виноградные грозди налиты красной кровью будущего вина, что около домика старухи шикарный огород, засаженный чем-то, наверняка, вкусным.
— Малыш, — все так же ласково сказала старая женщина, подавая мне лопату, — ещё никто не получал от Цирцеи еду, не заработав её.
Желудок скрутило, глаза налились кровью, сердце охватила ярость. Кругом столько всего, но злая старуха решила поиздеваться надо мной!
Я кинулся на хозяйку, птица — на меня. Клевала макушку, плечи, выдирала клочья волос и кожи.
— Ну, всё, хватит, — сказала Цирцея. Пернатая хищница взлетела на ветку ближайшего дерева и принялась чистить перья.
— Малыш, чтобы получить еду, ты должен вскопать поле, — она махнула рукой в сторону пустыря.
Злобно глянув на крылатую надзирательницу, взял неподъёмную лопату — показалось, что весит, по меньшей мере, тонну — и обречено поплёлся к полю. Дошёл до него, когда солнце стояло в зените, прожигая лучами разодранную макушку. Солёный пот, попадая в раны, делал мучения невыносимыми.
И этот проклятый голод!
Скосил глаза на яблони, но там уже обосновалась пернатая мучительница, готовая в любой момент кинуться на защиту хозяйского добра.
Желудок выл, требуя пищи. Стоило только подумать о еде, как птица заклекотала. Я разозлился. Разозлился на птицу, на рычащий желудок, на вредную старуху и с ненавистью вонзил в твёрдую землю лопату. Снова подставлять макушку и плечи под острые, словно лезвия ножей, когти, не хотелось. Пришлось смириться. Вскопаю поле — и старуха накормит меня!
Заметил, что земля сверху покрыта твёрдой коркой, которую невероятно трудно пробить, но стоит только поддеть, как рассыпается, словно пух. Вдруг понял, что стал думать о чём-то ещё, кроме еды. Вывернул пласт земли. И ещё один...
Последний раз вонзил лопату в землю, и закричал:
— Всё! Я вскопал поле, дай мне еду!
Передо мной появилась Цирцея.
— Оглянись, — приказала она.
Послушно оглянулся: жёсткая, покрытая потрескавшейся коркой, земля.
— Как так, я вскопал поле... — всхлипнул, умоляюще глядя на старуху.
— Значит, ты неправильно вскопал его, — Цирцея грустно вздохнула, — может, завтра поймёшь, как надо возделывать землю...
— А еда? — У меня не осталось ничего — ни агрессии, ни злости, даже голод, казалось, поутих. На душе было странно и, как-то по-детски, обидно.
— Нет работы, нет еды, — равнодушно ответила старуха.
Рухнув на землю, заплакал. Наверное, всё-таки, от обиды. Надо мной кружила птица. Твёрдо решил, что до утра хищница останется без развлечений. Я не доставлю удовольствия агрессивной твари, и просто буду спать.
Но сон не шёл. Я плакал, слёзы оставляли солёные дорожки на грязных щеках, и не было сил утереть их. Морщил лоб, мучительно пытаясь вспомнить, кто я такой и что же со мной случилось? Ведь я не всегда был таким.
Брызнули слёзы. Желудок, было притихший, снова взревел, но я не отреагировал, и рёв прекратился. Вместо этого послышался тоненький, щенячий скулёж утробы, смирившейся с отсутствием пищи. Меня не интересовала еда, меня не интересовало ничего, кроме одного-единственного вопроса:
Кто я?
— Кто Я?!!
Казалось, крик сметёт фруктовые сады, по камешкам разнесёт дом, вырвет траву на холмах и закружит всё это смерчем! Но на самом деле с губ не сорвалось ни звука.
А правда, кто я такой?..
И вдруг все события, что произошли в жизни, поплыли перед глазами. Смотрел в глубину этих событий и вглубь себя — просто смотрел, не оценивая, не отвергая, не принимая, и не сопротивляясь.
Я вспомнил, кто я...
Адам... Адам Иванович Чернов. Вспомнил Олега, его кабинет и новую игру. Одиссея Гомера. Меня угораздило попасть в гости к Цирцее, правда, здесь она седая старушка, но Цирцея — грозная волшебница, превращающая человека в то животное, которое соответствует его сущности. И предстаёт в том виде, который созвучен душе «гостя», так что ничего странного. Что там Олег говорил об изменении сюжета? Что пользователь сам меняет его в любую сторону? Что-то не то, какой-то сбой. Тут, скорее, сюжет меняет игрока, перестраивая его психику, встраивая в игру. И я — увы — в этой истории не хитроумный Одиссей. Что делать? Ждать спасателей? Выбираться самому? Интересно, а что случится, если игрок застрянет на каком-то этапе повествования? Вспомнив загон, похолодел: кем были свиньи и остальные животные на этой странной ферме?..
Проснулся от голода. Светало. На востоке тёмное небо украшала золотистая полоса восхода. В животе привычно взревело, но я шикнул и желудок, словно побитый пёс, тихонечко заскулил.
Я — Адам, Адам Чернов, и я обязательно вскопаю это проклятое поле!
Лопата, казалось, стала легче, и первые пласты земли выворачивал почти весело. Голод по-прежнему не утихал, но я терпел. Поле небольшое. К обеду оно будет перепахано так, словно по нему прогнали стадо свиней! Поморщился — метафора явно не удалась, очень уж походила на издёвку.
Выворачивая пласты земли, механическими движениями поднимая и опуская лопату, я вскопал поле. К обеду, как и обещал самому себе.
Оглянулся — за мной непаханая целина. Со злостью отшвырнул инструмент. Всё та же твёрдая, засохшая корка, сухая, в трещинах. В чём здесь загадка, где подвох?!
Воспользовавшись минутной растерянностью, желудок победно взревел и погнал меня к отяжелевшим обильным урожаем яблоням. Подлая птица, будто только и ждала этого! Камнем свалилась откуда-то с небес, но я развернулся и, понурив голову, поплёлся обратно — к ненавистной лопате.
Старуха возилась у печи. На столе прибавлялось яств, да таких, что мне и присниться не могли.
До вечера вскопал заколдованное поле ещё три раза — и с тем же результатом. Мог бы вскопать ещё пару раз, но увидеть снова заскорузлую корку там, где только что была мягкая, словно пух, земля, было выше моих сил. Дрожащими руками вонзил лопату в землю, и рухнул рядом.
Проснулся полный решимости вскопать поле. Снова и снова со злостью вонзал лезвие в землю. В страхе оглядывался, посмотреть, не превратилась ли пашня в прежний, похожий на коросту, пустырь? Когда перестал думать — не заметил. Просто наступил момент внутренней тишины, в которую извне не пробивалось ни звука. Я просто копал землю. Потом, словно вынырнув, понял, что наслаждаюсь процессом. И не удивился. Не знаю, почему, но не удивился. Всё казалось правильным. Вонзал лопату в землю, поднимал вверх, стараясь захватить побольше, опрокидывал, разбивал, протирал руками комки — почва была нежной на ощупь. Вытаскивал корни прошлогодней травы и откидывал на межу. К обеду работа была закончена.
Вспомнив, что давно не оглядывался, похолодел. Медленно, страшась увидеть вчерашнюю картину, повернулся и замер: поле сверкало изумрудной зеленью. Сердце запело. Смотри-ка, тело ломит, колени дрожат, а оно поёт! Усмехнувшись, подумал о том, что по-прежнему голоден. Не заметил, когда подошла старуха.
— Хорошее поле, — она солнечно улыбнулась. — Пойдём, накормлю за хорошую работу. По-человечески накормлю!..
Когда открыл глаза, во рту ещё чувствовался вкус хлеба, которым угостила Цирцея. Олег, сгорая от нетерпения, тряс меня за плечи:
— Ну? Ну как?! Да говори уже, Адам, не молчи!
— Долго я там был?
— Минут пять. Теперь вот ещё пять минут сидишь и улыбаешься. Как тема? Можно начинать широкое тестирование?
— У меня вопрос: скажи, что случилось в семнадцатый раз? Когда ты был мячиком?
— Да что случилось? Я как представил, что она сейчас снова заплачет, мне так плохо стало. Не знаю, как извернулся в полёте — заметь, я был мячом, законы физики, траектория полёта, и всё такое — но получилось. Упал на травку рядом. Девочка засмеялась. Кажется, я больше неё радовался.
— Так я и думал. Для искусственного интеллекта нет главных и второстепенных героев, все персонажи для него — главные. Это первое. Второе: он ещё... даже не знаю, правомерно ли будет такое сравнение, но... он ещё маленький, его учить надо. Ему не нравилось, что девочка плакала, что ей было больно. Вот ты и прыгал красным мячиком, пока не исправил ситуацию. А я порадовал Цирцею тем, что остался человеком. Боюсь, что создавая искусственный интеллект, ты заложил в него своё отвращение к негативу, к любым тяжёлым эмоциям, к переживаниям. А литература — это в первую очередь переживание, проживание темы. До слёз, до вывернутой наизнанку души. До катарсиса. И ещё, Олег: я знал, что ты гений, но не представлял, какого уровня!
Он расцвёл, а я, глядя на него, подумал, что вряд ли ещё раз рискну сунуться в игру.
Или рискну?..